Музыка играла главную роль в моей жизни и помогла с выбором предназначения. Я долго была дочерью музыкантов. Мой любимый фильм – «Амадей» Милоша Формана. Мне было двенадцать, когда он вышел в прокат. Мы с тетей посмотрели его в гёньонском «Дантоне». Это было наше единственное совместное посещение кинотеатра. Поразительно, что единственная картина, на которую мы пошли вдвоем, стала моей самой любимой. Ни одна другая с тех пор не свергла ее с пьедестала. Я считаю «Амадея» абсолютным шедевром. Любовью моей жизни.

Я помню тетю в «Дантоне» в то воскресенье, во второй половине дня. Обычно она покидала центр города только ради трибун стадиона. Я тогда с ума сходила по «Буму», и фильм Формана сочла «неплохим», мне понравились исполнители. Колетт вышла из зала выжатой, как лимон, отсутствующей: кино перевернуло ей душу. Она прошептала: «Ужасная судьба – умереть молодым и упокоиться в общей могиле…» Следующей ночью «Амадей» проник в мою душу, мозг и кровь, я прокрутила его в голове, «промотала» на потолке комнаты. Моцарт, его смех, его дерзость, его боль, его гений, его «Реквием», свет, костюмы, сцена, безумие, священник, исповедующий Сальери, но бессильный что-либо изменить. И музыка.

ЭТА музыка. И один непрерывный кадр финала в лечебнице… Я вернулась в «Дантон» на следующий день с Льесом, Адель и Эрве, чтобы еще раз посмотреть «Амадея». Эрве заснул. У Льеса был «майклджексоновский» период, и он сказал, что «киношка» вогнала его в хандру. А вот Адель, кажется, понравилось. Я сидела не двигаясь, как приклеенная к креслу, и частица меня навсегда осталась в «Дантоне». Не скажу точно, сколько раз я смотрела шедевр Формана, но диалоги и все планы знала наизусть. И вот уже двадцать шесть лет снова и снова открываю их для себя с тем же ликованием и возбуждением, они воздействуют на меня все так же сильно. Пьер за два месяца до ухода подарил мне полную версию, и я узнала, что Милош Форман выбросил при монтаже прямо перед выходом фильма на экран. Я получила лучший в жизни урок киномастерства.

«Всегда одна и та же песня» – название моей последней полнометражной картины. Последней из снятых знаменитой несчастной режиссершей, обманутой мужем-артистом. Жалкое клише. Предугадываемое. Последний фильм. Конец любовной истории. А между тем это мой самый выстраданный фильм. Тот, о котором со мной чаще всего заговаривают. Возможно, потому, что он последний. «Он обеспечил нам самое большое число просмотров, Аньес!» – повторяют мои любимые продюсеры и друзья, Самюэль и Виктор. Зрителей было так много именно потому, что это история любви. Публика и в кино, и в театре, и в литературе, и в музеях жаждет историй любви. Я написала сценарий в 2005-м, фильм сняла в 2006-м, на экраны он вышел в сентябре. Только эта картина была целиком снята на студии в Штатах. Действие происходит в Нью-Йорке с 1966 по 2006 год. Конечно, написала я эту историю для Пьера, создала образ великолепного франко-американского героя, чья жизнь переворачивается всякий раз, когда он слышит песню. Я нашла маленького мальчика и подростка на роли Пьера в детстве и юности, ему сшили особый костюм по мерке, загримировали – старым «дедовским» способом и компьютерно, чтобы омолодить с момента двадцатилетия героя.

Закари было семь лет, когда он впервые услышал песню по радио. В 1966 году мать слушает на кухне передачу, пока ее сын в соседней комнате празднует с друзьями свой день рождения. В тот же вечер она исчезает. Но пальто, сумочка, личные вещи остаются в прихожей. Она исчезла? Сбежала? Ее похитили? Никто ничего не знает. Женщину повсюду ищут, но она испарилась.

В двенадцать лет Закари снова слышит песню в кафе, но не обращает на это внимания. Он видит только Мишель. Она на пять лет старше, но это любовь с первого взгляда, яркая, как вспышка. Он снова встретит ее только восемь лет спустя, когда услышит музыкальный отрывок в третий раз, на вечеринке. Слова и мелодия не оставят его равнодушным, песня свяжется с воспоминанием и предчувствием. В тот же миг он узнает Мишель, одетую как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». На вопрос Закари: «Почему на вас этот наряд?» – она отвечает: «На случай, если встречу своего бывшего. Чтобы его одолели сожаления». Он ужасно разочарован таким ответом.

