6 ноября 2010
Это насмешило Колетт. Во всяком случае, мне она говорила со смехом: «Мы все заражены, Аньес. Как в Чернобыле, но не так серьезно… кажется. Ты только представь, гёньонская тропа здоровья радиоактивна!»
Помню, как мы гуляли по ней с Льесом, совсем рядом со стадионом, который открыли перед войной, 14 июля 1939 года. Самое безумное, что он примыкал к заводу по переработке руды, в том числе урановой. Предприятие функционировало с 1955 по 1980 год, и в почве под некоторыми трибунами и стоянкой остались радиоактивные отходы. Двенадцать гектаров были заражены, не говоря уж о реке, текущей между бывшим заводом и стадионом. В прошлом году начались работы по захоронению за счет Генеральной компании ядерных материалов.
«За счет принцессы, – часто иронизирует Натали в разговоре на эту тему. – А как зовут принцессу? Налогоплательщики!» Но тетя запомнила не это. Был стадион радиоактивен или нет, именно там, на одной из трибун, она почувствовала и наверняка пережила самые яркие моменты своей жизни. «Конечно, – сказала она Луи Бертеолю, – в музыке моего брата есть величие, вызывающее душевный трепет, но, когда играет футбольный клуб Гёньона, я дрожу, как листок на ветке». Я спросила, слегка раздражившись:
– Почему ты так дрожишь?
Она удивилась, что я встряла в разговор – «Аньес никогда так себя не ведет!» – но ответила:
– Это напоминает большой костер на праздник Сен-Жан[42]. Ты уже видела такой костер?
Я покачала головой, чтобы закрыть тему. Главным тогда для меня было как можно реже вступать с ней в разговор.
– Это похоже, но ощущается всем телом, – добавила она совершенно обыденным тоном, каким просят передать соль. Я снова кивнула и повернулась к ней спиной, подумав: Вот черт, она не только зануда и живет в вонючем доме, у нее и шариков в голове не хватает!
Я одна. Иду в темноте к стадиону с урной в руках. Я видела подобное в кино, но никогда в жизни. Моросит дождь, но ветра нет. Где развеять прах? Какое место имело бы смысл для Колетт? Я собираюсь послушать продолжение записи об Эме и вставляю кассету в магнитофон. Настоящий. С автоперемоткой. Такой был у меня в юности. Эрве принес его и оставил на коврике перед дверью дома на улице Фреден. С запиской: «Сможешь слушать тетины кассеты на ходу. Целую крепко. Эрве». Чтобы придать себе храбрости, нажимаю на кнопку. Ее голос звучит у меня в ушах, вокруг – громада погруженного во мглу стадиона. Интересно, призрак Колетт рядом? А папа, Блэз, Мохтар, Бланш?
КОЛЕТТ
Я снова увидела улыбку Эме тем же вечером, в 19:00. Температура так и не снизилась с 40 градусов, и улицы дышали жаром. Я ничего ни о чем не знала. В тридцать лет не умела одеваться, не знала, что подарить имениннику. Позвонила Жану, но он ничем не помог и передал трубку твоей матери со словами: «Это Колетт, у нее проблема».
– Сколько вас будет? – спросила Ханна.
Об этом я не думала. И правда, сколько нас будет? Только мы или кто-то еще? Эме наверняка запланировал вечеринку.
– Всегда можно принести бутылку, – посоветовала Ханна. – Вина или шампанского. А еще купи пластинку в магазине мадам Беден. Сорокапятку или на 33 оборота. Или две сорокапятки. Зависит от твоего кошелька.
– Да какую же? Как выбрать?! – запаниковала я.
– Попроси у мадам Беден главные шлягеры года.
– Ладно…
У мадам Беден был самый красивый магазин в Гёньоне. Она торговала галантереей для дома, а в глубине стоял стеллаж с пластинками. Целые полки винила, в том числе все, что записали папа с мамой. Они стояли на самом верху.
КОЛЕТТ
– А что мне надеть? – спросила я у твоей матери.
– Иди к «Косару», месье Суссан все для тебя сделает.
– Откуда ты знаешь, как его зовут? И мадам Беден? Как ты с ними познакомилась?
– Мы ходим к ним каждый год 24 декабря с тех пор, как поженились! – со смехом ответила она.
– Ну да, конечно. Спасибо, Ханна.
Она снова засмеялась. Твоя мама была веселой, смеялась по любому поводу. Знаешь, я очень ее любила. Жан ее любил. По-своему, как умел, но любил… Я не пошла к месье Суссану. Нашла у себя платье. Старое. Но лет с шестнадцати-семнадцати я поправилась хорошо если на килограмм, и оно оказалось мне впору. Это летнее платье с застежкой спереди подарил мне Блэз. Я все-таки собиралась на день рождения, а не на свадьбу, так зачем покупать платье? А мадам Беден посоветовала мне Daddy Cool группы Boney M и Dancing Queen от ABBA. Я о них никогда не слышала, но она заверила меня, что знакома со вкусами современной молодежи, все покупают музыку у нее в магазине, «и главное, мадемуазель Септамбр, если вдруг эти пластинки у мальчика есть, пусть приходит, я обменяю их на другие!»
