Воспоминания о Николае Сергеевиче Алексееве (в дальнейшем также – Алексеев; Н. С.), относящиеся к годам моего студенчества и аспирантуры, отрывочны и смутны. На факультете Н. С. Алексеев оказался, когда я был студентом второго или третьего года обучения.

Всю войну Алексеев провел в действующей армии, начав ее солдатом, был увенчан многими боевыми наградами и после демобилизации стал работать на факультете, сочетая преподавательскую деятельность с административной в качестве зам. декана по студенческим делам. Понятно, что и по возрасту, и по общности судеб ему были значительно ближе студенты-фронтовики, нежели салажата, к которым принадлежал и я. Впрочем, он заботливо опекал как тех, так и других, нередко вызволяя нас из бед, в которые мы попадали по молодости или неопытности, а то и в силу трудностей суровых послевоенных лет. Вообще, если бы меня спросили, какую черту Алексеева считаю наиболее характерной, то ответил бы так: доброжелательное отношение к людям. Эту черту он сохранил до конца своих дней, о чем в воспоминаниях свидетельствует и В. В. Путин: если бы не доброе отношение к нему Алексеева, то возможно, что судьба и самого Путина, да и страны в целом, сложилась бы иначе.

Дорога Н. С. Алексеева в послереволюционные годы (родился он в канун первой германской войны, как говорили представители старшего поколения) отнюдь не была гладкой, на ней было немало рытвин и ухабов, шипов и терний. Столбовой дворянин, рано лишившийся отца, Алексеев воспитывался отчимом, морским офицером. Матери Алексеева после кончины отчима была назначена персональная пенсия, причем ходатайство о назначении пенсии подписал тогдашний командующий военно-морскими силами республики Орлов, который вскоре был репрессирован как враг народа. Мать Алексеева лишили пенсии, над семьей сгущались тучи, ему пришлось думать о хлебе насущном и о получении по окончании средней школы дальнейшего образования, поскольку дорога в вуз ему, как происходившему из дворянского сословия, была закрыта. Чтобы получить рабочий стаж и прокормиться, Алексеев поступил работать на Металлический завод, чем впоследствии гордился, подчеркивая свою пролетарскую закалку. Это позволило ему незадолго до войны с отличием окончить Ленинградский юридический институт. Нередко, чтобы приструнить меня, он говорил: «Я получил выучку на Металлическом заводе, а где ваше общественное лицо?!» В таких случаях мне не оставалось ничего другого, как заткнуться, ибо крыть было нечем. Однажды Алексеев стал развивать эту тему в присутствии дамы, которая происходила из семьи царского адмирала. Обращаясь ко мне, она заметила: «Юрий Кириллович, и это столбовой дворянин!» После этого Алексеев сник и больше к выявлению моего общественного лица в тот вечер не возвращался.

Испытания, выпавшие на долю Алексеева в молодые годы (в страшном 37-м году ему было двадцать три года, и его за одно происхождение могли упечь куда угодно, где он бы и сгинул), не прошли для него бесследно. От этого синдрома он так и не смог окончательно избавиться и в наиболее острых ситуациях старался оставить пути для отступления. Не будем, однако, судить его слишком строго. Многие, побывавшие в его шкуре, вели себя в подобных ситуациях куда менее достойно.

