Судьбы ученых после их кончины складываются по-разному. Многие из тех, кто блистал при жизни, был обласкан властью, удостоен множества регалий, вскоре после смерти оказываются напрочь забытыми. Если их и вспоминают, то лишь для того, чтобы выставить напоказ допущенные ими прегрешения, не отказать себе в удовольствии в очередной раз «лягнуть мертвого льва».
Но есть и такие ученые, которые вели себя скромно и неприметно, старались не высовываться, не напоминали о себе начальству, не выказывали безмерную преданность режиму. Да и вклад их в науку не исчисляется сотнями наименований. Бывали периоды, когда они надолго замолкали, считая, что в эпоху топора и виселиц ученый, если он не ощущает в себе достаточно сил, чтобы взойти на плаху, по крайней мере, должен сомкнуть уста. Подлинное признание таких ученых иногда наступает после смерти. Продолжатели их дела начинают все активнее обращаться к их трудам, находя живительный источник не только в оставленных ими мыслях, но и в нравственном облике своих учителей, которые даже в то страшное время, в которое им выпало жить, не запятнали своей репутации прислужничеством тоталитарному либо псевдодемократическому режиму.
К числу таких ученых с полным правом может быть отнесен Борис Борисович Черепахин, жизнь и деятельность которого тесно связана со становлением и развитием нескольких цивилистических школ – саратовской, иркутской, свердловской и ленинградской.
Борис Борисович, питомец Казанского университета, вошел в большую науку в начале 20-х годов. Но до этого глубокую борозду в его жизни проложили революция и Гражданская война, в которую Борис Борисович оказался втянутым. По мобилизации он служил в армии Колчака. Об этом периоде он, по понятным причинам, не очень распространялся, хотя никогда не утаивал этот факт и добросовестно писал о нем в анкетах. Лишь незадолго до кончины в больничной палате, куда он попал в связи с инфарктом, он приоткрыл мне эту сторону своей жизни. В частности, он рассказывал, что, предвидя конец, Колчак распустил свою охрану, состоявшую преимущественно из интеллигентной молодежи, чем дал возможность некоторым из них спастись.
Имея такое «пятно» в своей биографии, Борис Борисович уцелел чудом, хотя не раз был на волоске от расправы. Как-то на кафедре он поведал нам, что был вызван на допрос к следователю. Думал, что не вернется. Ксения Францевна, верная спутница жизни, снабдила его запасной парой носков и носовых платков. Спасло Бориса Борисовича то, что вскоре был арестован следователь, который вел его дело.
Невольно вспоминаешь, что писал Илья Эренбург, кажется, в своих мемуарах. Отвечая на вопрос, как ему, Эренбургу, удалось уцелеть, хотя многие его близкие друзья погибли в застенках, он сказал примерно следующее: человеческая жизнь – это не шахматная партия, разыгранная по всем правилам, а лотерея. В этой лотерее и Эренбургу, и Черепахину выпало остаться в живых. Вспомним, наконец, о судьбе еще одного колчаковца – Леонида Александровича Говорова, ставшего впоследствии командующим Ленинградским фронтом и Маршалом Советского Союза. В 30-е годы Говоров тоже был на краю пропасти. Говорят, что его выручило заступничество Калинина, хотя я в это плохо верю. Михаил Иванович был изрядно трусоват и не мог вызволить даже собственную жену. Правда, Говорову припомнили службу у Колчака, когда он первый раз подал заявление о приеме в партию. Ему отказали из-за недостаточной политической зрелости. Приняли его в партию, причем без прохождения кандидатского стажа, лишь в период Отечественной войны, когда он командовал Ленинградским фронтом. Интересная деталь: его партийными крестными были А. А. Жданов и А. А. Кузнецов.
Вернемся, однако, к Б. Б. Черепахину, который, в отличие от многих нынешних демократов, членом партии никогда не был и заявления о приеме в партию не подавал.
