1961

– Все эти деньги, все эти деньги… – ворчит Жоржетта, подперев щеку рукой, и не вытирает слезы, а размазывает их. Почему она снова думает об этом на больничной койке?

Она была среди людей, явившихся в прошлом июле на площадь, чтобы участвовать в розыгрыше дома. Даниэль все ныла и ныла, заметив лоток со сластями.

– Хочу туда! Хочу туда! – повторяла она и тянула мать за юбку.

– Сказала же – потом! Потом что-нибудь куплю.

Нужно было видеть Гёньон в тот день! Площадь Форж напоминала ярмарку скота! Для Жана и мэра соорудили сцену, как для президента республики! Тьма народу… Рядом с ним стоял кюре… Красовался, как петух, и недаром… Именно он придумал трюк с домом. И все, чтобы семью Септамбр заметили, начали о ней говорить. Просто ужас… Ее фамилия будет напечатана крупными буквами в газете, ее фамилию превратят в гигантскую лотерею, чтобы послать малыша в Лион! Можно подумать, они нищие! Чем, ну чем добропорядочные Септамбры заслужили такое?

Жоржетта была уверена, что во всем этом беспорядке, этой катастрофе виновата маркиза, иначе и быть не может. Она мстит за то, что Жоржетта донесла ее мужу о поездке в Лион, а кюре пляшет под ее дудку. Священник под каблуком у Эжени де Сенешаль, не зря у господ своя скамья в церкви!

Когда Жан произнес в микрофон: «Спасибо всем за помощь, я никогда не забуду того, что вы для меня сделали! Благодаря вам осуществится моя мечта!» – Жоржетта обезумела. Она видела, как все обернулись посмотреть на нее. На мать мальчика. Не на мэра, директора, кюре или Жана. Толпа пялилась на женщину, ей снова было стыдно, и она издала стон, которого, к счастью, никто не услышал из-за аплодисментов. Никто, кроме Даниэли, которая испугалась матери и отпрянула от нее так резко, что шлепнулась на землю. Жоржетта запомнила не имя того, кто выиграл дом, не брезгливый взгляд Колетт, не то, как Жан кинулся обнимать маркизу, словно она была его матерью… Она запомнила цифру: 67 миллионов. Директор с гордостью объявил: лотерея собрала 67 миллионов. Благодаря Святому Духу ее сын разбогател. Как такое пережить?

Она все никак не может прогнать горькие мысли, но тут появляется Колетт, чтобы узнать о состоянии сестры. Ее предупредил Блэз, прибежал в мастерскую и сообщил: «Даниэль в больнице. Моя мать сказала, что все очень серьезно».

– Что с ней? – спрашивает у матери Колетт. – Врачи поставили диагноз?

– Предполагают менингит, но не на сто процентов, пока они не разобрались. Температура все поднималась и поднималась… Малышка не выдержала, – отвечает Жоржетта, растерев очередную слезу по щеке.

Колетт смотрит на крепко спящую сестру. Дыхание у девочки частое, веки нервно подергиваются.

– Умрет она, уйду и я. Хватит с меня стыдобы… Все эти деньги для Жана… Господь меня не любит. Добрый Господь меня ненавидит. Он заберет ее у меня.

Колетт потрясена. У матери в голове все путается. Жан, Даниэль, лотерея, болезнь. Девочка терпеть не может мать с того дня, как та выдала маркизу.

– О чем ты говоришь? – восклицает она громче, чем следовало. – Деньги не для Жана, они пойдут на оплату пансиона и учебы. Деньги ему не принадлежат!

– Похоронишь нас обеих в Кюрдене, на Лесной дороге.

– Даниэль не умрет… Не говори такое рядом с ней. Она нас слышит…

– Я чувствую, что она умрет. Ей всего три года, что она может понять?

– Прекрати!

– Ты мне грубишь. Всегда грубила.

Колетт не отвечает. Она подходит к сестре, целует ее в лоб. Часто ли она так делала с момента рождения девочки? Они никогда не были близки. Жану она тысячу раз давала соску, кормила его из бутылочки, а Даниэль на руки не брала. Девочка вся горит. Колетт касается ее волос и плачет горючими слезами, держит маленькую ручку в своей, смотрит на расхворавшуюся сестру и вдруг осознает, что куда сильнее сожалела о ягненке, которому должны были перерезать горло.

Колетт ничего не чувствует, она как будто оказалась в тысяче световых лет от малышки. Это ребенок, невинный и хрупкий, но Колетт она не мила. Неужели старшая завидует младшей из-за того, что мать так сильно ее любит?

Колетт думает, что похожа на свою родительницу: есть люди, к которым она ничего не чувствует. Душа Колетт опустошена, из глаз ручьем льются слезы. Мать тоже плачет. Внезапно пальчики Даниэль вздрагивают, она просыпается. Узнает сестру, и та чувствует себя чудовищем.

– Ты была больна, но теперь все в порядке. Ты поправишься.

Мать подбегает к хнычущей девочке, забыв о присутствии старшей дочери, и Колетт поворачивается к ним спиной.

Медсестры зовут врача, и он сообщает, что опасность миновала, но еще несколько дней пациентка проведет в больнице. «Мы хотим за ней понаблюдать…»

Колетт уходит не прощаясь.

Два часа спустя они с Мохтаром едят на его кухне скудный ужин. Тепло домашнего очага она обрела рядом с наставником.