Мое сближение с Алексеевым произошло после защиты мною в 1970 г. докторской диссертации, когда он предложил мне стать его заместителем в журнале «Правоведение». Журнал ведет свое летосчисление с 1957 г. Возник он в недолгий период хрущевской оттепели под сенью решений XX съезда КПСС, которые после десятилетий произвола и террора казались нам историческими. Только впоследствии пришло осознание того, что они носили половинчатый характер и были призваны сохранить в неприкосновенности устои прежнего режима, лишь слегка их припудрив. Первым главным редактором журнала был крупный ученый в области теории и социологии права, уголовного права и криминологии профессор Михаил Давидович Шаргородский. В состав редколлегии журнала наряду с другими видными учеными вошел и Н. С. Алексеев. М. Д. Шаргородскому недолго довелось руководить журналом. В начале шестидесятых годов в связи с печально известной конференцией по уголовному праву, которая идеологическими столпами прежнего режима была воспринята чуть ли не как потрясение основ, он был снят с поста главного редактора журнала. Его преемником стал Н. С. Алексеев, который оказался в чрезвычайно трудном положении. С одной стороны, он разделял воззрения Шаргородского, будучи сторонником социализма с человеческим лицом. С другой стороны, он должен был наладить контакты с представителями власти, убедить их в том, что журнал им не только не опасен, но и позволяет пристойно выглядеть в глазах мировой юридической общественности. А это было особенно важно для упрочения контактов с теми слоями Запада, которые тяготели к Советскому Союзу. Н. С. Алексеев успешно справился с этой нелегкой задачей. Он сохранил и приумножил демократические традиции, заложенные в журнале его создателями, и в то же время убедил власть предержащую в том, что журнал по отношению к ним вполне лоялен и полностью признает их руководящую и направляющую роль[139]. Столь взвешенный подход соответствовал взглядам и самого Алексеева, который был решительным противником размывания устоев государственной власти, понимая, что ни к чему хорошему это не приведет. Правда, на факультете находились горячие головы, которые упрекали Алексеева в излишнем конформизме, хотя сами и не рвались в бой. Время показало, что прав был Алексеев, который во многом сумел уберечь и журнал, и факультет от тех бед, которые могли на них обрушиться, Пошло на пользу и то, что Алексеев долгие годы совмещал обязанности декана факультета и редактора журнала. Как подлинный русский интеллигент не в первом поколении, он гибко и тактично управлял довольно сложными процессами, происходившими на факультете и в журнале.

В ходе совместной работы в «Правоведении» Алексеев открылся для меня как человек с глубоким духовным миром, всесторонне образованный. Он, вне всякого сомнения, был верующим, хотя, будучи воспитателем юношества и активным членом ВКП(б) – КПСС, не афишировал свою «слабость», ведь за это можно было поплатиться и партийным билетом, и служебным положением. Он проникновенно воспринимал церковные службы. Где бы мы с ним ни были – в Прибалтике, на Украине, в Закавказье или Средней Азии, – он старался выкроить время для посещения храмов, костелов и монастырей, подчеркивая свое истинное уважение ко всем конфессиям. В совершенстве владея немецким языком, он питал самые добрые чувства к германскому народу, горько сетовал на то, что Россия и Германия на протяжении жизни одного поколения дважды оказались втянутыми в смертельное противостояние. У него было много друзей как в Восточной, так и в Западной Германии.

Блестяще зная немецкий язык с его диалектами, германское и международное право, Алексеев неоднократно выступал в качестве эксперта по делам по обвинению лиц, совершивших преступления против человечества, неизменно отстаивая принципы права, справедливости и неотвратимости наказания. Исследование проблем ответственности за совершение указанных преступлений, наказания нацистских преступников занимает в его научном творчестве, общественной и государственной деятельности одно из центральных мест. Особо должна быть выделена неприметная, на первый взгляд, небольшая по объему книга «Ответственность нацистских преступников», изданная в 1963 г. В этой книге, удостоенной университетской премии (всего этой премии Н. С. был удостоен трижды), по существу рассмотрены психологические, нравственные, политические и юридические аспекты ответственности за исполнение преступного приказа. Когда я получил эту книгу с дарственной надписью, откликнулся на нее письмом, в котором подчеркнул, что проблемы, затронутые в книге, далеко выходят за временные рамки, которым она посвящена, и имеют глобальное значение. Правда, на это письмо Н. С. Алексеев не откликнулся. Если он его получил, то, по-видимому, сказался синдром, приобретенный им в двадцатые-тридцатые и последующие годы.