В 20-е годы Борис Борисович активно печатается не только в отечественных изданиях (главным образом в Саратове и Иркутске), но и зарубежных. В числе опубликованных в тот период работ особый интерес представляет монографический очерк «К вопросу о частном и публичном праве». Многие развиваемые в нем положения и сегодня звучат весьма актуально. Касаясь разграничения частного и публичного права, Б. Б. Черепахин писал: «…разграничение должно проводиться в зависимости от способа построения и регулирования юридических отношений, присущего системе частного и публичного права.
Частноправовое отношение построено на началах координации субъектов, частное право представляет собой систему децентрализованного регулирования жизненных отношений.
Публично-правовое отношение построено на началах субординации субъектов, публичное право представляет собой систему централизованного регулирования жизненных отношений»[90].
До прихода Гитлера к власти он сотрудничает в солидном немецком журнале «Обзор цивилистической практики», что материально ощутимо поддерживает семью – Ксению Францевну и родившуюся дочь Татьяну – в голодные годы. Получая скромный гонорар в твердой валюте, Борис Борисович имеет возможность пользоваться Торгсином. Затем наступает довольно длительный перерыв в научной деятельности. Доступ в зарубежные издания закрыт, ученые, группировавшиеся вокруг журнала «Право и жизнь», объявляются сменовеховцами, носителями чуждой идеологии и, по существу, изгоняются леваками из науки. В числе таких ученых оказывается и Черепахин. Он надолго замолкает и возвращается к активной научной деятельности лишь в конце 30-х – начале 40-х годов. Первой ласточкой, насколько известно, была статья о приобретательной давности, опубликованная в журнале «Советское государство и право» в 1940 г., затем следует интенсивная работа над успешно защищенной докторской диссертацией «Добросовестное приобретение права собственности от неуправомоченного отчуждателя». Незадолго до войны Борис Борисович переезжает в Свердловск, где одновременно является заведующим кафедрой и зам. директора по научной работе Свердловского юридического института. На свердловский период приходится расцвет научно-педагогической и организаторской деятельности Черепахина. Он по праву считается родоначальником свердловской цивилистической школы, представленной такими именами, как О. А. Красавчиков, С. С. Алексеев, В. С. Якушев, В. П. Шахматов, В. Ф. Яковлев и др. Во время войны в Свердловске находят работу и кров многие ученые, эвакуированные из Москвы, Ленинграда и других городов и регионов страны. Все они тепло вспоминали Бориса Борисовича и сохраняли с ним дружеские связи.
После кончины С. И. Аскназия Борис Борисович переезжает в Ленинград и становится его преемником на посту заведующего кафедрой Ленинградского юридического института, а в 1954 г., после присоединения института к Университету, возглавляет юридический факультет Ленинградского университета и объединенную кафедру гражданского права, сменив на этом посту А. В. Венедиктова. Пост декана Черепахин занимает в течение трех лет, а пост заведующего кафедрой – свыше десяти. Как видите, «колчаковское прошлое» не мешало Черепахину занимать довольно крупные административные посты. Поистине, пути Господни неисповедимы. И дело не только в том, что так было угодно Всевышнему, но и в том, что благодаря кристальной чистоте и порядочности Бориса Борисовича ни у кого рука не поднималась на него настучать. В душевном облике Бориса Борисовича, во всем складе его личности было нечто такое, что даже людей, не очень-то разборчивых в средствах, удерживало от совершения против него неблаговидных поступков.
На ленинградский период приходится публикация большого числа работ о волеобразовании и волеизъявлении юридического лица, исковой давности, представительстве, перевозке, буксировке и др. Но центральное место среди них, несомненно, занимает монография «Правопреемство по советскому гражданскому праву», оказавшая заметное влияние не только на развитие цивилистической мысли, но и на труды по общей теории права и международному праву. В частности, работы наших международников Авакова и Захаровой, много внимания уделявших вопросам правопреемства, написаны под несомненным влиянием фундаментального исследования Б. Б. Черепахина.