Потом Колетт рассказывает о случившемся в больничной палате и говорит, что в воскресенье поедет в замок и попробует наладить отношения. Заодно поблагодарит маркизу, которая столько сделала для Жана.

* * *

А в это время Жану одиноко в Лионе. Отчаянно одиноко. Он никому не решается рассказать, как ему неуютно у Левитанов, несмотря на все их достоинства. На Жана давят взгляды кюре и Колетт, полные веры в него. Той самой веры, которую он стремительно теряет. Он не имеет права жаловаться и уж тем более разочаровать их. Каждодневная жизнь Жана сурова, печальна и одинока. Ему совсем не нравится квартира Левитанов. Не нравится ни запах, ни пожелтевшие цвета. И меньше всего – фаршированный карп, которого подают к столу по субботам. Между собой Давид и Элия Левитан говорят на идише, языке, производном от немецкого, причем всегда вполголоса. Элия – почти безмолвное существо, она выглядит настолько старше мужа, что их легко можно принять за мать и сына, живущих под одной крышей. Детей у них нет, так что никто никогда не шумит. На стенах висят несколько семейных фотографий, но Жан не решается спрашивать, кто эти люди. В этом доме не говорят: «Добрый день, добрый вечер, спокойной ночи, как у тебя дела?» – только обмениваются взглядами. Как в храме или библиотеке, едва дыша.

Давид Левитан разговаривает с Жаном только на уроках музыки. И мальчик терпеть не может процесс обучения. Ему кажется, что, занимаясь с этим якобы выдающимся преподавателем, он теряет пианино. Как только крышка инструмента захлопывается, во всех комнатах воцаряется тишина. Она проникает даже под ледяные простыни в его комнате. В Лионе уже два месяца страшно холодно, и квартира напоминает сибирскую избу.

Жан ходит в коллеж пешком. Давид Левитан изучает его оценки, как врач – кардиограмму умирающего пациента. Мальчик не должен получить средний балл ниже 15, в консерваторию принимают только хорошо успевающих учеников.

Возвращаясь в конце дня, Жан занимается с профессором. Только постановкой пальцев. Много часов подряд. Аппликатура выстраивается, исходя из размера рук, если точнее – пяди и расстояния между пальцами. Левитан заставляет Жана тренировать каждый палец, обращая особое внимание на упражнения, благодаря которым Жан запомнит клавиши. Пальцы одной руки переставляются последовательно на пять нот.

– Позже, – объясняет Левитан, – будешь тренировать раздвигание большого и указательного, времени у нас много! Только ежедневные занятия позволяют расслабить руки и выработать гибкость запястий, необходимую при игре… ловкость, независимость и силу каждого пальца. Когда результат будет достигнут, мы начнем работать над двумя самыми слабыми пальцами. Только над ними. С годами интервалы раздвигания станут даваться тебе автоматически, ты будешь правильно ставить руки и сможешь не смотреть на клавиши.

– Зачем? – удивляется Жан. – Кому это нужно?

Левитан заставляет его работать, как конкурсанта, а не как артиста. Это повергает Жана в отчаяние. Он не понимает, что делает в этом городе и в этом доме. Его одолевают сомнения. В Гёньоне его слушали, им восхищались, а теперь он живет в холодильнике чувств, предбаннике существования, хотя рвался сюда всем сердцем. Он жаждет вибрировать, трепетать и наконец решается заявить об этом, устав от треклятой аппликатуры.

– Учитель, я хочу трепетать, волноваться, вибрировать, как струна.

Левитан отвечает, прищурившись – он никогда не улыбается, – что сначала следует научиться расслабляться. Возноситься душой. Тем интенсивнее будет вибрация. Юный пианист не может этого понять.

Обитатели квартиры ужинают втроем в девять вечера. В комнате раздается лишь звон посуды. Жану полагается глоток красного вина, которое ему совсем не нравится, зато помогает заснуть. Потом Элия уходит к себе, Давид устраивается в кресле, чтобы почитать, а Жан прячется в своей комнате. Раньше он обожал разбирать партитуры, чтобы сон пришел быстрее, но его учитель говорит:

– Это все равно что учиться писать, не умея говорить… Лучше читай романы, это будет намного полезнее для формирования чувствительности концертирующего артиста.

Левитан запер все ноты в ящик.

– Отдам их тебе потом. Бери книги из книжного шкафа в гостиной. Выбор там богатый, но обращайся с ними аккуратно.

Жан хотел бы кому-нибудь довериться. Он изнывает от скуки и одиночества. Столько усилий приложено, они так отчаянно сражались, и все кончилось… этим. На улице Жозефа де Местра, 3, где ему придется провести семь лет, если через четыре года он поступит в консерваторию. Он не справится. Не сумеет взобраться на вершину горы. Что же делать? Сбежать? Исчезнуть? Смириться? С кем ему посоветоваться?

С матерью? Немыслимо. С сестрой? Невообразимо. Конечно же с Блэзом. Жан описывает, в какой растерянности пребывает, умоляя никому ничего не говорить. Это секрет. Друг детства отвечает, что приедет в следующее воскресенье, что он тысячу лет знает Левитанов. Давид и Элия – давние друзья маркизы.

Разве это не парадокс? Как эта суровая пара может дружить с милой солнечной Эжени де Сенешаль? Но она же вышла замуж за самого бесчувственного и противного типа на свете. В жизни много непонятного, и люди такие странные…