Николай Александрович Беляев влился в коллектив юридического факультета Ленинградского университета в 1954 г., когда Ленинградский юридический институт им. М. И. Калинина, который Николай Александрович окончил и в котором проходил научную подготовку в аспирантуре, был присоединен к Университету, носившему тогда имя А. А. Жданова.
Знакомство с Николаем Александровичем, правда чисто визуальное, произошло несколькими годами раньше на обсуждении монографии Арона Наумовича Трайнина «Учение о составе преступления», опубликованной в 1951 г. Обсуждение происходило в Петровском зале Университета (по-видимому, потому, что по соседству, в том же главном здании Университета размещался тогда юридический факультет). Николай Александрович принимал участие в обсуждении. Не помню, что он говорил и какие позиции отстаивал, но на меня произвело впечатление, что в дискуссии на равных участвовал совсем молодой человек, как мне показалось – мой ровесник, который выглядел даже моложе тех лет, которые я ему давал. Лишь впоследствии я узнал, что за плечами у Николая Александровича была Отечественная война, причем он не ошивался при штабах и в тыловых частях, а находился, как теперь говорят, в самых горячих точках – в полковой разведке. Его не раз забрасывали с рацией в тыл врага. Легко представить, какова была бы его участь, если бы он был обнаружен. Ратный подвиг Николая Александровича не единожды отмечен солдатскими медалями «За отвагу» и другими боевыми наградами. Далеко не каждый может записать это в свой актив.
Много лет спустя я обратился к Николаю Александровичу со стихами, в которых были следующие строки:
Один из немногих мужчин факультета.
К тебе обращаюсь со словом привета!
Высокая стойкость, отвага и честь —
В тебе это сызмальства было и есть!
Объединение коллектива института с коллективом факультета происходило, хотя и не всегда гладко, но сравнительно мирно. Это во многом объясняется тем, что тон задавали фронтовики, ставшие впоследствии выдающимися учеными – такие как А. С. Пашков, В. Д. Сорокин, Н. А. Беляев, С. А. Малинин, а деканом объединенного факультета был утвержден подлинный русский интеллигент, человек редких душевных качеств Борис Борисович Черепахин, незадолго до этого переведенный из Свердловска в Ленинград и возглавивший в институте, а затем и в Университете кафедру гражданского права. Б. Б. Черепахин был выдающимся ученым. Отнюдь не случайно, что его труды о частном и публичном праве, о правопреемстве, об исковой давности и другие оказались востребованными через много десятилетий после того, как были впервые опубликованы[144].
Николай Александрович с первых же шагов работы в Университете зарекомендовал себя и как пытливый молодой ученый, и как активный общественный деятель, занимавший четкие гражданские позиции, но не рубивший с плеча, не державший камня за пазухой, доброжелательно относившийся и к тем, с кем не раз схватывался в нешуточных научных и иных спорах.
Хотя наши научные интересы были достаточно далеки, они иногда и соприкасались. Первая монография Николая Александровича была посвящена предмету исправительно-трудового права. Она вышла в свет вскоре после опубликования моей книги «К теории правоотношения». Меня поразило, сколь пристальное внимание (быть может, и не вполне заслуженное) уделил Николай Александрович в монографии моей книге.
Гражданские и научные позиции Николая Александровича подверглись нелегкому испытанию в первой половине шестидесятых годов, которые вошли в историю как хрущевская оттепель. Впрочем, эта оттепель часто сопровождалась заморозками. Под эгидой кафедры уголовного права, которую возглавлял в то время учитель Николая Александровича профессор Михаил Давидович Шаргородский, на факультете проводилась широкомасштабная конференция по уголовному праву и криминологии. Активное участие в ней приняли не только ученые и практические работники всех республик Советского Союза, но и зарубежные представители, причем стран как социалистического лагеря, так и Запада, в том числе США. С головным докладом на конференции выступил М. Д. Шаргородский, который критиковал Верховный Суд Союза ССР за то, что он становится иногда на путь правотворчества, т. е. присваивает несвойственные ему функции. Масла в огонь подлили зарубежные участники конференции, в том числе американский профессор Липсон, советник тогдашнего Президента США по юридическим вопросам. Они с удовлетворением отметили сближение идеологических позиций советских и американских юристов.
