5 ноября 2010

– Никто не просыпается однажды утром и не говорит себе: «Вот здорово, напьюсь сегодня до поросячьего визга!»

Понятия не имею, почему тема разговора изменилась на 180 градусов. Мы с Льесом в Крезо. В крематории. Гроб Колетт из «сублимированной» сосны уезжает в печь, где огонь достигает 850 °C. Похоронный агент объяснил, что тело превращается в пепел минимум за полтора часа: все зависит от телосложения усопшего. На тетю времени много не понадобится.

Мы с Аной дружно решили не устраивать панихиду в крематории, а провести ее в середине ноября на лионском кладбище, когда она вернется из тропического рая красивой и загорелой. Сообщение о мероприятии появится на последней странице местной газеты. Агент, с которым я общалась, когда выбирала гроб, дал мне координаты одного «доброго человека», сказав, что тот не моргнув глазом нарушит правила и позволит мне взять немного праха, чтобы исполнить волю Колетт и развеять его на стадионе «Жан-Лавиль». Официально урна останется в крематории до лионской церемонии, а потом «переедет» в склеп к моим родителям. Фамилия Колетт будет выгравирована на стеле, под скрипкой и роялем. Раньше я хотела упокоиться рядом с Пьером. Так принято формулировать, хотя меня нет уже три года. Большая часть Аньес замерла. Некоторые люди не оправляются от разрыва с любимыми. Случается и такое.

Еще несколько лет назад Ана все время спрашивала: «Мам, это правда? Так бывает?» Мы с ее отцом рассказывали придуманные истории, и дочь испытывала физическую потребность знать, что истинно, что нет.

Когда я уйду, буду лежать рядом с ними. С Жаном, Ханной и Колетт. А к скрипке с роялем на памятнике добавится кинокамера. Мы четверо снова будем вместе, как в те времена, когда ходили к Жоржу Везану на новогодний ужин. В память о Колетт можно выгравировать на мраморе футбольную бутсу или мяч. Интересно, что бы выбрала она сама?

Я хотела сохранить воспоминание о тете, сидящей в сапожной мастерской за старым, закапанным воском, маслом и пигментами верстаком. О взгляде, которым она смотрела на футбольное поле, когда игрок «ее» команды забивал гол. О том, как она восхитилась, впервые увидев Ану. Чтобы проститься с Колетт, я попросила сотрудника похоронного бюро накрыть тело простыней и, когда ее положили в гроб, наклонилась и шепнула: «Спасибо за кассеты, спасибо за доверие, люблю тебя».

Мы с Льесом берем кофе в автомате, который все напитки, даже супы, наливает сладкими, и ждем выдачи праха в коридоре с видом на внутренний садик. Деревья стоят голые под свинцовым небом, грязно-белый кафельный пол дополняет унылый пейзаж.

– Как получается, что однажды все получается? Что помогло тебе бросить пить?

– Отношение медперсонала. Каждый раз, когда я допивался до невменяемого состояния и Натали запихивала меня в клинику, я «выходил на волю» уже следующим утром. Она надеялась, что пациента пошлют к психиатру, чтобы тот помог ему защититься от себя самого, но ни один врач «скорой помощи» не захотел заняться лечением. Все считали, что я способен справиться с пагубным пристрастием самостоятельно. Они перекидывали меня друг другу, как горячую картофелину, а я обводил их вокруг пальца, как наивных детишек, обещая исправиться, и меня отпускали. Натали звонила им, оскорбляла, умоляла, объясняла, что я в смертельной опасности, они отвечали: «Это не наша проблема…» Сначала ты попадаешь в больницу молоденьким-хорошеньким, и медсестры смотрят на тебя с сочувствием, а в тридцать пять ты для них босяк, каких много. Алкоголика не считают больным, он – досадная неприятность, от которой нужно избавиться любым способом. В Гарше службу аддиктологии[38] возглавляет Валентен Авенир[39]. Нарочно не придумаешь. Но с ним шутки плохи, лапшу ему на уши не навешаешь.

Он говорит: «Я никого не спасаю. Ты должен спасти себя сам…» Я дошел почти до точки, и Натали разбила свою копилку, чтобы перевести меня туда. Стоит это очень дорого, но она утверждает, что никогда не вкладывала деньги выгоднее. Человек не перестает пить, чтобы угодить окружающим. Так это не работает. В Гарше я понял, что должен завязать для себя. Тяжелее всего дается возвращение домой. Ты вроде бы поздоровел, лучше выглядишь, пообщался с психиатрами, открыл душу – один из них внушил тебе доверие… Зависимый никому не доверяет, и меньше всех себе. Короче, труднее всего возвращаться домой. Часто первое, что ты делаешь, – идешь в магазинчик на углу за бутылкой, и тебе так стыдно, что прячешь глаза от кассирши. Я, вернувшись из Гарша, купил лимонад и лимон. И вот я тут, такой строгий к себе и прекрасный, жду урну с прахом твоей тети в заведении, навевающем мысли о смерти. Ну разве не прекрасная жизнь?

