7 ноября 2010

– Он был в Гёньоне 1 ноября. Мы даже уверены, что он входил сюда.

– Сюда?

Я хватаю Поля за руку.

– В этот дом.

Я цепляюсь за него, чтобы не рухнуть. Мне так страшно, что мозг отказывается функционировать. Поль молчит. Он выглядит встревоженным.

Мой друг только что приехал на улицу Фреден.

– Это ты так глупо пошутил?

– А похоже, шеф? Зачем я, по-твоему, здесь? Ради твоих прекрасных глаз?

– Сюда, в этот дом?

– Да. Мы снимем отпечатки пальцев.

– Когда он здесь был?

– 1 ноября.

– Когда вы с Льесом ездили во Флюме.

– Утром он, скорее всего, посетил кладбище. Рампен поставил двух офицеров на входе, чтобы наблюдали за могилой Колетт Септамбр, и один обратил внимание на старика за рулем зеленого «рено твинго», который стремительно развернулся, как будто за ним гнались. Жандарм решил, что у него не в порядке техпаспорт. На самом деле «твинго» принадлежит последней жертве Судковски, Матильде Пенсон.

– Он ищет Бланш.

Поль кивнул.

– Есть кое-что еще, – неохотно произнес он.

– Выкладывай…

– Он звонил с городского телефона на свой мобильный, чтобы отразился номер. Мы отследили предоплаченный сотовый благодаря этому звонку. Его подзарядили в табачной лавке на углу улицы, в Валансе.

– Это какой-то дикий кошмар! Где он, Поль? Где Судковски?

– Понятия не имею. Мы уверены, что он заглянул к тебе – ну, к твоей тете – и вернулся в Валанс. Дальше его след теряется. Он имеет обыкновение растворяться среди людей. Может находиться далеко или рядом. Сегодня он старик. Никто не боится стариков. Никто не смотрит в сторону стариков… Ты должна быть собраннее. Мы обыщем каждое помещение, нужно убедиться, что он ничего не прихватил.

– …

– Я задержусь до эксгумации.

– …?!

– Я запросил ордер у прокурора. Срочный.

– Дело в Бланш?

– Да. Необходимо уберечь тело, с него станется осквернить могилу.

Ну вот, снова меня охватывает проклятый жар. И мгновенно покидают силы. Зрение мутится, по черепу словно бьют ножом, я пытаюсь и не могу вымолвить не слова, перед глазами колышется черная завеса, паника разрывает грудь, потом я на несколько секунд отключаюсь, а придя в себя, вижу лицо Поля. Он даже не успел испугаться.

– И часто ты так реагируешь?

– Теперь да.

– Что это?

– Не знаю. Скорее всего, переизбыток эмоций, – отвечаю я, постаравшись, чтобы голос звучал беззаботно.

Я встаю и сразу понимаю, что ничего – спасибо, добрый боженька! – не сломала, хотя болит везде. Делаю несколько шагов по маленькой гостиной. Открываю чемодан, чтобы пересчитать кассеты. Вроде все на месте. Хорошо, что я взяла их с собой во Флюме. Встречаюсь взглядом с Полем – он смотрит на меня… странно. Все ясно.

– Думаешь, я жду ребенка?

Он ужасно краснеет.

– Энцефалограмма моей любовной жизни – прямая линия. Уже много столетий.

Мы молча обходим дом.

Кажется, ничего не исчезло. В чемодане с моей одеждой не рылись, я бы заметила. В ванной и на кухне все тоже на своих местах. Вряд ли Судковски покусился бы на два стаканчика из-под горчицы и четыре упаковки долипрана[47]. Я проверяю спальню Колетт, ее одежду в шкафу. В комнате со стиральной машиной он не тронул ни коллекцию вырезок о футбольном клубе Гёньона, ни похоронные таблички.

– Коробка с фотографиями!

Я судорожно ищу ее повсюду, уверенная, что она должна лежать рядом с коллекцией.

– Что за коробка, Аньес?

– Розовая… Обувная, в розовой бумаге. Колетт хранила в ней мои фотографии. С рождения.

Я оцепенела от мысли, что монстр украл снимки.

– Он пришел сюда в поисках Бланш… Зачем ему твои фото?

Поль участливо берет меня за руку.

– Он из числа одержимых… Такие ни перед чем не останавливаются. Его мозг не генерирует логических построений.

– Но на черта они ему сдались? И как он узнал последний адрес Колетт?

– Следил за тобой.