Не берусь судить, сделали ли они это из добрых побуждений или чтобы насолить своим давним оппонентам.
Все это, вместе взятое, вызвало острую негативную реакцию части присутствовавших на конференции судебных работников, которые восприняли происходящее как своего рода идеологическое разоружение. Директивные органы (так называли тогда партийные органы) отреагировали на это незамедлительно. На факультет зачастили комиссии в поисках идеологической заразы для последующего ее искоренения. Факультет попал в опалу, и ему надолго было запрещено проводить какие бы то ни было конференции. М. Д. Шаргородский был снят с постов заведующего кафедрой уголовного права и главного редактора журнала «Правоведение», а тогда еще молодой доцент А. И. Королев – с поста декана факультета.
Вопросы, связанные с проведением «крамольной» конференции и приглашением на нее иностранных участников (кто разрешил?!), рассматривались на секретариате ЦК КПСС, куда был вызван М. Д. Шаргородский. По партийной линии он получил взыскание, причем более строгие санкции не последовали благодаря умеренной (по тем временам) позиции Л. И. Брежнева, который вел заседание секретариата ЦК КПСС.
В то же время на факультете нашлись горячие головы, которые считали, что нужно держаться до конца, не признавая выдвинутых против факультета действительно надуманных обвинений. Другие, в их числе Н. С. Алексеев и Н. А. Беляев, занимали более взвешенные позиции, усматривая основную задачу в том, чтобы как можно скорее вывести факультет из-под огня, освободиться от назойливых комиссий, восстановить в коллективе нормальный рабочий ритм. Время показало, что именно они оказались правы. Во всяком случае, уподобляться теленку, который бодается с дубом, не следовало.
Н. С. Алексеев занял пост главного редактора журнала «Правоведение» и успешно продолжил дело своего предшественника. Н. А. Беляев вскорости возглавил кафедру уголовного права и сумел сплотить ее коллектив воедино независимо от того, как каждый из членов кафедры оценивал имевшие место на факультете прискорбные события. Достойное место в этом коллективе по-прежнему до конца своих дней занимал М. Д. Шаргородский. Под руководством М. Д. Шаргородского и Н. А. Беляева кафедрой был подготовлен и издан фундаментальный коллективный труд – пятитомный курс уголовного права, который можно рассматривать как памятник кафедре в целом и двум ее выдающимся руководителям. В отношении к Учителю – трепетном и в то же время лишенном подобострастия, а когда нужно – и взыскательном – отчетливо запечатлены присущие Н. А. Беляеву лучшие качества ученого, человека, гражданина, патриота своей Родины, без какой бы то ни было чванливости и национальной ограниченности. Кафедру Николай Александрович достойно возглавлял не один десяток лет, с открытым сердцем сотрудничая со всеми членами кафедры, в том числе и с теми, кто в свое время без энтузиазма воспринял, что именно Беляев стал преемником Шаргородского на посту заведующего кафедрой. Ко всем он приходил на помощь в самые трудные периоды их жизни, не отворачиваясь от них и тогда, когда они где-то оступались.
