Газета Соны-и-Луары, _{25 октября 2010}

«Гёньонская тайна: кто лежит на кладбище? Похороны Колетт Септамбр состоялись в Гёньоне 13 августа 2007 года, в присутствии большого количества друзей и членов футбольного клуба, чьей страстной болельщицей она была.

Сестра прославленного пианиста Жана Септамбра и тетя знаменитого режиссера Аньес Дюген, Колетт Септамбр тоже была очень известной в городе металлургов личностью – сапожницей, работавшей в мастерской на улице Пастера с 1960 по 2007 год.

Никто не забудет, каким милым, скромным и профессиональным человеком была эта очаровательная сапожница. И все же у этой ничем не примечательной на вид женщины была мрачная тайна. Когда она унесла ее с собой в могилу – в 2007-м или два дня назад? Тело мертвой женщины, которое жандармы обнаружили во вторник утром в нижнем квартале города, могло бы быть телом Колетт Септамбр, ушедший из жизни во сне в ночь с 21 на 22 октября. Жандармерия делает все, чтобы опознать его официально. Если выяснится, что это действительно мадам Септамбр, в ближайшее время будет проведена эксгумация для опознания усопшей, покоящейся на кладбище под ее именем уже три года.

Если так, почему Колетт Септамбр с 2007 года не давала о себе знать родным и близким?

Редакция будет информировать читателей о ходе следствия.

Натали Гранжан».

* * *

31 октября 2010

Он читал и перечитывал материал. Прочел десять раз. Может, больше. Проверил дату выпуска. Долго разглядывал фото под статьей, датированное 2003 годом. Мужчины в майках стоят рядом друг с другом, в самом конце – женщина в черных брюках и свитере, с зачесанными назад волосами. Полная противоположность ей. Всегда в яркой одежде, дерзкий взгляд, волосы распущены. И все-таки это лицо напоминало ее лицо. Неужели она так странно вырядилась? Она – сапожница? Нет. Болельщица? Исключено. Не провела же она всю свою жизнь в этой дыре. Его дочь мертва? Не может быть. Он бы почувствовал. Спряталась. Затаилась. Но не умерла. Он наткнулся на статью, когда заворачивал бутылки бургундского в старые газеты. Лично он читал только Paris-Turf. Всегда боялся наткнуться на собственное изображение. Он ворчал:

– Какого черта я делаю бесполезную работу?

– Чтобы уберечь их, – отвечала Матильда.

– И как же газетная бумага защитит стекло?

«Мертвому припарки, надоеда!»

– Заворачиваешь в три листа и убираешь в погреб.

Он не спорил. Делал, что велела Матильда. Она готовит шикарное тушеное мясо, он не ел ничего вкуснее до знакомства с ней. Да что там, часто жил впроголодь. Один, два, три листа. Штук тридцать бутылок. Один, два, три. На девятнадцатой по счету бутылке – страница 17. Вверху слева. Взгляд зацепился за слово «Гёньон», рука замерла в воздухе. Он знал. Был там очень давно. Он бывал во многих местах, но это название запомнил. Гёньон/Генон. Он засмеялся. «Кладбище. Тайна. Анонимность». Совпадение? Нужно подумать. Гёньон… Гёньон… Никакая картинка не всплывает. Малышка уже появилась на свет, когда он туда приезжал? А еще эта фотография «усопшей» под статьей. Лицо сводило его с ума, снова и снова всплывая в памяти.

Всю жизнь он действовал по интуиции и сейчас почувствовал, что должен отправиться туда. Задать вопросы, чтобы понять. Ничего сложного, никаких препятствий. С 2004 года его зовут Виктор Соша. Это имя он сохранит до конца жизни. Молодой Судковски исчез, изменился физически, постарел. Последние фото сделаны полицейским фотографом и журналюгами на суде десять лет назад.

Он покончил с бутылками, а газету со статьей отложил в сторону, несколько долгих минут рассматривал лицо усопшей, стоявшей рядом с футболистами, нашел другие снимки и статьи в интернете. В архивах местной газеты оказалось много упоминаний о ее брате-пианисте. Похож на нее как две капли воды. Но это не та женщина, он совершенно уверен. Если подумать, дело не только в Бланш. Он ведь и сам туда возвращался. Неужели у девочки могли с кем-то завязаться отношения? А у него? Вдруг он поимел и обрюхатил какую-нибудь бабу? Воспоминания возвращались легкими касаниями: он спал с женщинами, которые не возражали, а других брал силой. Образы городов смешались в его старом больном мозгу, все центральные площади, где ставили шапито, были похожи. Нужно попытаться понять. Он решился. Выключил компьютер и попросил у Матильды ее машину, сказав, что появилось срочное дельце.

