26 ноября 2010

Ана знакомится с домом на улице Фреден. Мы пришли пешком из «Монжа». Она не решается признаться, что дом кажется ей убогим, но я догадываюсь по выражению лица. Кухонные шкафчики моя девочка называет «симпотными», а считает уродливыми. Останавливается перед закрытой дверью спальни и выносит вердикт:

– Я – против. Коко умерла здесь, в этой комнате, куда ты отказываешься заходить, мама… Я не хочу, чтобы ты покупала этот дом. Найди другой. Да, ты прожила здесь две или три безумные недели, слушала кассеты, воссоединилась с верными дружками и даже с сыном семейства Эте, а теперь пора вернуть эту халупу Луи… Это не дом, а какая-то богадельня. У меня, между прочим, скоро появится брат или сестра, и я хочу, приезжая сюда, получать удовольствие… Реши ты выкупить сапожную мастерскую, я бы поняла, она принадлежала Колетт, можно было бы превратить ее во что-нибудь… забавное. Но этот дом – нет, нет и нет! – Она бросает на меня умоляющий взгляд и добавляет: – Знаешь что, давай найдем в интернете агентство недвижимости, пусть нам что-нибудь подберут!

– Ладно, – отвечаю я. Ана бросает на меня недоверчивый взгляд.

– И ты не разочарована?

– Нет, потому что ты права. Нужно чаще прислушиваться к своим детям.

– К своему ребенку.

Я улыбаюсь и направляюсь к шкафу с футбольной коллекцией Колетт, которую собираюсь забрать в Париж и внимательно изучить от и до. Пока я ее только перелистывала, задерживаясь на фотографиях Эме Шовеля.

– Когда мы получим кассету из гроба Бланш? – интересуется Ана.

– Понятия не имею. Поль сказал, ее передадут следователю, так что скоро не получится…

– Он думает, звук считывается?

– Да. Перед тем как вложить кассету в руку Бланш, ее упаковали в несколько целлофановых пакетов и обмотали пленкой. Она и через сто лет будет пригодна к прослушиванию.

– Фантастика…

– Самой не верится.

– Что за кошмар тебе приснился прошлой ночью, мама? Я никогда тебя такой не видела… Даже когда папа ушел.

Я вынимаю затычку и топчу матрас, выдавливая воздух – он издает долгую заунывную жалобу. Не хочет, чтобы я съезжала?

– Левгени Судковски был рядом с кроватью, в нашем номере. Он дышал. То есть нюхал мою кожу. Я чувствовала ветерок на коже. От него пахло мокрой землей. Сначала меня парализовало от ужаса. Я думала, он убьет меня, как свою любовницу и Виктора Соша… Но нет, он кого-то… искал через меня. Им владела бездонная печаль, перетекавшая от него ко мне и обратно… Его слезы падали на мое лицо, как капли дождя. Я чувствовала его отчаяние, но не убийственное безумие. Меня разбудил звонок Поля, я с трудом вынырнула из пучины отчаяния и до сих пор с трудом верю, что его не было рядом.

– Мам, его нашли. Прошлой ночью он был далеко.

– Знаю, но… я правда ощущала его присутствие.

* * *

Мы стоим перед витриной жилищного агентства на улице Жан-Жореса, читаем объявления, рассматриваем фотографии участков с садами. Ана настаивает на трех комнатах как минимум. Одна – для нее, другая – для Корнелии, третья – для меня. Я вспоминаю дом, который мы смотрели вместе с Антуаном, и уже готова объявить, что нашла идеальное пристанище, но тут в кармане подает признаки жизни телефон.

– Он в коме, – не здороваясь сообщает Поль.

Сегодня утром он ушел очень рано, сообщив, что местонахождение Судковски определили и его телефон уже много часов пеленгуется в одном и том же месте. Конец рассказа. Я хватаю Ану за руку и произношу на одном дыхании:

– Судковски в коме.

Ана резко оборачивается, глаза у нее размером с блюдца. Перезванивает Поль.

– Ты уверен, что это он? Этот тип мог засунуть телефон и документы в карман какого-нибудь бедолаги.

– Это он, Аньес. Судковски нашли на могиле матери.

– Его матери?

– Да.

– Где?

– На кладбище в Калюире.

– Почему он в коме?

– Принял кило опиоидов.

– Покончил с собой?

– Наверняка. Никаких следов борьбы не обнаружено.

– Мог он быть в Гёньоне прошлой ночью?

– Телефон определился в Калюире в три часа утра.

