Я непременно хотел бы описать все эти уголки Токио: не только Догэндзака или Сироганэ, но и улицы Футю, Омэ, тракт Накахара, тракт в Сэтагая – все места, где город вторгается в леса и поля, все эти городские улочки и почтовые станции, место, где жизнь человека сочетается с жизнью дикой природы и пейзаж являет собой совершенно особое зрелище; разве не удивительно, что они будят во мне вдохновение, которое охватывает меня целиком и полностью? Почему такие места вызывают у нас подобные чувства? Пожалуй, я мог бы ответить на этот вопрос. Вероятно, дело в том, что когда ты наблюдаешь за людьми в предместьях, у тебя создается ощущение, что ты видишь картину всего общества в мелком масштабе. Иными словами, тебе кажется, что перед тобой всегда прячутся две-три истории, которые возбудят интерес и городского, и сельского жителя, маленькие истории, печальные или же неудержимо смешные. Особенность этих мест, полагаю, и в том, что и налет городской жизни, и следы жизни деревенской равномерно смешиваются здесь воедино.

Смотри, вот свернулась клубком одноглазая собака. Пожалуй, имя этой собаки известно всему предместью, но и только.

Смотри, вон там маленькая закусочная. За сёдзи силуэт женщины, которая кричит что-то дрожащим голосом: то ли плачет, то ли смеется. На улице уже сгустилась темнота и пахнет не то дымом, не то землей. Мимо друг за другом проезжают две или три телеги, и грохот этих пустых телег бьет по ушам и сразу затихает, но, едва стихнув, раздается снова.[15]

Смотри, вон возле кузницы стоят две вьючные лошади, а рядом в их тени о чем-то тихо переговариваются двое или трое мужчин. На наковальне лежит раскаленная докрасна подкова, искры рассекают ночную тьму, долетая до самой дороги. Один из беседующих смеется над чем-то. Луна повисла над кронами дубов за домами, и крыши на противоположной стороне улицы белеют в ночи.

От масляного фонаря поднимается черный жирный дым, и в это время мимо с криками пробегает десяток с лишним человек: и деревенских, и городских. Тут и там выставлены рядами кучи самых разных овощей. Здесь маленький рынок, где торгуют овощами и рисом.

Можно подумать, что сразу же после заката дома погружаются в сон, но кое-где за сёдзи виднеется огонь и до двух часов ночи. От лачуги за цирюльней до самой улицы доносится мычание коровы, старик – торговец натто, живущий рядом с кабаком, – каждый день ранним утром выходит из дома и, хрипло выкрикивая: «Натто! Натто!», – уходит в город. Летние ночи коротки: не успел оглянуться, как уже светает, и мимо проезжают груженые телеги. Они бесконечно стучат и грохочут. В девять-десять утра высоко в кронах деревьев, виднеющихся за домами, начинают стрекотать цикады. Становится все жарче и жарче. В воздухе стоят пыль и песок, поднятые лошадиными копытами и тележными колесами. Стая мух летает по всей улице: от дома к дому, от лошади к лошади.

И все же, когда раздается приглушенный полуденный выстрел, где-то вдалеке в небе над столицей слышится свист парового гудка.