– Вы так сильно его любите?

– Вовсе нет. Зато люблю провоцировать людей на сожаления.

Я и теперь не понимаю, как мне удалось убедить Дженнифер Кулидж сыграть взрослую Мишель. Именно таких вот встреч «третьего типа» мне сегодня и не хватает. До такой степени, что они мне снятся по ночам. Я мечтаю увидеть, как актриса превращает каждый жест и каждое слово в шедевр. Без выкрутасов.

Закари стареет. Они с Мишель расстаются и снова обретают друг друга, когда он слышит песню. Последний раз – в день своей свадьбы. Мишель среди гостей, она грустно ему улыбается, рядом с ней муж. А в последний раз это случается в кино. Он стремительно покидает зал и в полной растерянности оказывается один на бульваре. Какая-то женщина толкает его, проходя мимо, извиняется, он не отвечает. Она похожа на его мать, исчезнувшую сорок лет назад. Сон или реальность? Песня называется «Все хорошо, мама»[54]. Колдовские чары. Как будто небо, жизнь или неизвестная сила обращается к нему, только к нему. Кто бы ее ни исполнял – автор Артур Крудап[55], Элвис Пресли, «Битлз», Род Стюарт, Джонни Холлидей, Пол Маккартни, Тайлер Хилтон[56] или никому не известная певица.

А потом она приехала на съемку. Ассистент режиссера предупредила, что Одри Тюдор уже тут. В гримерке пахло жасмином. Она улыбнулась и была прелестна. В ней всегда было – и остается – нечто от Одри Хепберн в ее роскошной версии. Впрочем, другой у великой актрисы не было. Одри Тюдор готовилась к роли. Много работала и была во всеоружии.

Мы вместе подобрали для нее костюм. Узкое черное прямое платье. Дешевое на вид. Она играла певичку из бара, перебивающуюся с хлеба на воду и зарабатывающую на жизнь изо дня в день. Я дала ей записи разных версий песни – Элвиса, Артура Крудапа и Рода Стюарта, которые считаю гениальными, – и сказала: «Сделайте микс, но выберите ту, что понравится больше всего».

Она поднялась на сцену и запела. Голос у нее оказался чарующий, низкий, почти джазовый, мгновенно и легко взлетающий к самым высоким нотам. В ней чувствовался животный магнетизм, и я подумала, что сцена выйдет великолепная. Мы снимали с двух камер. Закари сорок пять лет – примерно как Пьеру, значит, грим не требуется. Он в этом возрасте был неотразим. Герой должен войти в клуб в подпитии, заказать бармену выпивку и не обращать внимания на певичку, пока она не запоет «Все хорошо, мама».

Крупный план Закари. Услышав первые ноты, он поворачивается к молодой женщине – изумленный, разгневанный, подходит ближе. «Кто попросил вас спеть это? Мы знакомы? Это ловушка?» На заднем плане по-прежнему звучит мелодия. Певица напугана. Закари стыдно, он просит прощения и уходит. Снято.

Перед обедом мы сделали перерыв. Я осталась одна, лежала на сцене клуба и думала, как буду снимать поцелуй Закари с певицей. Я не заметила, вернулись ли Пьер и Одри вместе, а позже спрашивала себя, о чем они могли говорить за едой, хоть и были не одни, а с остальными членами группы.

На следующий день Закари возвращается в клуб – свежевыбритый, с букетом. Когда она сходит со сцены, он преподносит ей розы и просит прощения. Она узнает его, благодарит, но явно опасается.

– Так было всегда… Стоит услышать эту песню, и моя жизнь… Поэтому я отреагировал, как… придурок… – объясняет он.

Она смотрит на него. Спрашивает:

– That’s All Right?

– Да, – по-детски доверчиво признается он.

– Спасибо за цветы.

Она исчезает за кулисами с розами в руках, возвращается и поет «Все хорошо» под изумленным взглядом Закари. В конце он аплодирует. Она стоит перед микрофоном, не двигаясь, он идет к ней, продолжая аплодировать. Он обнимает и целует ее. Настоящим киношным поцелуем. И покидает клуб. В фильме он больше ее не увидит. В жизни все иначе.