– Когда ты видел Шарпея последний раз?

«Добрый человек» из похоронного бюро прерывает наш разговор, сунув мне маленькую урну с таким видом, как будто это одно из «опасных веществ».

– Держите.

Я не знаю, что сказать. Вот частичка вашей тети, была жизнь, и вот она кончилась.

Я бормочу слова благодарности, и мы едем дальше на машине коллеги Льеса, он не захотел брать ни Mehari, ни «ситроен» Адель. В память о Колетт слушаем отрывок Air on the String[41] сюиты № 3 ре-мажор Иоганна Себастьяна Баха.

Льес рулит, я смотрю на дорогу, зажав между ладонями урну, и вспоминаю, как колесила на тачке по авеню Лос-Анджелеса с Аной в детском кресле. Потом она подросла, и я могла видеть ее лицо в зеркале. Мы наматывали километры по этому огромному, залитому светом городу, жили в Пасифик-Палисейд, у меня был семейный очаг, гнездышко для Пьера и Аны и огромный кабинет с видом на океан для себя. Я занималась йогой, плавала в нашем бассейне, вела здоровый образ жизни, и у меня было много денег, поджарая попка и тренированные мускулы, но я утратила радость и мужа, а где-то между Сансет-бульваром и голливудским «Мелроуз Студиоз» – желание снимать. Все было обманкой. Я превратилась в шофера своей дочери. Все находилось далеко от дома, и я возила Ану в школу, на танцы, на уроки музыки и дни рождения. Я не хотела перекладывать эти обязанности на Корнелию. Пианино доставили нам домой, и преподаватель давал Ане частные уроки. Я не задумываясь пошла на это, видя, какого уровня достигла дочь и как страстно она увлечена музыкой. Вспоминаю час пик в Городе ангелов, страх перед пробками с семи до десяти утра и с четырех до семи вечера. В Лос-Анджелесе человек с деньгами может правильно питаться и дышать свежим воздухом, иначе – смерть, жизнь в автомобиле, зажатом между другими машинами.

Американская мечта… говорить по-английски, работать над произношением, чтобы избавиться от акцента, смотреть тонны оригинальных версий фильмов, разговаривать со своим агентом по много раз на дню, интересуясь, выпал ли тебе шанс запуститься наконец с новым фильмом. Все дружелюбны и невероятно любезны, кажется, что ты вот-вот достанешь Луну с неба, но ничего не происходит. Что мы там забыли? Не помню, кто из нас произнес фразу: «Может, переедем в Голливуд?» В Малибу даже нельзя купаться, разве что смотреть на воду.

Льес паркуется перед домом на улице Фреден, и я сразу прихожу в себя, переношусь из Санта-Моники в Гёньон.

На бумаге классно смотрится фраза «Я живу в Л.-А.», особенно если работаешь в киноиндустрии, но сколько времени ты проводишь на красной дорожке?

– Мне пойти с тобой? – спрашивает Льес.

– Нет. Спасибо, что составил мне компанию.

Я обнимаю друга.

– Продолжу слушать Колетт, ее голос на кассетах. Так она еще какое-то время побудет со мной. Иногда она делала получасовую запись пения птиц, дроздов и малиновок в своем саду… Или четверть часа футбольного матча. Как будто пыталась запечатлеть дни своей жизни. Хочу закончить с прослушиванием до церемонии, на это осталось дней десять, не больше.

– Ладно, звони, если понадоблюсь.

– Ты хоть понимаешь, – говорю я, открывая дверцу, – что, не умри Колетт дважды, я бы с тобой не увиделась? Уму непостижимо…

– А я не встретил бы Лину, – бросает он и ухмыляется.

– Собираешься с ней на свидание?

– Собираюсь на ней жениться.

– Серьезно?

– Еще как. Давно пора начать жить.

Он смотрит, как я выбираюсь наружу с урной в руках, и опускает стекло.

– В последний раз я видел Шарпея в Каннах, в прошлом году.

Льес стартует, и я вижу исчезающую за углом машину.