Она решила, что я иду на праздник к ребенку. Не к восемнадцатилетнему футболисту, а к ребенку. Не знаю, почему я купила Эме настольную мусорку. Мадам Беден предложила красиво завернуть «вещицу», если она не для меня, и я не решилась признаться, что это часть подарка «мальчику».
Пауза.
КОЛЕТТ
Он был один, Аньес. Я ожидала увидеть всю футбольную команду… Тренера, некоторых игроков, его семью и выпалила:
– Сколько будет гостей?
– Никого, кроме вас, – с рассеянным видом ответил он, как о малозначащей детали. – Я что-нибудь… разогрею, я зашел в пекарню. И купил шампанского… Выбирал наугад, потому что не пью. Никогда.
– Я тоже. Вода сойдет.
– Сойдет?! Мне, между прочим, сегодня исполнилось восемнадцать. Я совершеннолетний, взрослый…
Он посмотрел на меня черными глазищами, и я промямлила:
– Тогда ладно, конечно, как хотите.
– Я рад, что вы пришли, Колетт.
Слова прозвучали как строка из песни… Эме выглядел радостным и расслабленным, совсем не таким, как на поле. Как у всех талантливых игроков, малейшее действие было вопросом жизни или смерти. Эме был таким игроком. Я знаю, что повторяюсь, но он и впрямь был гигантом. А я рядом с ним – фитюлькой. Обними я Эме, моя голова оказалась бы где-то в районе его груди. Сердца.
Я помню Эме Шовеля. Видела его однажды в лавке родителей Льеса. Я как обычно протянула список, накорябанный тетей на обрывке бумаги. Вошел Эме. Ему к тому моменту исполнилось лет тридцать, мне – примерно вдвое меньше. Он был исключительно хорош собой. Я покраснела в ответ на приветствие, смутившись от того, что ему известно мое имя.
КОЛЕТТ
Он открыл шкаф, достал пакетик арахиса и высыпал орехи в пиалу «Банания», два стаканчика из-под горчицы для шампанского и извинился за отсутствие другой посуды.
– Если хотите, я спущусь в кафе «Тийе» и попрошу одолжить мне бокалы!
На одном из стаканчиков был изображен Папай с трубкой во рту. Прежде чем пригласить меня за низкий столик, Эме открыл последнюю дверцу и показал мне коробку равиоли, коробку рагу и коробку кускуса.
– Что предпочитаете? Давайте выберем вместе…
– Конечно… – пискнула я.
Сама понимаешь, есть я совсем не хотела… В доме было градусов сорок, не меньше. Платье липло к коже. Я держала пластинки и урночку. Эме открыл бутылку и радостно завопил, когда пробка ударила в потолок, разбив лампочку, и половина содержимого вылилась на пол. Я помогла все вытереть туалетной бумагой, потому что у Эме не оказалось ни швабры, ни тряпки. Посуду он сушил на бортике раковины. Белье и форму стирал раз в неделю с разрешения хозяев кафе на первом этаже. Квартирная плата включала эту услугу. Мы вкрутили новую лампочку. Солнце все еще поджаривало стены. Я предложила открыть окна настежь и устроить сквозняк, чтобы воздух за пару часов охладился. Я думала, что через два часа уже вернусь к себе…
Я останавливаю запись. У меня глюки или кто-то коснулся моего плеча? Увидев тень за спиной, я издаю вопль ужаса, и тень отпрыгивает назад.
– Не бойся! Прости, что напугал, прости, пожалуйста!
Я узнаю голос.
– Проклятье, Луи!!! Где ты был? Объяснишь наконец? Не лучший момент, чтобы появляться, как чертик из табакерки! В шесть утра на стадионе! Чтоб тебя!
– Прости, Аньес… Я был в Лионе, ехал мимо, узнал желтую машину Льеса на стоянке… Мне это показалось странным.
– Странным? Тебе не кажется, что уже две недели все очень странно? Не слышу ответа! Ты не находишь, что все странно?!
Плотину прорвало. Так, кажется, принято говорить. Я плачу. Извергаю все слезы моего тела. «Все слезы моего тела», – мама так говорила. Луи не решается подойти ко мне.
– Где ты был?
Он колеблется, переминается с ноги на ногу.
– Пытался найти отца Бланш… Но потерял след в Валансе. Потом отправился в Лион, чтобы побывать на могиле твоих родителей.