Будучи главным редактором «Правоведения», Алексеев предоставлял мне и другим сотрудникам редакции достаточный оперативный простор, но в то же время зорко следил за тем, чтобы мы (особенно отличавшиеся инакомыслием) не выходили за рамки дозволенного. По существу, он отечески нас опекал, предохраняя от бед как журнал, так и самих вольнодумцев. После того, как я стал замом Н. С., он обычно поручал мне (хотя я никогда не был членом партии) написание передовых и редакционных статей, посвященных съездам партии, пленумам ЦК КПСС или каким-то другим знаковым событиям и памятным датам. Утром в моей квартире раздавался телефонный звонок. Алексеев сразу переходил к делу: «Подготовьте статью, посвященную такому-то событию. Но смотрите, чтобы не было никакого второго плана». Как-то ответил ему: «Я солдат партии!» Почему-то этот ответ привел Н. С. в ярость. Он чуть ли не прокричал в трубку: «Прекратите эту демагогию!» (обычно он голоса не повышал). Я тоже не лыком был шит и пробурчал в ответ: «Вы что же, считаете, что если человек вам говорит, что он солдат партии, – это демагогия?» Тут уж прикусить язык пришлось Н. С. Он перевел разговор в другое русло.

С написанием передовиц связан другой любопытный эпизод. Как-то Алексеев поручил мне написать статью, посвященную двадцатилетию основания журнала (подумать только, что сейчас мы перевалили уже полувековой рубеж!). Я довольно быстро ее написал, перепечатал, сверил и передал Н. С., будучи уверен в том, что он даст добро на публикацию статьи. И вдруг через несколько дней раздается звонок Н. С., и он начинает разговор ледяным тоном: «Вы провокатор». Я совершенно опешил и не мог проронить ни слова. Наступило молчание. Н. С. его прервал: «Вы помните статью, которую я поручил вам написать?» – «Помню». – «Принесите текст и прочитайте начало». Я прочел. Оно звучало примерно так: «Рождение журнала произошло под сенью исторических решений XX съезда КПСС. Это не случайно, ибо съезд, состоявшийся в 1956 г., положил начало восстановлению ленинских норм партийной и государственной жизни». – «Довольно, – прервал Н. С. – Вы что же, ничего в этом не находите?» – «Ничего не нахожу, все правильно». – «Вы что же, не понимаете, – не выдержал Н. С., – что эти нормы никогда и не нарушались». Напомним, что разговор происходил в 1977 г., когда действительно произошел откат даже от принятых в 1956 г. половинчатых решений по разоблачению культа личности и его последствий.

«Я вас отстраняю от написания статьи и поручаю довести ее до ума Джене», – завершил разговор Н. С. (имелась в виду Д. И. Луковская, которая в то время работала в редакции то ли одним из редакторов, то ли ответственным секретарем). Д. И. Луковская – специалист по истории политических и правовых учений – это поручение, как всегда, успешно выполнила.

По большому историческому счету, Н. С. Алексеев оказался прав (ведь массовые расстрелы без суда и следствия, подавление инакомыслящих, растление личности начались буквально с первых дней Октябрьской революции и всячески поощрялись отцами-основателями советской власти). Этот пример показывает, как мучительно трудно происходило наше прозрение. Н. С. Алексеев, родившийся намного раньше нас, все это пережил, видел и прекрасно понимал.

Кстати, от Алексеева исходило одно из предложений, чтобы я вступил в партию[140]: «Мы с Н. А. Чечиной (в то время она то ли секретарь, то ли зам. секретаря парткома университета) дадим вам рекомендацию», – говорил Н. С. Я настолько осмелел, что ответил: если бы партия была такой, как при Ленине, я бы, не задумываясь, в нее вступил. Последнее предложение на сей счет (уже не от Алексеева) было сделано в послебрежневские времена. Я до того обнаглел, что огрызнулся: «Мне вполне достаточно, что в партии состоит моя теща».