* * *

Голос Колетт снова заполняет пространство комнаты. Я лежу на матрасе с закрытыми глазами. Урна с «частичкой тети» стоит перед дверью ее комнаты. Завтра я отправлюсь на стадион утром, чтобы ни с кем не встретиться. Колетт в последний раз «встанет» рано. На каникулах я заходила на кухню или в мастерскую между девятью или десятью утра, и мне всегда казалось, что ее день давно начался.

КОЛЕТТ

Лето 1976 года было очень жарким. В то время о глобальном потеплении еще не говорили, а тех, кто заикался об этом на телевидении, считали законченными психами. Люди ходили по улицам Гёньона с голым торсом или в купальных костюмах и футболках. Меня это поражало.

В конце моей улицы открылся фирменный магазин Eram, что было плохо для моих дел… Видел бы это Мохтар! Именно тогда люди начали вместо хорошей обуви покупать полное барахло, которое выбрасывали, а не чинили в сапожной мастерской. Сносились – значит сносились. Нечего чинить. Лучше купить новую пару, к великому огорчению мадам Бресьяни, хозяйки обувного магазина. Помнишь, она всегда сначала смотрела на ноги вошедшего в магазин человека, проверяя, у нее ли куплены ботинки или туфли, а уж потом здоровалась?

Колетт смеется. Приглушенно. Неразборчиво что-то бормочет и продолжает.

КОЛЕТТ

Слава богу, мне оставались ремни, сумки, бумажники и туфли-лодочки. Свадьбы, крестины, причастия и похороны. Многие продолжали носить качественную обувь, в том числе инженеры сталелитейного завода. Продажа шнурков, стелек и средств для чистки, пополнявшая кассу, застопорилась. Мерзавцы – разносчики грошовой обуви торговали и этим. Предлагали даже нейлоновые колготки, вообрази, Аньес! А еще всякие средства для водонепроницаемости кожи! Только представь, они придумали клиентские карты! Купил четыре пары, получи десять франков скидки на пятую!

Я слышу, как тетя пьет. Воду, конечно. Она не употребляла ни газировку, ни пиво, ни вино. «Что тебе налить, Колетт?» – «Воды будет достаточно». И так всегда и везде, даже в буфете на стадионе. Поражение или победа – никаких «пузыриков». Исключение делалось только на Новый год. Брат наливал ей бокал шампанского, и она не решалась отказаться. Делала символический глоток.

КОЛЕТТ

В тот год я освоила станок для штамповки ключей. Очень вовремя. Иначе мне пришлось бы туго. Его мне подарил твой отец. Он вечно предлагал деньги, мы если и ссорились, то только из-за этого.

Она умолкает. Держит паузу, как и всякий раз при упоминании брата, а продолжает низким голосом, словно лишившись части сил.

КОЛЕТТ

Я оказалась наедине с новехоньким станком в своем магазине. Он занял почти весь верстак. Уверена, Жан выбрал самый дорогой. И самый большой – он обожал крупные вещи. Наверняка из-за музыки.

Пауза.

КОЛЕТТ

Станок напоминал летающую тарелку, и к тому же был оранжевый. И тяжелый, ужасно тяжелый! Устанавливали его как минимум три человека, не слабаки, а мускулистые парни. Вместе с ним я получила уйму плоских заготовок и доску, чтобы развешивать образцы. Моя лавка осовременилась, появились новые клиенты. Те, кто ходил в старой обуви и не имел денег на ремонт, заглядывали, чтобы сделать дубликаты ключей. Видел бы это Мохтар… Я сохранила станок, даже когда технология изменилась. Его привезли из Шалон-сюр-Сон, а на следующий день явился любезный господин и научил меня на нем работать. Ничего трудного, он все делал сам, достаточно было выбрать правильный размер ключа. Я следила за процессом, а в конце проверяла, как получилось. Мое участие заключалось в нажатии на две кнопки – on и off, я тогда не знала ни одного английского слова, но эти запомнила. Вот так в разгар лета 76-го я начала продавать ключи. Когда мой наставник из Шалон-сюр-Сон покинул магазин, другой мужчина вернулся. Они пересеклись.

У нее меняется голос.

КОЛЕТТ

– Здравствуйте, мадам Септамбр, могу я называть вас Колетт?

Пауза.

КОЛЕТТ

Как же он был хорош… Я никогда не видела таких красавцев и уцепилась за свою оранжевую машину, как за спасательный круг. Я очень гордилась этим современным агрегатом, и он помог мне удержаться на ногах.

Долгая пауза.