Каковы бы ни были притягательные личные качества любого ученого, он все же не оставляет заметного следа в развитии науки и формировании своих учеников, если эти качества не преломляются в его трудах. С Черепахиным этого, к счастью, не произошло. Будучи крупной личностью, он и в науке придерживался принципиальных, глубоко нравственных позиций, не поступался велениями своей совести, был верен привитому с юношеских лет чувству справедливости и права. В то же время это был государственник, хорошо понимавший, к каким пагубным для Отечества последствиям могут привести политические игры конкурирующих между собою элит.
В январе 1957 г. мне довелось участвовать с Черепахиным в конференции, на которой обсуждались пути кодификации нашего законодательства. Уже было известно, что в верхах принято решение сузить компетенцию Союза ССР в области законодательства, сохранив в ведении Союза лишь принятие основ по соответствующим отраслям законодательства и передав принятие кодексов в ведение союзных республик. К сожалению, большинство участников конференции, зная мнение верхов (в первую очередь Н. С. Хрущева), эту идею поддержало. Лишь немногие отважились выступить против нее. В их числе был и Б. Б. Черепахин, который убедительно доказывал, что достаточных оснований для реализации этой идеи нет, а попытка претворить ее в жизнь оживит центробежные тенденции и вызовет в правоприменении дополнительные трудности, что впоследствии и произошло. Помню, во время перерыва ко мне в курительной комнате подошел известный московский цивилист, ныне покойный, хорошо ко мне относившийся. Улучив момент, когда мы остались одни, он, озираясь по сторонам, сказал, имея в виду мое выступление в защиту общесоюзной кодификации гражданского законодательства: «Что вы делаете, ведь решение об изменении статьи 14 Конституции СССР (речь шла о Конституции 1936 г.) и принятии кодексов республиками одобрено Президиумом ЦК (тогдашним Политбюро)». Знал об этом решении и Черепахин. А если учесть, что ему пришлось пережить с октября 1917 (сорок лет без малого, говоря словами Пастернака), то с его стороны это был акт несомненного гражданского мужества. Как знать, если бы у участников конференции хватило воли и решимости выступить против сужения компетенции Союза ССР в области законодательства, то, возможно, и удалось бы предотвратить нарастание центробежных тенденций, которые в конечном счете завершились распадом Союза и крайне отрицательно сказываются ныне на экономической жизни всех республик, некогда входивших в Союз. Хочется перекинуть мост и к сегодняшним дням. Если бы юристы, независимо от их политических симпатий и антипатий, употребили все свое влияние, чтобы убедить представительные и исполнительные ветви власти в недопустимости использования силовых методов для разрешения возникшего кризиса, то вполне возможно, что трагедию в Москве, случившуюся в сентябре – октябре 1993 г., удалось бы предотвратить.
На той же конференции Борис Борисович позволил себе другую «крамольную» мысль. Дело в том, что на протяжении всей своей научной деятельности Черепахин был решительным противником так называемой презумпции права государственной собственности, т. е. предположения о том, что всякое спорное имущество на территории РСФСР предполагается государственным до тех пор, пока не доказано противоположное. В самом законодательстве это положение сформулировано не было, но его, начиная с постановления Пленума Верховного суда РСФСР от 29 июня 1925 г. и даже раньше, придерживались судебные органы. Это положение было выдвинуто в противовес презумпции законности фактического владения, закрепленной в правовых системах других стран. Черепахин последовательно выступал против презумпции государственной собственности, указывая на то, что достижение истины в процессе должно сопровождаться сокращением числа презумпций, которые он рассматривал как недостающее звено в цепи доказательств, особенно если они не основаны на массовом наблюдении. К числу таковых он относил и презумпцию права государственной собственности. Вместе с тем он ратовал за то, чтобы закрепить в законодательстве опровержимую юридическую презумпцию (praesumptio juris) законности фактического владения, поскольку вещи, как правило, находятся во владении тех, кто имеет то или иное юридическое основание на владение ими. Согласитесь, что по тем временам это была достаточно смелая мысль, и Борис Борисович не преминул высказать ее на упомянутом совещании, на котором было довольно много ответственных лиц. К слову сказать, в этой части рекомендации Черепахина услышаны. Презумпция права государственной собственности ни в кодификационных законодательных актах 60-х годов, ни тем более в последующих актах не закреплена.
