Левгени Судковски родился в 1928 году. Его родители, уроженцы России, покинули родину за два года до появления на свет сына и обосновались во Франции. В 1927 году мать, ученица известных рижских акробатов, начала работать в цирке Эллиота. Гвоздем представления был финальный номер на трапеции, в котором она исполняла опасный двойной кульбит, а партнер ловил ее.

Отец Левгени работал грузчиком. В городах, где выступал цирк, он расклеивал огромные, два на три метра, афиши, на которых красовалось лицо жены. Постепенно в его душе возникла и расцвела пышным цветом ревность. Как это так – он все время вкалывает один, а она наслаждается аплодисментами публики в объятиях другого мужчины? Чем же она занимается, когда муж отсутствует?

За месяц до родов она все еще выступала, затянув тело в жесткий корсет, а через две недели после рождения сына вернулась на трапецию. Ребенок жил на руках у матери или спал в коляске рядом с ареной.

Едва открыв глаза, младенец видит за окном то и дело меняющийся пейзаж или мать, летающую в воздухе в сверкающем костюме. Мать кормила его грудью, обцеловывала, укачивала, напевая колыбельную. Он плачет, только когда у отца случается очередной приступ ярости, во время которого он избивает жену. Левгени делает первые шаги по опилкам, глядя на мать, совершающую трюки под куполом шапито, и тянет к ней ручки, чтобы она спустилась и забрала его. Мать кажется ему птицей над страховочной сеткой. В три года он называет ее «мамой-невестой», потому что она носит одежду только из белого шелкового муслина. Каждый раз, оказавшись на руках у матери, Левгени хватается за ее грудь и сосет молоко, причмокивая от наслаждения. Он растет в чувственной атмосфере матери, витающей в воздухе, пахнущей цветочной туалетной водой, которой каждый день протирает все тело. В три года Левгени уже умеет жонглировать и держать равновесие на натянутой проволоке. Через полгода мать начала учить его вольтижировке, перелету с одной трапеции на другую, которую специально для этого спустили до метровой высоты. Не жизнь – мечта для любого ребенка! Если не считать жестокого отца, даже не глядевшего в его сторону. Левгени и его мать жили одной, общей жизнью. Дышали в такт друг другу. В четыре года мальчик впервые сделал сальто вперед над сеткой и увидел в глазах матери восхищение. Он мечтал об одном – выступать вместе с ней.

Все сломалось вдруг. Отец так сильно избил мать, что она даже встать не могла. Левгени лежал рядом, не отлучаясь ни на минуту. Отец напрочь разругался с владельцами цирка и заставил жену уйти от них. Они поселились в жалкой двушке в Калюир-э-Кюир. Прощайте, пейзажи и кормежка слонов, прощайте, музыка, клоуны, запах соломы и навоза.

Отец работает на заводе только в ночную смену, матери запрещено выходить из дома. Он повсюду с ней – даже за покупками они ходят вместе, оставляя Левгени одного в квартире, и он до самого их прихода стоит под дверью, почти не дыша. Он кидается в ноги матери, как только они возвращаются, и ходит за ней хвостом по комнатам. Чтобы убить время, они тренируются в крошечной кухне, набивают синяки и шишки, смеются. Их наигранное счастье эфемерно. Ребенок видит, как его райская птица – прикованная к земле, униженная – тает на глазах и становится все молчаливее. Она ведет себя как укрощенное животное, не пытается сбежать или просто не видит, где у клетки дверца. Раньше она дарила себя публике, теперь принадлежит одному Левгени. Чувства путаются и сталкиваются в юной душе, он понимает, что она несчастна и это плохо, зато они вместе и никто на нее не покушается. Отца никогда не бывает дома. Он встает в одиннадцать утра, до трех сидит в бистро, возвращается поесть и отдохнуть, чтобы выветрился хмель, перекусывает и идет на завод, а возвращается только в пять утра.

Мать, пытаясь разрядить атмосферу, придумывает цирковые истории об акробатах, воздушных гимнастах и фокусниках и никогда не показывает сыну, как ей тяжело. «Однажды, – обещает она, – мы устроим потрясающее представление». «Но это значит, что мы снова будем расставаться. Она вернется к другим людям, ее руки, гибкость, красота и мягкий теплый живот придется с кем-то делить!» По вечерам Левгени прислоняется к матери, кутается в ее тепло и аромат. Среди ночи она относит его в кроватку, и место рядом с ней занимает муж. Мальчику нельзя входить в родительскую комнату, если там «шумят».

Однажды утром – отец еще спит рядом с матерью – малыш обходит кровать, чтобы залезть под одеяло. Мать не шевелится. Он берет ее за руку и заходится беззвучным плачем. Он вспоминает, как накануне она отказалась сварить ему вторую порцию шоколада и он впал в безумную ярость и стал бить ее кулаками по ногам, ягодицам, бедрам. Она смотрела на него в полном изумлении, а потом закричала по-русски, хотя всегда говорила с сыном только по-французски. Левгени не понял ни слова, но смысл был ясен: насилие – худшее, что человек может сделать в жизни. Он лепетал: «Прости, мама, прости, мама…» – а она рыдала. Впервые в жизни он довел мать до слез. «Прости, мама…»

Этим утром тело матери совсем холодное. Он слышит дыхание отца, тот спокойно спит, а душа матери отлетела. Под закрытыми глазами черные круги, лицо бледное до синевы, но не небесной. Эта синева ужасает. Такого цвета бывает лед. Кожа замерзшего человека. Она ушла совсем одна. Его не было рядом. А все потому, что он был гадким мальчишкой. На шее у матери какие-то темные следы, которых никто, кроме него, не заметит. Проснувшийся отец не удивлен, он выглядит раздраженным: что теперь с ней делать?