* * *

Его бессознательное плавает в океане неопределенного. Небо. Над шапито? Он пролетает над деревней – на центральной площади впритык стоят вагончики. Сегодня вечером отец уехал расклеивать афиши. Он на руках у матери, она спокойна, расслаблена. Он спит и слышит, как бьется ее сердце.

До него доносятся голоса и шум машин. Ему не холодно, но и не жарко. Он в оцепенении, и это ощущение кажется приятным. У него ничего не болит. Он чувствует, дышит, слышит, но выпал из мира. Он впервые останавливается. Забывает об осторожности. Зависит от милости окружающих. Между жизнью и смертью. Пахнет землей. Перегноем, гумусом, которые уже семьдесят восемь лет покрывают гроб его матери. Он не думал, что так точно помнит худший день своей жизни. Готовится увидеть обветшалую заброшенную могилу в углу кладбища. Стертую от времени фамилию, от которой остались лишь буквы «Л» и «А» от имени Люба. Начало и конец. Он забыл, что заказал роскошное надгробие. Как он мог забыть?

Он не различает день и ночь. Теперь он не убийца и не апаш. Просто ребенок, который мог стать похожим на мать, но усвоил отцовский нрав.

* * *

– Мама, сегодня суббота, 26 ноября, 10 утра, заняться все равно больше нечем.

– Ладно. Согласна.

Мы вошли в агентство и записались на три просмотра. Выходя из каждого дома, я думаю только о том, который накануне видела вместе с Антуаном, и наконец заговариваю о нем с молодой агентшей.

– Да, конечно, я его знаю. Таких отреставрированных строений в нашем районе немного. Несколько лет назад я занималась его продажей. Не знала, что он снова на рынке… Не сочтите за нескромность, но… кто сделал предложение?

– Антуан Эте.

Молодая женщина весело смеется.

– Тут какое-то недоразумение. Антуан Эте – владелец, он может быть продавцом, но никак не покупателем… И я, кстати, не знала, что он решил расстаться с домом.

Я сразу звоню Антуану.

Он отвечает, что очень рад меня слышать.

– Мы с Аной сейчас присматриваем дом – тот, что на улице Фреден, мал для нас. И… Ладно, не буду ходить вокруг да около. Тот, который вы показали мне вчера, ваш?

Я раздражена и говорю излишне громко. Зачем он подал дело так, что дом продается?

– Да.

– Вы его продаете?

– Да.

– Но я думала, что…

Он не дает мне договорить.

– Я приеду в «Монж» в час дня и отвезу туда вас обеих.

* * *

Теперь вокруг черным-черно. Как в той клетушке в Калюире, где он прятался, когда отец возвращался вусмерть пьяным. Там он чувствовал себя в безопасности. Различает звуки, голоса. Мужские. Они говорят о ДНК. О том, что некто «уходит все дальше». Он слышит и тут же забывает. Иногда ему приподнимают веко, и свет слепит его. Внутри этого искусственного солнца он замечает силуэт матери, летящей к трапеции, опускающей руки, делающей кувырок и цепляющейся за крепкие мужские руки: его руки. «Я поймал тебя, мама». Он помнит несколько последних дней. До этого все в тумане. Ощущения, впечатления. Ясно он различает только Аньес, незнакомку, которая связывает его с детской любовью.

В Париже он ходил за ней много дней. В последний она зашла в какое-то здание и вышла оттуда с мужчиной. Актером из своих фильмов. Он посмотрел все, но ни один его не впечатлил, ведь она там не играла. Он предпочитает ее интервью. Они зашли в кафе, чтобы поговорить, он пристроился в углу, откуда мог незаметно за ними наблюдать. Потом Аньес ушла. Спустилась в метро. Он вошел следом за ней в поезд. Она стояла в переполненном вагоне, прислонившись лбом к стенке, вцепившись в поручень, и вдруг расплакалась. Он был так близко, что мог бы до нее дотронуться. Ему хотелось отвернуть воротник ее пальто, вдохнуть запах кожи, вернуть «тот аромат». Происходит маленькое чудо: на станции «Мадлен» вагон дернулся и его притиснуло к ней. Он уткнулся носом в волосы, сколотые в небрежный пучок. Прошелестел: «Извини…» Но Аньес не услышала. Не удивилась, что кто-то обратился к ней на «ты». Другие пассажиры занервничали, стали возмущаться: «Перестаньте толкаться!» Ему хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Заколка расстегнулась, скользнула вниз по воротнику, и он успел поймать ее в ладонь и зажать в кулаке. Он осторожно, одним глазом, огляделся: никто не обратил на него внимания. Все тяжело дышали, были подавлены, но покорно молчали. Аньес закрыла глаза: прислонилась лбом к стеклу и словно бы задремала. О чем она думала? Почему выглядела такой печальной? Она сейчас была похожа на его мать, когда та жила затворницей в их квартире в Калюире.