Через несколько лет я непосредственно ощутил, какой крупной личностью является Н. А. Беляев. В шестидесятые годы мы вступили в период кодификации основных отраслей законодательства – гражданского, уголовного, процессуального и других. В области гражданского законодательства это выразилось в принятии в 1961 г. Основ гражданского законодательства, а в дальнейшем на базе Основ – гражданских кодексов союзных республик (в их числе ГК РСФСР 1964 г.). В то время я активно сотрудничал с О. С. Иоффе, что выразилось главным образом в написании ряда работ, относящихся к творческому наследию академика А. В. Венедиктова (совместно с нашим учителем В. К. Райхером)[145], а также в подготовке научных комментариев к Основам гражданского законодательства и ГК РСФСР. Как бы ни складывались в дальнейшем наши отношения (а они впоследствии полностью разладились), думаю, что даже Иоффе при всей его последующей ко мне неприязни не стал бы отрицать, что в этих работах ни я за него, ни он за меня ничего не писали, как это часто бывает (соавторство наше действительно было раздельным). Если выход книги об Основах гражданского законодательства (а она вышла в 1962 г. двумя изданиями – в Ленинграде и Казани) тогдашние коллеги по кафедре еще кое-как пережили, то подготовку без их участия книги о ГК РСФСР они, правда не все, допустить никак не хотели (хотя к этому времени книга о ГК уже была нами написана и подготовлена к изданию) и развернули против нас самый настоящий крестовый поход.
И вот здесь не могу не вспомнить добрым словом тогдашнего заведующего кафедрой гражданского права, незабвенного Бориса Борисовича Черепахина, который решительно нас поддержал[146], а также Н. А. Беляева, занимавшего в то время пост проректора ЛГУ, в руках которого, по существу, находилась судьба книги.
Хотя его отношения с Иоффе были далеко не безоблачными, Николай Александрович поднялся выше личных обид и зажег для нашей книги зеленый свет. Вскоре она вышла тиражом 35 тыс. экземпляров и, по-видимому, имела читательский успех. Во всяком случае, на нее не так уж редко продолжают ссылаться, а еще чаще используют ее положения без ссылок, что свидетельствует о ее достаточно высоком рейтинге и спустя сорок лет после выхода.
Наконец, не могу забыть об участии Н. А. Беляева и в моей личной судьбе, когда в конце 1976 – начале 1977 гг. мне пришлось на три года покинуть кафедру гражданского права, фундатором которой был мой учитель академик А. В. Венедиктов[147]. К тому времени ни А. В. Венедиктова, ни Б. Б. Черепахина уже не было в живых – они ушли из жизни соответственно в 1959 и 1969 гг. То, что мне удалось тогда выстоять и просто выжить, не разделив судьбы моего безвременно погибшего в 1933 г. отца, во многом является заслугой моих друзей и товарищей, подставивших мне свое плечо. Это Н. С. Алексеев, Н. А. Беляев, В. Г. Даев, Б. В. Дрейшев, Н. Д. Егоров, Б. И. Кожохин, И. Ф. Крылов, К. Е. Ливанцев, В. З. Лукашевич, Н. И. Магид, С. А. Малинин, А. С. Пашков, B. C. Прохоров, В. Ф. Сидорченко, В. К. Райхер, Н. А. Чечина и многие другие. Низкий поклон им за это!
Одну из первых скрипок играл здесь Н. А. Беляев, дружеское участие и теплоту которого я неизменно ощущал. Никогда этого не забуду.
Николай Александрович сделал в науке немало. Он мог бы сделать еще больше, если бы работал только на себя, не затрачивая по крайней мере не меньшую часть своих интеллектуальных ресурсов и общественного темперамента на благо Университета, факультета, кафедры, своих учеников, которых он заботливо пестовал.
Интересная деталь – все, кого я только что назвал, были, кроме В. К. Райхера, членами Коммунистической партии. Но, право же, им не нужно стыдиться ни фронтовых дорог (у кого они были), ни комсомольской юности, ни работы в партийных органах и на административных должностях. Каждый из них мог бы представить такой послужной список, которым можно только гордиться. Если бы в партии в свое время было побольше таких личностей, как Н. А. Беляев и его товарищи, то скольких же страниц, которые не украшают нашу историю, можно было бы избежать. Гораздо больше вопросов возникает к тем, кто, забыв о своем прошлом, на ходу успел «перестроиться», более чем туманно представляя будущее и своей страны, и свое собственное. К счастью, поименно названные мною друзья и товарищи (большинства их уже нет в живых) к таковым не относятся. Говорю это как человек со стороны, который никогда не состоял и не состоит ни в какой политической партии, а потому достаточно объективен.