Левгени вспоминает слова матери: «Знаешь, родной, твой отец был другим, когда мы встретились…» Почему человек становится «таким»? «Он тогда был забавным, милым, все время что-то напевал. Мы сбежали, потому что родители не хотели, чтобы мы были вместе, считали его слишком незрелым».

Отец надевает на покойницу брюки и водолазку и сразу вызывает врача, чтобы тот выдал заключение о смерти от лекарственных препаратов. Странгуляционная полоса в свидетельстве упомянута не будет. Жизнь Левгени останавливается в четыре с половиной года, и он уверен, что мать умерла по его вине. Душа застывает навек от холода, подобного яду кураре.

У них было одно сердце на двоих. Она забрала его с собой. Он слышит незнакомое слово, смысл которого не понимает: «самоубийство». Одна из соседок шепчет: «Могла бы все-таки подумать о малыше».

Соседи скидываются, чтобы устроить достойные проводы «красивой даме с шестого этажа, которую мы так редко видели». Когда крышка соснового гроба закрывает лицо матери, мальчик начинает корчиться от боли, как будто на него пролился кислотный дождь. Он близок к обмороку. Кажется, что его искромсали ножом, отсекли половину единого целого. Он приходит в себя от боли – отец хлещет его по щекам под изумленным взглядом похоронщика.

На могиле не будет ни мраморной плиты, ни стелы. Мать Левгени зароют в землю в одном из углов кладбища Калюира. Вдалеке от других могил, других семей, чьи фотографии сверкают на солнце. К деревянному кресту прислонен венок из белых искусственных роз, на кресте надпись: «Люба Розов, в замужестве Судковски». Крест отбрасывает тень на свежевыкопанную землю. Ребенок, не умеющий читать, присутствует на похоронах, и никто не держит его за руку. В конце проповеди, из которой он не понял ни одного проклятого слова, какая-то женщина ласково касается его плеча, и он резко отбрасывает ее руку. «Ничего, милый, ты справишься с горем». Отец хлюпает носом, но не плачет. Бедняга.

Вернувшись домой, он избивает сына. Вместо матери. Левгени чувствует почти облегчение от уготованной ему участи. Теперь маме не будет больно, а он перетерпит все муки. Прости, мама.

Очень скоро отец продает талантливого сына хозяину цирка «Алькараз и братья» – Левгени становится одним из самых юных канатоходцев Франции. Он без устали с утра до вечера тренируется на параллельных брусьях. С 1934-го по 1938-й люди приезжают издалека полюбоваться выступлениями мальчика, жонглирующего, стоя на шаре, проволоке, спине лошади. Он никогда не улыбается. И оборачивается, только если его окликают «Судоро!». Левгени Судковски, ребенка Любы Розов, больше нет. Начинается война. Цирк «Алькараз» перебирается ближе к Альбервилю, на земли цыган. У них есть несколько участков и чудесный птичий двор. Они спекулируют на черном рынке и больше не дают представлений. На этой ферме Левгени научится читать и писать благодаря «старейшине». Так тут называют бывшую учительницу, когда-то сбежавшую с ярмарочным артистом. Она каждое утро в течение семи лет дает ему уроки французского языка: чтение, грамматика, спряжение. Никакой истории, никакой математики. В годы войны Левгени учится метать ножи. Сначала в цель – с метра, двух, трех. Его рука становится твердой и верной. После многих лет практики он решил, что пора начать тренироваться на живой мишени. Эта роль достается Лейле, внучке «старейшины», которая полностью ему доверяет. Влюбляется в него. Левгени кидает ножи, один за другим. Они вместе готовят номер, привязывают Лейлу к колесу, раскручивают его, и Левгени с поразительной точностью всаживает ножи в деревянный обод. Лейла на три года старше и ничего не боится. После ножа она решает преподать ему уроки любви. Он соглашается, но выдвигает условие: не прикасаться к нему. Он связывает ей руки за спиной, она не целует и не ласкает его. Сначала ее это забавляет. Ей нравится загадочный дикарь. Но через несколько месяцев она позволяет себе поцелуй в волосы – и получает пощечину. «Сделаешь так еще раз – воткну нож в сердце!» Потрясенная свирепой реакцией, Лейла немедленно его прогоняет: «Мы больше не встречаемся. Ни на арене, ни в койке. Между нами все кончено». В страшном гневе он избивает ее. Никто не бросает Судоро.

В конце войны отец сообщает, что купил цирк «Алькараз», и показывает соответствующие документы.

Как ему удалось? Это Левгени неизвестно. В восемнадцать лет он встречает Мари Роман. 20 января 1946 года умирает его отец – в этот день генерал де Голль уходит с поста. Отец разбивается насмерть, упав с одного из выступов шапито. Левгени хоронит его не в Калюире, а в общей могиле на альбервильском кладбище. До встречи в аду, старый убийца…

В 1950-м он заказывает памятник из белого мрамора на могилу матери. Белого, как ее цирковые костюмы. Платит наличными. Целое состояние. Золотыми буквами выгравированы имя и фамилия: Люба Розов. Он не знает, что ответить на вопрос об эпитафии. Все, что предлагают сотрудники похоронной службы, кажется ему нелепым. В конце концов он сам сочиняет фразу по-русски, чтобы никто не мог понять. «Моей матери, воздушной гимнастке, пусть заберет меня к себе».