КОЛЕТТ

Ему предстояло вернуться к тренировкам на следующий день. Он был в узких шортах до колен, в синей футболке и черных холщовых туфлях на веревочной подошве. Руки у него были худые, но мускулистые, матовая кожа блестела от жары. Я никогда ни на одного футболиста не смотрела, как на него. В нем я видела мужчину, а не левого крайнего нападающего. Шапка не прикрывала кудрявую голову. Мы оба потели, дышать было нечем. Счастливые отпускники плавают в бассейнах или купаются в Арру. В магазине горячий воздух разгонял старенький потолочный вентилятор. «Да, зовите меня Колетт».

Она меняет голос, изображая собеседника.

КОЛЕТТ

«Меня зовут Эме».

Я подхватываю:

– Эме Шовель. Номер 11. Левый крайний.

Он улыбается.

– Все говорят, вы – лучшая болельщица. И знаете футбол как никто.

– Кто эти все?

– Игроки, фанаты, руководители, журналисты, коммерсанты.

– Ух ты, сколько народу… Вам нравится наш город?

– Да.

Я притворилась, потому что прекрасно знала, где он жил. Он ответил, что снимал маленькую квартиру над кафе «Тийе» на площади Форж, но, если останется, хотел бы поселиться в доме, правда, в восемнадцать лет это может оказаться не по карману.

– Сегодня мой день рождения, – добавил он, и я изобразила удивление, хотя знала даты рождения всех игроков. Их возраст очень важен… А карьера так коротка.

– Ну что же, поздравляю…

Я дарю ему пару черных шнурков со словами:

– Однажды пригодятся.

Он берет их, но выглядит удивленным.

– Спасибо. Колетт. Спасибо.

Я спросила, чем могу ему помочь, и он протянул мне пластиковый пакет с парой ношеных коричневых мокасин. Объяснил, что хочет заменить подметки и стельки, обновить кожу и прострочить несколько швов. Я снова подумала о Мохтаре – такой ремонт ему бы понравился.

– Они принадлежали моему деду, у нас один размер. Это на осень, когда станет прохладнее.

Я спрашивала себя, почему Эме решил отдать штиблеты в ремонт 19 июля. Что этот долговязый молодой человек делает в моей мастерской?

– Некоторые отлично действуют в атаке, другие – в защите… Футбол – коллективная игра, совсем как жизнь. Приходится искать свое место. В футболе нет звезд, есть те, кто нашел свое место и умеет взаимодействовать с другими игроками. Великая команда получается, когда тренер берет молодых парней, расставляет их на правильные места и внушает желание победить. Пеле потому и стал Пеле, что оказался на нужном месте. Вы – левый крайний, Эме, а на мой взгляд, ваше место сзади, вы были бы незаменимы в борьбе с нападающими. Поговорите с тренером.

– Считаете, я недостаточно хорош?

– Очень хорош, вам только нужно другое место на поле.

– Но я всегда был левым крайним.

– Привычки меняются.

– Думаете?

– Да.

– Что вы делаете сегодня вечером?

Я снова ухватилась за мою оранжевую спасительницу. К чему этот вопрос? Вечером я съедаю легкий ужин и читаю, или вырезаю статьи для коллекции, или смотрю по телевизору Мегрэ, или слушаю по радио Пьера Бельмара. Ты знала, Аньес, что именно Пьер Бельмар был инициатором создания «Пари Сен-Жермен»?

Я слышу, как Колетт пьет воду, как будто ждет ответа. Она боготворила Пьера Бельмара и, по-моему, даже была в него немножко влюблена.

КОЛЕТТ

Было лето, скоро должен был начаться новый сезон… Статьи в газетах отсутствовали, а ты в 1976-м еще не проводила у меня каникулы, родители всегда брали тебя с собой. Наверное, нанимали кормилицу… Жара стояла убийственная, после работы я ела помидоры и дыню в тенистом дворике, опустив ноги в таз с холодной водой. Иногда ко мне приходил Луи Бертеоль, но мне и с собой никогда не было скучно.

Пауза.

Я воображаю Колетт в ее одиноком доме. В ее одинокой жизни, перед моим стареньким магнитофоном.

КОЛЕТТ

– Почему вы спрашиваете, Эме?

– Мы могли бы поесть вместе, у меня.

– Хотите, чтобы я пришла к вам?

– Да, вы, – кивает он и улыбается.

Я никогда не видела улыбки прекраснее.

– Но я…

У меня не нашлось достойного предлога. Я ответила:

– Согласна.

Я останавливаю запись. У меня закончились силы. Прости, что перебиваю, тетя. Ты меня удивила. Еще как… Твой энтузиазм, твоя жизнь. Жизнь, которую я узнаю, слушая твой чудесный голос.