– Съезжу на день-другой и вернусь…

Женщина в этот момент накрывала на стол. Она обернулась и ответила – мгновенно, не задумываясь:

– Ладно, но я с тобой.

– Исключено. Это личное дело. Тебя не касается.

Матильду он встретил в Валансе. Сначала не обратил внимания на соседку. Потом стал ее опасаться. Не понимал, что она в нем нашла, чего хочет. Женщина, на его вкус, была слишком шумная, пышная, блондинистая. Вульгарная бесцветная балаболка. В конце концов она победила – он не устоял. Каждый день на подоконнике обнаруживалась тарелка с кишем, кусок пирога, беф бургиньон или гратен дофинуа. После энного по счету отклоненного или перенесенного приглашения он все-таки пересек улицу, чтобы зайти на аперитив, и… задержался. Соблазнить ее оказалось нетрудно – он был мастер и вроде бы подошел ей такой, какой есть. Старый молчаливый актеришка с кожей, задубевшей от работы на открытом воздухе и пребывания в тюрьме. Впрочем, несмотря на возраст, выглядел он хорошо, поджарое мускулистое тело работало, как старый, но безупречно смазанный и лелеемый хозяином автомобиль. Плоховато было с головой. Он много лет искал жену и дочь, что сводило его с ума. Куда подевались эти мерзавки? Бланш поступила как ее мать: сбежала, и обе хитрые шлюхи как будто испарились.

У Матильды был компьютер, он умел работать на нем – научился в тюрьме, и она создала для него аккаунт «Виктор». Он подолгу зависал в интернете и в конце концов выделил две цели – Мари Мадлен Роман и Бланш Судковски, – но это ничего не дало. Две женщины словно бы никогда не существовали, либо он ошибся и они не те, кто ему нужен. Тезок Мари Роман нашлось множество, попалось и несколько статей о процессе в Аннеси, больше ничего.

Он знал, что «усадил» бывшую жену в инвалидное кресло и что ей поменяли имя и фамилию. Государственный адвокат растолковал ему: «Мадам Роман на суд не явится, кроме того, у нее теперь другая фамилия». Он взялся за дело, как только вышел из тюрьмы, и не нашел ни следа. Справлялся в больницах, хосписах, санаториях, разных специализированных медучреждениях, выдавая себя за родственника или врача, и не терял терпения. Прочесал Савойю, Верхнюю Савойю и соседние департаменты, уверенный, что «потаскуха» осталась в родных краях.

Почему, ну почему он ее не добил?! Сидел бы за дело… Бланш его предала, донесла на отца. Месть будет ужасной. Им обеим. Когда он об этом думал – а мысли терзали его постоянно, – приходил в неистовство, мышцы деревенели, кожа горела. Он мечтал о том, что с ними сделает. Придумывал самые кровожадные сценарии. Потом можно будет свести счеты с жизнью. Он стар и жив до сих пор только потому, что должен найти «этих» и забрать их с собой на тот свет.

Связь с Матильдой длилась уже четыре года, но они не съезжались. Жили каждый у себя. Встречались три раза в неделю, по ночам, только в ее доме – ему достаточно было перейти на другую сторону улицы и постучать в дверь. У обоих были свои привычки и занятия. Он что-нибудь мастерил, сидел в интернете, тренировался, чтобы оставаться в форме, играл на бегах, читал Turf. Матильда, бывшая госслужащая на пенсии, смотрела сериалы, готовила еду, разгадывала кроссворды в журналах, которые он ей покупал, но отдавал, только предварительно пролистав и прочитав все, что писаки сочиняли о «делах». Как все беглые, он был совершеннейшим параноиком. Дело дошло до того, что он провожал Матильду даже на прием к врачу, опасаясь, что женщина наткнется в приемной на газету или журнал с компрометирующим его материалом. О нем никогда не рассказывали по телевизору: он жестоко изувечил жертв, но они выжили и перестали интересовать прессу.

В Марселе он сильно изуродовал «последнюю девку» и насмерть перепугался, но Провидение оказалось на его стороне… В 2004-м он отыскал старого ведьмака Соша и укрылся у него. Тот когда-то тоже был циркачом, и они нашли общий язык. За несколько недель он выяснил, где хозяин хранит документы, выяснил коды к банковскому счету и избавился от него. Играючи. Он впервые хладнокровно убил мужчину-ровесника. О прежних стычках и разборках он ничего не помнил, как о малозначащих событиях. Выбора не было – уж больно удачная подвернулась возможность. Он подсыпал снотворного в суп, усадил Соша в машину и отравил угарным газом. Прощай, старый товарищ, увидимся в аду.

