У меня нет никаких возражений против мнения, которое я привел выше. Более того, соглашусь, что я уделил недостаточно внимания предместьям, хотя и сам задумывался о них. Причислять столичные предместья к Мусасино, может быть, немного необычно, но на самом деле ничего странного в этом нет: все равно что, рисуя море, рисовать и прибой. Но я решил оставить это напоследок и в продолжение темы прогулки на плотине в Коганэи для начала рассказать о реках Мусасино.

Первая из рек – Тамагава, вторая – Сумидагава, и, разумеется, я хотел бы многое написать об обеих, но и это я приберегу для другого раза и сосредоточусь на остальных реках, которые протекают по равнине.

Одна из них – река в Коганэи. Она протекает через токийские предместья Сэндагая, Ёёги, Цунохадзу и прочие деревни до Синдзюку, где становится каналом Ёцуя. Беря начало из прудов Инокасира и Дзэнфуку, она становится водохранилищем Канда. Далее она протекает по окрестностям Мэгуро до Хинкай. Протекая через Сибуя, она выходит к Канасуги. Кроме того, она дотягивается и до множества безымянных речек и мелких прудов, и, если посмотреть на всю эту картину целиком, в ней обнаружится своя особенная прелесть: не обходя своей любовью ни равнины, ни возвышенности Мусасино, она ныряет в рощи, пересекает поля, то прячется, то открывается взгляду, изгибается во все стороны (не считая района Коганэи), – и этого очарования, которого она полна во всякое время года, достаточно, чтобы тронуть наши сердца. Я сам вырос в горных краях и привык к тому, что река должна быть довольно широкой, а вода в ней – прозрачной, поэтому реки Мусасино, кроме Тамагавы, довольно мутные, оставляли у меня неприятное чувство, но постепенно я привык и начал думать, что немного мутный поток даже подходит к равнинному пейзажу.

Помню, однажды, четыре-пять лет назад летним вечером мы с другом отправились погулять по окрестностям. Было около восьми часов, когда мы шли по одному из мостов в верховье водохранилища Канда. Вечер выдался ясный, лунный, дул свежий ветер, поля и деревья были словно окутаны белым полупрозрачным шелком – словом, прекрасный вечер. На мосту стояли четверо или пятеро деревенских; прислонившись к перилам, они обсуждали что-то, смеялись и пели. Среди них был один старик, который все время вмешивался то в разговор молодых, то в пение. Луна светила ярко, и перед нами словно разворачивалась сцена из пасторали, вписанная в овальную раму, – такой был вид. Мы тоже примешались к этой картине, прислонившись к перилам и любуясь луной, которая отчетливо отражалась в плавно текущей воде. Над самой ее поверхностью кружила мошкара, оставляя тонкие круги, от которых казалось, что на поверхности луны остаются мелкие морщинки. Река то, изгибаясь, вытекала из леса, то, описав полукруг, опять скрывалась в лесу. Рассеянный кронами деревьев лунный свет мерцал на водной глади. На четыре или пять сяку над водой сгущалась туманная дымка.

Был сезон дайкона, и, бродя по окрестностям, мы тут и там видели, как крестьяне отмывают его от земли по берегам ручейков.