ХАННА РУБЕН

Сценарий Аньес Дюген Септамбр

Сцена 1

Лион, 1942. Большая буржуазная квартира. Паркетные полы, лепнина на потолке. В просторную парадную столовую через большие окна вливается свет июльского дня. Немецкие офицеры двигают черный рояль на колесиках, громко кричат, обливаются потом и кажутся одновременно возбужденными, нервными, торопливыми. Некоторые снимают со стен картины, другие пакуют посуду, две серебряные менажницы в футлярах, девятисвечник, который иудеи зажигают на Хануку, две лампы Галле, зеркало.

Примечание: дать крупным планом фотографии членов семьи. Родителей, двух детей, младенца.

Сцена 2

Спальня. Крупным планом – мужские пальцы, роющиеся в ящиках, человек громко хохочет, вытаскивает женское белье, помаду и пудру фирмы Caron. Этот план должен напоминать сцену изнасилования. Другие эсэсовцы обнаруживают тайник в шкафу с двойным дном, находят драгоценности (уточнить с реквизиторами), серебряные украшения, в том числе детский медальон с выгравированным на нем именем Ханна.

Сцена 3

Тот же дом. Общий внешний план. Переход на нижний этаж, к семье Гравуэн. В тот же момент двухмесячную крошку Ханну – только ее не забрали немцы вместе с родителями, в отличие от брата и сестры, – укачивает на руках старая женщина. Она тихо напевает:

Рядом с ней Элеонора Гравуэн, женщина лет тридцати – красивая, испуганная, – прислушивается к шагам офицеров над головой, снимает браслетик с именем Ханна с запястья спящей девочки и меняет его на другой, на котором написано «Марта».

Наплыв камеры.

1952

Десятью годами позже на руке девочки два браслета – «Ханна» и «Марта». Элеоноре, которая молилась в предыдущей сцене, сорок лет, старая женщина, певшая колыбельную, лежит мертвая, при свете свечей. Вокруг ее смертного ложа собралось много людей, в том числе Ханна со скрипкой в руках.

Она начинает играть – очень тихо, только для бабушки, мелодию песни. Ханна горюет, но играет мастерски.

Наплыв.

1962

Ханне двадцать, браслеты никуда не делись, она замерла перед великолепным тортом. Три ее подруги-сверстницы и два молодых человека играют для нее на скрипках «С днем рождения тебя!». Элеонора и приемный отец Ханны, Бенджамен, стоят рядом с дочерью. Элеонора говорит:

– Загадай желание, дорогая.

Ханна закрывает глаза и задувает свечи. Все аплодируют. Красивая девушка, солнечная и застенчивая шатенка с косами, очень взволнована.

Ханна: Любимые мои родители, дорогие друзья! Двадцать лет назад война украла у меня других родителей, брата и сестру. Я сдерживаюсь и потому говорю «украла» – их отняли, чтобы убить. Благодаря маме у меня сохранилось несколько фотографий (она смотрит в глаза Элеоноре), и я иногда мечтаю о них. Они приходят ко мне во сне, говорят со мной, смотрят на меня оттуда, где находятся, как будто хотят поддержать, успокоить. Я сегодня не могу не думать о них, о том, что им, в отличие от меня, не улыбнулась удача. Им не выпал шанс жить, ниспосланная свыше семья не любит и не защищает их. Папа, мама, я никогда не говорила и не думала о вас как о приемных родителях, только как о… еще одних. Если бы биологическая мать не поручила меня другой матери накануне ареста, я бы сегодня не праздновала свое двадцатилетие. Я всегда буду любить мою дорогую бабушку. (Она поднимает руку и показывает окружающим запястье.) Я благодарна Марте, вырвавшей Ханну из когтей антисемитского безумия. Я ношу браслеты, чтобы помнить. А теперь – давайте праздновать! Я поднимаю бокал за тех, кого люблю и всегда буду любить. Здоровье моих консерваторских друзей, и да будет жизнь прекрасна!

Все аплодируют, кричат хором: «Счастливого дня рождения!» Молодые музыканты играют на скрипках веселый зажигательный вальс.

8 ноября 2010

Звонит мой телефон, это Льес, и я отвечаю:

– Привет, дружище, как ты?

– Что-то голос у тебя странный. Чем занимаешься?

– Перечитываю свои заметки.

– Ясно… Какие, позволь поинтересоваться?

– Я начала писать сценарий об истории моей матери.

– Вот это да! Чертовски хорошая новость!

– Это всего лишь заметки, не проект.

– Жаль.

– Вся эта история, которую я сегодня проживаю, вызвала желание рассказать о пути Ханны Рубен.

– Я не знал ее имени.

– Единственная выжившая. Ханну спрятала католическая семья, которая потом удочерила ее… Семья Рубен не вернулась из концлагеря.

– Вам известно, что с ними стало?

– Мы знаем номер эшелона, которым их везли в Освенцим. Мою бабушку, моего дедушку, мою тетю и моего дядю сожгли в лагерных печах.

– Ты никогда не рассказывала…

– Мама об этом не говорила. Я поступала как она.