Лишь спустя несколько десятилетий можно по достоинству оценить позицию Черепахина в вопросе о последствиях истечения исковой давности. Борис Борисович во многих работах последовательно придерживался той точки зрения, что истечение исковой давности не влечет для пропустившего ее лица утрату самого субъективного права. С истечением давности погашается только право на иск, а само право сохраняется, хотя его юридическая защита ослаблена. Сохранение права Черепахин усматривал в том, что исполнение обязанности по истечении давности имеет юридическую силу. А это свидетельствует о признании права и после истечения исковой давности. Поэтому, продолжал Черепахин, имущество по истечении исковой давности не может перейти в собственность государства как бесхозяйное. Многие горячие головы, в том числе и ваш покорный слуга (повинную голову не секут!), оспаривали эту точку зрения со ссылкой на ставшее хрестоматийным высказывание В. И. Ленина в «Государстве и революции»: «Право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права». А тут еще подоспела брошюра Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», которая вроде бы тоже говорила в пользу того, что право, лишенное исковой защиты, не сохраняется. Черепахин тактично, но твердо защищался, указывая на то, что высказывание Ленина, относящееся к правовой системе в целом, нельзя абсолютизировать и механически распространять на конкретные ситуации, связанные с пропуском истцом исковой давности. К тому же, замечал Черепахин, причем еще до принятия Основ гражданского законодательства 1961 г., признание права является одним из способов его защиты. А в данном случае признание права налицо.
Сейчас все более склоняюсь к точке зрения Черепахина, хотя сорок с лишним лет назад по молодости (уж больно был горяч, по Роберту Бернсу) ее отвергал. Ныне, в развитие и подкрепление позиции Черепахина, можно сослаться и на то, что в соответствии с принципом равенства сторон в гражданских правоотношениях и принципом равенства защиты всех форм собственности на последствия истечения исковой давности в отношениях между юридическими лицами (независимо от форм собственности, на которых они основаны) распространяются установленные законом общие правила. А это придает аргументации Черепахина, в свое время по достоинству не оцененной, еще большую весомость.
Наконец, высокая гражданственность Черепахина проявилась и в таком остром вопросе, как классификация способов приобретения права собственности. Борис Борисович при разграничении первоначальных и производных способов приобретения права собственности отказался от критерия воли как шаткого и ненадежного и предложил взамен него критерий правопреемства как юридически куда более точный. Опираясь на него, Черепахин вопреки едва ли не безраздельно господствовавшему мнению отнес национализацию, конфискацию и реквизицию не к первоначальным, а к производным способам приобретения права собственности, доказав, что при всех этих способах правопреемство в тех или иных пределах имеет место. Ныне эта точка зрения получила признание в новейших законодательных актах о праве собственности и в новом Гражданском кодексе Российской Федерации, поскольку изъятие в собственность государства на основании закона имущества, находящегося в частной собственности, возможно лишь при условии возмещения собственнику убытков, причем споры об их возмещении разрешаются судом.