– Отец Бланш? В Валансе? Знаешь, как его зовут?
– Фамилия от рождения – Судковски… – едва слышно произносит он, как будто «тот человек» может нас услышать. – Левгени Судковски, – уточняет он.
Я потрясена.
– Как ты узнал?
– Подслушал разговор между Колетт и Бланш… Она уже жила у твоей тети. Я ремонтировал ее стиральную машину в не знаю какой по счету раз. Дерьмовый агрегат никогда толком не работал! Они забыли, что я в соседней комнате. «Смотри! – крикнула Колетт. – Смотри! О нем написали в газете!» Она прочла статью вслух, четко артикулируя. Журнал – не газету! – подобрала в зале ожидания одна из ее приятельниц. Это был «Новый детектив» за август 2003 года. На обложку поместили фотографию только что погибшей Мари Трентиньян. Вся Франция была в шоке. Когда журнал попал в руки Колетт и она обнаружила статью о Судковски, с момента публикации прошел год.
– Думаешь, он жив?
– Да.
– Почему ты искал его в Валансе?
Я слышу, как Луи шмыгает носом.
– За год до смерти Колетт, ее настоящей смерти, я решил найти этого человека. Нанял в Маконе частного сыщика, но ничего не вышло… Зря потратил кучу денег… А потом… В Валансе нашли женщину, убитую соседом. Неким Виктором Соша. Он был ее любовником. Полиция передала редакции фото Соша. Сыщик узнал его. Жертва сняла убийцу на свой телефон… Пресловутый Соша – вовсе не Соша.
– А кто?
– Судковски… Он исчез на следующий после убийства любовницы день.
Я роняю руки и едва не разбиваю урну – ловлю ее в последний момент.
– Что это? – спрашивает Луи.
– Тата́… Моя тетя. Часть. Маленькая. Немного праха. Остальное упокоится рядом с папой и мамой в Лионе.
На этот раз рыдать начинает Луи, и вот мы стоим вдвоем в холоде ночи, под дождем в центре стадиона, я в наушниках, прижимаю к груди урну. Никогда бы не включила такую сцену в свой фильм… Тем более что свет в ней отсутствует… День упорно не хочет заниматься, и я не решаюсь попросить Луи уйти, хотя мечтаю остаться одна. Прожить этот момент «без никого». Но умираю от желания услышать от Луи содержание статьи и все о Бланш. Особенно о Бланш. Пусть покажет фотографию состарившегося Судоро.
– Возвращаешься к себе, Луи?
– Да.
– Останешься на этот раз?
– Да. Навсегда.
– Сделаю, что собираюсь, и зайду выпить кофе.
– Ладно… – Он кладет руку на урну. – Буду тебя ждать.
Луи удаляется, и я кричу ему вслед:
– Думаешь, на поле есть место, где она хотела бы покоиться?
Он останавливается, идет назад, произнося названия команд, как будто перечисляет расписание матчей.
– Самая большая победа Гёньона, та, после которой команда оказалась на «Стад де Франс», это четвертьфинал чемпионата Лиги, матч Страсбург – Гёньон… Наша команда победила со счетом 2:0 19 февраля 2000-го… Последний гол забил Ксавье Коллен.
Он машет рукой.
– Я думал, моя Колетт отдаст Богу душу. Она не кричала, как делала всегда. Не вымолвила ни слова. Стояла прямо, как стрелка. Белая как снег. Сжав кулаки. В ее глазах светилась гордость. На губах была улыбка, значения которой никто не понял… У Колетт имелось две улыбки, печальная и радостная, но никто никогда не понимал, какой именно она нас удостаивает… 3 апреля играли против «Красной Звезды»… Не здесь. На другом стадионе. Сели в автобус вместе с Колетт и остальными тогдашними болельщиками. В финале – 2:2. Били пенальти. Ты только представь, как исстрадались наши сердца: удар, второй, третий, четвертый, и каждый раз отличаются вратари. Последний шанс: наш вратарь Ришар Тривино берет мяч соперников, покидает ворота, бьет последний пенальти и… забивает! В верхний угол! Гёньон побеждает 9:8… Этот удар вывел нас в финал, а Колетт издала крик, как попавший в капкан зверь. Странный. Один. Она держалась очень прямо, даже не бледная, а почти прозрачная.
Я прижимаю урну к груди так крепко, как никогда не обнимала Колетт при жизни. Колетт во плоти в одном из ее свободных платьев.
– Кроме того, был самый первый раз, – сообщает Луи.
– Первый раз?
– Первый раз, когда она пришла сюда, на стадион. На матч. И, можно сказать, «обвенчалась» с мячом… Ладно, пока.
Он исчезает в ночи. Есть ли душа у некоторых победных мячей?