– Ты еврейка, Аньес?

– По матери. Значит, еврейка. Папа ходил на мессу, когда приезжал в Гёньон. В память об отце Обри. Родители были верующими, но не практикующими, понимаешь? А я никогда не переступала порога синагоги.

– Ты должна снять об этом фильм.

– Я больше не хочу снимать, Льес… Ладно, проехали. Я заказала столик на семь вечера, познакомлю вас с Полем.

– Где он ночует?

– В «Монже», где же еще? Других отелей у нас нет.

– А почему не у тебя?

– Он мне не любовник! Поль – сыщик, с которым я много раз консультировалась по техническим вопросам и…

– Ладно, ладно, я понял… Кстати, будет Лина, – перебивает он меня.

– Лина?

– Флюме. Девушка из мэрии. Я влюбился, я хочу на ней жениться.

Я начинаю хохотать.

– Не смейся! Я в себе уверен. Говорю тебе, мы поженимся, у меня не так много времени впереди.

– Но вы познакомились только на прошлой неделе.

– И что с того?

– Зачем сразу жениться?

– Потому что я романтик.

– Можно быть холостым романтиком.

– Не верю!

– Серьезно? На самом деле ты – старый консерватор.

– Ха-ха-ха! Пока… Увидимся… Аньес?

– Что?

– Ты должна сделать кино.

Он отключается.

* * *

Поль сел рядом с Адель, Эрве – рядом с Линой, которая устроилась возле Льеса (они держатся за руки под столом!), мы с Натали разместились напротив всех пятерых. Подвигая к себе стул, я подумала о своем первом фильме «Банкет выпускников», о том, как мы выбираем место за столом или другие выбирают его для нас. Мне всегда было ужасно трудно снимать людей за столом, в таких планах есть нечто неприятное, «кусачее», как воротник из грубой шерсти. За вас решают, низводят до уровня детворы. Кого устроят лучше всех? Нас сортируют по категориям, а не по сходству или родству душ. Сколько «звезд» у того или иного гостя? Пять? Четыре? Три?

На Корсике, после съемок «Банкета…» и нашей свадьбы, я сопровождала Пьера на очень светский прием, где телезвезды и знаменитые артисты собрались перед отпуском. Нас с Пьером сразу разделили, и я оказалась за детским столом, между двумя маленькими девочками и прелестным подростком. Никто не знал, что делать со мной – то ли юной куртизанкой, то ли фанаткой, которую привел с собой великий актер Пьер Дюген. Никто не сказал мне ни единого слова. Никто не знал, что мы поженились. Пришлось выпить много шампанского, чтобы смягчить чувство неловкости. А кончилось все тем, что я играла с детьми в «Уно».

Несколько месяцев спустя – мой фильм вышел и имел грандиозный успех – я встретила женщину, отправившую меня на том ужине «на выселки». Она меня не помнила. Я была для нее белым листом. Я, конечно, ничего не сказала, и она долго хвалила мою работу, а закончила монолог приглашением на ужин в Париже с несколькими «избранными друзьями». Дело было на фестивале, не помню каком. Я вежливо ответила, что у меня нет при себе записной книжки с «расписанием встреч, но мы обязательно созвонимся».

Поль сообщил нам по секрету, строго конфиденциально, что эксгумация Бланш состоится 25 ноября. Через десять дней после похорон Колетт. У меня началась «похоронная полоса». Поль говорит, что у него много работы, спрашивает, чем занимается Адель, задает много вопросов: «В котором часу вы начинаете, скольких пациентов в день посещаете, наверное, бывают и молодые, и старые…»

Поль сообщил, что Судковски точно приезжал в Гёньон, прочитав статью Натали, перепечатанную множеством газет. Его заинтриговала эта история… Особенно фотография под текстом. Иначе зачем бы ему возвращаться сюда? Натали переполошилась, она не знала, что сказать. Он ее успокоил. «Вы ни при чем. Безумие контролировать невозможно…» Поль не упоминает тот факт, что психопат вломился ко мне и украл коробку с фотографиями, он не знает, что я им рассказала. А я промолчала. Потому что сама виновата. Не запирать дверь – верх глупости, особенно если учесть, что в этом доме жила Колетт. Пряталась тут три года, потому что считала себя защищенной. А я заявилась – и нате вам, заходите все кому не лень! Поль говорит, что гёньонское кладбище останется под наблюдением до эксгумации: после убийства Матильды Пенсон Судковски ищет вся французская полиция. Он – главный подозреваемый в убийстве Виктора Соша, чье тело нашли в его саду и как раз сейчас вскрывают. Полиция пока не посвящает прессу, и все должно остаться между нами.

– Об убийстве Матильды Пенсон заявили, но без деталей: Судковски не должен узнать, что его разыскивают как Соша. Он покончит с собой, как только поймет, что на кладбище в могиле Колетт покоится его дочь.

Мои друзья выглядят изумленными. Адель бледна как смерть, она спрашивает, грозит ли мне опасность. Поль энергично мотает головой, успокаивает ее: одержимость Судковски, присвоившего чужую личность, связана с Мари Роман и Бланш Судковски.