Он осознал, что никогда больше не подберется к ней так близко, и до Сен-Лазара не открывал глаз и не шевелился. Все это не случайность, и лучшее тому доказательство – запах свежесорванной вербены. Так пахло только от его матери. Кожа Аньес испускала тот же аромат. Четыре минуты он был погружен в воспоминания рядом с женщиной, о которой старался не думать, чтобы не разорвалось сердце, потом она обернулась, извиняясь, пошла сквозь толпу к двери и вышла на следующей остановке. Он остался стоять, сжимая в кулаке заколку.

Позже, вернувшись на улицу Аббесс, он заметил свет в ее квартире. Было холодно, на улице он заночевать не мог и пробрался на задний двор ресторанчика напротив дома Аньес. Кухонный вентилятор много часов нагнетал горячий воздух, не давая ему замерзнуть. Холод разбудил его в пять утра, и он укрылся в бистро на улице Лепик, успел выпить кофе, вернулся к дому и увидел, как она садится в такси. Одна. Этим утром он потерял ее навсегда.

* * *

Антуан ждет нас на тротуаре. Когда мы появляемся у «Монжа», он встречает нас широченной улыбкой.

– Почему вы сказали, что ваш дом продается?

– Потому что он правда продается. Но только вам с Аной.

Мы изумленно переглядываемся и начинаем хохотать.

* * *

20:30. Мы сидим в зале ресторана большой шумной компанией. Льес, Лина, Эрве и его шестнадцатилетний сын, Натали со своей половинкой, Адель и две ее дочери, Антуан, Ана и я. Сегодня вечером кормят паэльей и наливают розовое вино. Всем, кроме детей, они инстинктивно сгруппировались в торце стола, о чем-то шепчутся и прихлебывают чай со льдом из стаканчиков. Мы перескакиваем с одной темы на другую, но слова «Судковски, Колетт, Бланш, свадьба, звуковая аппаратура, диджей, миндальные конфеты для новобрачных, ничего религиозного, ты выбрала платье, публикация объявления, результат матча…» то и дело повторяются. Появляется усталый Поль.

– Судковски в реанимации. Ночь он не переживет.

Мысленно возвращаюсь к «присутствию» в номере. Вспоминаю его слезы. Судковски был там. «Он не переживет эту ночь». Как же долго Бланш ждала этих слов! Хочу переспросить у Поля, мог ли монстр быть прошлой ночью в Гёньоне, но он берет стул и садится рядом с Аделью, поцеловав ее в макушку. Этот глубоко интимный жест на виду у всех пробирает меня до дрожи и не дает рта раскрыть. Натали, не такая трепетная, как я, достает свой блокнот Коломбо.

– Не волнуйся, я ничего не опубликую, пока не дашь отмашку… Но все-таки… Могу упомянуть, что в гробу Бланш лежала кассета? Ты ее прослушал? Чей там голос?

Антуан не сводит с меня глаз, я все время смотрю на Антуана. Я куплю его дом.

Ближе к вечеру я пошла к Луи Бертеолю. Ана принимала ванну и слушала Леди Гагу. Луи я впервые призналась, что чувствую. Сказала:

– Кажется, я – средоточие всей этой истории, но не осталось никого, кто мог бы ответить на мои вопросы. Ни родителей, ни Колетт, ни Бланш.

– На улице Фреден, – говорит он, – напротив Колетт живет одна дама. Перейди на другую сторону и постучи в ее дверь. Получишь ответы на все свои вопросы.

– Та, что приносит мне супы?

– Вполне вероятно, что она и супчики варит.

– Как ее зовут?

– Мадам Обер.

– Я встречалась с одним Обером, который помнит Судковски и его дочь. Он работал в мэрии, и его вызвали, когда из зверинца сбежало какое-то животное.

– Эта соседка – дочь месье Обера.

– Ты знал, что у Бланш в руке была кассета?

– Накануне похорон Колетт отдала мне голубой пластиковый пакет, обмотанный пленкой. Я решил, что это приемничек, чтобы слушать музыку, но спросить не решился. Она попросила положить его в гроб. Колетт ведь была далеко не проста и имела массу секретов. Даже от меня.

Выйдя от Луи, я отправилась прямиком к соседке, толкнула калитку, постучала, позвала, но никто не откликнулся. Было очень поздно и холодно. Я решила повторить попытку утром, прежде чем уеду в Париж.