А вот другой пример взвешенности и осторожности Н. С. В «Правоведении» была опубликована статья одного из видных государствоведов и теоретиков права. Она была прочитана и рекомендована к опубликованию членами редколлегии, причастными к той же проблематике. Журнал вышел в свет. Неожиданно в предночное время из Москвы раздается телефонный звонок. Звонит Алексеев, который начинает расспрашивать, кто читал и рекомендовал статью к опубликованию. Называю имена – мое, Д. И. Луковской, членов редколлегии, читавших статью. Оказалось, что статью читал наш куратор в отделе науки и учебных заведений ЦК КПСС, тоже государствовед, и то ли она ему не понравилась, то ли он счел ее опубликование ошибочным. Дело было, однако, в том, что автор статьи и наш куратор недолюбливали друг друга. Я предложил Н. С. отложить разговор до утра (утро вечера мудренее!), чтобы я смог оживить статью в памяти. Прочел статью и никакой крамолы в ней не нашел. То же подтвердила и Д. И. Луковская, проявив в данном случае принципиальность. Утром Алексеев вновь позвонил и интересовался, как статья проходила. Я сообщил все, что мне известно, и выразил готовность переговорить с нашим куратором, дабы развеять его опасения. Был с ним знаком и находился в добрых отношениях. Алексеев меня оборвал: «Только этого не хватало!» (общение с партийными органами он считал своей прерогативой). Напомнил ему, что разговор из гостиницы в Москве обойдется ему в копеечку, после чего он прервал разговор и больше к этому вопросу не возвращался.

В то же время Н. С. искренне радовался, когда публикации в журнале получали одобрение свыше. Так, не без труда решался вопрос о публикации в журнале статьи В. К. Райхера о системе права, в которой этот почтенный ученый развивал идеи о многомерности системы права, впервые изложенные в монографии «Общественно-исторические типы страхования», опубликованной в 1947 г. Один из активных членов редколлегии, считавший себя к тому же учеником В. К. Райхера и внешне относившийся к нему с полным пиететом, решительно возражал против опубликования статьи, стращая Алексеева и меня тем, что статья написана с позиций субъективного идеализма, что автор в силу преклонного возраста сам этого не сознает и что ее опубликование будет иметь и для автора, и для журнала в целом крайне тяжелые последствия. Подноготная, однако, была в том, что член редколлегии – противник статьи и В. К. Райхер в подходе к системе права находились на противоположных позициях: оппонент Райхера отстаивал тезис об объективном существовании системы права, а Райхер подходил к системе права как к единству объективного и субъективного и доказывал, что процесс объективизации системы права далеко не завершен.

Я был решительным сторонником опубликования статьи, считая это делом чести по отношению к В. К. Райхеру, которого ставил и ставлю вровень с А. В. Венедиктовым и С. И. Аскназием – выдающимися учеными и крупными личностями. Н. С. Алексеев, поскольку он от этой проблематики был далек, колебался. В конце концов он дал добро на опубликование статьи, сделав оговорку: «Под вашу ответственность!» – с которой я с радостью согласился.

Через какое-то время после выхода журнала Алексеев, вернувшись из Москвы, сказал мне: знаете, статью Райхера читал наш куратор (он же не одобрил статью государствоведа, которого не жаловал), она ему понравилась.

Конечно, я не стал напоминать Н. С. Алексееву о всех перипетиях, связанных с прохождением статьи. Опубликование статьи вконец испортило мои отношения с членом редколлегии, который хотел статью зарубить. Разумеется, я ничуть не жалею, что дал статье зеленый свет – пусть время рассудит, кто в этом споре прав!