Машина сгорела вместе с номерами, он сразу же съехал, и никто этому не удивился. Соша был мерзким типом из тех, что травят кошек и ставят капканы на лис, так что соседи вздохнули с облегчением. Судковски «сменил кожу» и личность так же легко, как меняют один костюм на другой! Славного Виктора ему воистину послали небеса. Он даже его ветеранскую пенсию присвоил, хотя никогда не воевал в Алжире! Все его дела вела Матильда, она же заполняла налоговые декларации. Мадам Пенсон была готова на все ради своего дорогого Виктора.

Внешне его жизнь шла очень спокойно, но покой он мог обрести, только отыскав дочь. Он знал, что настанет день, не похожий на другие. Всегда знал. Он найдет ее, живую или мертвую. И вот он шанс, но Матильда стоит, уперев руки в бока, смотрит как-то странно и третий раз повторяет: «Нужна машина? Бери меня с собой!» Он никогда не поднимал на нее руку. Даже пощечины ни разу не дал. Решительно, все происходит, как всегда: другие ведут себя неподобающим образом, разочаровывают его, предают.

– Нарываешься? – прошипел он. – Хочешь, чтобы я тебя проучил?

– Тронешь меня, я вызову легавых и все им выложу.

– Что – все? – поинтересовался он, скрипнув зубами и сжав кулаки.

– Что ты никогда не был в Алжире. Что врешь как дышишь… Знаешь, что такое «история вопроса»?

– …

– Мне достаточно войти следом за тобой в интернет, и я увижу, что ты искал, где шарил. У тебя подмоченная биография, мой бедный Виктор. Боюсь, что и зовут тебя по-другому… Если уедешь сейчас, я больше тебя не увижу и не смогу этого пережить… Поэтому отправлюсь с тобой. И не спорь.

Матильда сняла фартук и добавила:

– Садись за стол. Тушеное мясо не должно остыть – будет невкусно.

При обычных обстоятельствах он бы не задумываясь зарезал эту суку! Чикнул бы ножом по горлу – и конец. Как ягненка, поросенка, крольчонка, и сделал бы это без малейших угрызений совести. У него никогда не было на них времени, если требовалось спасать свою шкуру. С рождения он напоминал самого жестокого пса из своры, который кусается больнее остальных. Но сейчас он сел за стол, потому что проголодался. А еще его мучил один вопрос, и он получит ответ на него, прежде чем смоется.

– Где ты взяла газеты для бутылок? Я покупаю другие.

Матильда улыбнулась, показав желтые зубы, которые тщетно пыталась отбелить, используя каждый день пасту Email Diamant. Ее двойной подбородок трясся, толстые, как сосиски, пальцы стали ярко-розовыми. Поросенок в платье в цветочек.

– Матушка Понс привезла их вчера из Клюни. Вместе с пирогами с сыром и ящиками для бутылок.

– Матушка Понс?

– Да ты ее знаешь, старьевщица!

Ну конечно. Хозяйка лавки на углу улицы, торгующая всяким хламом. Она выставляет его в витрине и назначает запредельные цены, потому что каждому предмету больше пятидесяти лет. Люди, которым за сорок, много чего выбрасывают на свалку, а вещи-то только дорожают.

Наслаждаясь жарким, он прикидывал, сумеет или нет засунуть труп в морозильную камеру и оставить его там на двое суток, чтобы съездить по делам. Погреб тоже подойдет. Дальше будет видно.

Он никогда ни к кому не испытывал жалости.

Он потерял мать в четыре года. Ее жестоко отобрали у него, остались только воспоминания о запахе молока, ее горячем теле и ее нежности. Об улыбающемся лице, склонившемся над ним. Смерть матери он воспринял как проклятие. Как бездонную черную дыру. Он не забыл, как плакали люди вокруг него, а по его венам едва проталкивалась ледяная кровь. Ему было больно дни напролет. Он пребывал в состоянии вязкой сонливости. Отец был законченным психом. Они жили в шапито, и главными составляющими жизни были дрессура и хлыст. Мир вокруг казался одной огромной кучей дерьма. После смерти матери он не знал ни нежности, ни ласки и не выносил чужих прикосновений. Даже Матильде не было дозволено касаться его кожи. Он пользовался ею и засыпал, но никогда крепко. Глубокий сон для богатеев и счастливчиков, не для него. Он ощущал человеческую плоть как гниль и тухлятину, сочащуюся страхом. Животных и калек он ставил на одну ступеньку, как пригодных к «употреблению».

Ничто и никто не помешает ему отыскать дочь. Может, история с кладбищем – ложный след, но умершая дважды женщина очень похожа на Бланш. Нужно все проверить. Сразу после еды.