К сожалению, в нормативных актах самого различного уровня встречаются юридико-технические огрехи, вызванные тем, что разработчики игнорируют положения, устоявшиеся как в общей теории права, так и в теории гражданского права. Вот только один пример. В Указе Президента РФ от 23 мая 1994 г. «О реформе государственных предприятий» и в постановлении Правительства РФ от 12 августа 1994 г. об утверждении устава казенного завода говорится, что казенные заводы, казенные фабрики, казенные хозяйства создаются на базе ликвидированных федеральных государственных предприятий. В то же время в обоих нормативных актах предусмотрено, что казенный завод выступает в качестве правопреемника ликвидированного предприятия по ранее выделенным федеральным средствам, а также в части землепользования, природопользования, использования недр, предоставленных квот и лицензий. Но если казенный завод – это правопреемник того предприятия, на базе которого он создается, хотя бы и по ограниченному кругу прав и обязанностей, то речь должна идти не о ликвидации, а о реорганизации прежнего юридического лица, причем о такой форме реорганизации, как преобразование. В том же Типовом уставе казенного завода, утвержденном постановлением Правительства, выделение ошибочно отнесено к одному из способов прекращения юридического лица, хотя известно, что при выделении прекращение юридического лица не имеет места. Было бы неплохо, чтобы разработчики президентских указов и правительственных постановлений не чурались почаще заглядывать в труды наших цивилистов, в том числе в монографию Черепахина о правопреемстве.
Итак, можно констатировать, что всем своим творчеством Черепахин, по существу, полемизировал с известным тезисом, согласно которому в области хозяйства мы ничего частного не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное. Наоборот, он был за то, чтобы государство выступало на равных с другими участниками гражданских правоотношений, а случаи вмешательства государства в частноправовые отношения, в гражданские дела были резко ограничены и исчерпывающе определялись в законе.
Полемизируя с А. Г. Гойхбаргом, который делал вывод об отказе современных законодателей от принципиального деления права на частное и публичное, Черепахин писал: «Гойхбарг совершенно неправильно ставит вопрос: он, очевидно, полагает, что юристы относят те или иные отношения к частному праву тогда, когда находят желательным оградить их от вмешательства государства, предоставив частному усмотрению. Таким образом имеют возможность ставить вопрос только лица, занимающиеся правотворчеством или же подходящие к тем или иным правовым институтам, с правно-политической точки зрения, при создании или обдумывании тех или иных правовых норм.
В стадии применения и догматического изучения действующего права вопрос ставится совершенно в иной плоскости – те или иные отношения причисляются к частному, а не к публичному праву не потому, что юристы желают изъять их из сферы публичного права, централизованного правового регулирования, но именно потому, что эти отношения, под влиянием экономических и других факторов, объективным правопорядком уже отданы на произвольное усмотрение заинтересованных частных лиц.
Таким образом, в этом вопросе все сводится к констатированию и раскрытию сущего, а не к созданию желаемого. Должна быть построена теория, которая бы передавала, отражала действительность, а не переиначивала или приспособляла ее. От желаний и симпатий здесь ровно ничего не зависит, если подходить к вопросу без предвзятых мыслей»[91].
Нетрудно понять, что, формулируя эти положения, Черепахин метил не столько в Гойхбарга, сколько в кое-кого значительно повыше. Заметим также, что Черепахин куда ближе здесь к материалистической философии, чем те, кто ее на словах исповедовал.
Невольно возникает вопрос, как бы воспринял Черепахин происходящие ныне процессы? Разумеется, на сей счет можно высказать лишь самые общие предположения, ибо каждая человеческая личность индивидуальна и неповторима. Думаю все же, что он воспринял бы их далеко не однозначно. Приветствуя процессы демократизации и раскрепощения личности, он никогда бы не одобрил разборки в эшелонах власти и попытки подвести под них теоретическую базу, от кого бы они ни исходили, путем ли противопоставления права и закона, или путем жонглирования понятиями «легитимность» и «легальность». Конечно, Борис Борисович – это не Джордано Бруно. Но он не стал бы распластываться перед нынешним режимом, пресмыкаться перед ним, вещать направо и налево, какие мудрые и проницательные государственные мужи нами руководят. Он не разменял бы свой авторитет на теплый московский клозет и «кремлевку». И уж, во всяком случае, с его стороны не встретило бы одобрения попрание основных принципов гражданско-правового регулирования имущественных и личных неимущественных отношений, которое мы повсеместно ощущаем. По всем этим вопросам он, несомненно, сказал бы свое весомое, честное, не замутненное политическими бурями и амбициями слово.