А вот другой пример. В журнал поступила статья, автор которой встал на путь очернительства М. М. Сперанского, опираясь главным образом на то, что он негативно оценил восстание декабристов, не разделяя методы, с помощью которых они пытались достичь своих целей, и по поручению государя предложил процедуру суда над ними. Не скрою, я выступил против опубликования статьи. Свою позицию мотивировал тем, что к оценке такой многогранной личности, как Сперанский, оставивший заметный положительный след в истории России, нельзя подходить столь односторонне. Достаточно напомнить титанический труд по созданию Свода законов Российской империи. В истории России не так уж много государственных деятелей такого масштаба, как Сперанский, а потому нельзя ими разбрасываться. Эту позицию активно поддержали такие авторитетные члены редколлегии, как С. А. Малинин и Н. А. Чечина. Статья опубликована не была. В данном случае союз коммунистов (С. А. Малинин и Н. А. Чечина в разное время были секретарями парткома университета) и беспартийных (в моем лице) сыграл положительную роль. Так что иногда приходилось принимать непростые решения.

Н. С. Алексеев был разносторонней натурой. Заядлый грибник, ягодник, рыбак, он легко мог прошагать не один десяток километров по лесам, которые знал вдоль и поперек. К его семидесятилетию, которое отмечалось в ресторане гостиницы «Ленинград» (ныне «Санкт-Петербург»; в ней чуть было не сгорела несколько лет спустя Марина Влади), я написал стихи. Всех их не упомню, но в них были такие строки:

Весь факультет сегодня в сборе.

Никто не усидел в дому.

Один вопрос в немолчном хоре:

Ужели семьдесят ему?!

Откуда этих сил избыток,

Как у орловских рысаков,

Ведь до сих пор любой напиток

Он глушит так, что будь здоров!

Глава почтенного семейства,

Рыбак, охотник и грибник —

Скажу без тени фарисейства:

Ну кто вас назовет «старик»!

Н. С. был необычайно деятельным. Именно поэтому он в течение многих лет нес многочисленные нагрузки: декана факультета, зав. кафедрой, главного редактора «Правоведения», члена всякого рода комиссий, испытывая от этого удовлетворение. Менее всего его можно представить как кабинетного ученого.

Как-то, когда мы оба находились в благодушном состоянии, я ему сказал: «Признайтесь, если бы не революция, то вы едва ли связали бы свою судьбу с юриспруденцией». Вначале он окрысился, но, успокоившись, ответил: «Возможно, вы и правы. Скорее всего, я бы служил в полку».

С выпавшими на его долю административными нагрузками он расставался крайне тяжело. Когда по возрасту ему пришлось покинуть пост декана, он воспринял это болезненно. Чтобы поднять его тонус, я написал стихи и повез их к нему на дачу в Рощино. Вот они:

Я посетил твой дом опальный,

Не убоявшись страшных бед,

Мой шеф, теперь всего журнальный,

И я не юн, а ты уж сед!

Но дружбе нашей нет предела,

И встрече я безмерно рад!

Пусть осень наша подоспела,

Ты молод с головы до пят!

На службе праву мы, как Кони[141],

Идеям эквитас[142] верны,

Коль не уйти нам от погони,

То будем мы отомщены!

Неадекватно воспринял он и освобождение от обязанностей главного редактора «Правоведения», хотя преемником его стал достойный человек и ученый В. С. Прохоров. Я пребывал его замом. Под началом В. С. Прохорова сотрудники журнала стремились сохранить и приумножить демократические традиции, заложенные в журнале его основателями – М. Д. Шаргородским и Н. С. Алексеевым. Наше дело продолжают ныне представители следующих поколений – ведь ничто никогда не проходит бесследно.

* * *

На пути к даче Н. С. Алексеева находится озеро, в котором он, особенно в жаркую погоду, любил поплавать. В тот роковой день – 24 июля 1992 г. – Николай Сергеевич не учел, что озеро коварно. На глубине его сильные течения, температура которых значительно ниже температуры воды, прогретой солнцем. В одно из таких течений Н. С. и попал. Если бы не инсульт, последствия которого тяжело сказывались, он, возможно, его бы и преодолел, но в тот роковой день сил для этого не хватило…