2 ноября 2010

– Пойдемте, – отвечает она.

Я молча следую за дамой в черном до ее дома, расположенного через две улицы от кладбища. Квартира в фермерском доме пахнет деревом, коровой и кофе. Она хватает турку и наливает мне в грязную чашку едва теплого «помойного» кофе, и я не смею отказаться. Она сняла шапку и куртку, надела очки, написала на мятом конверте из-под каталога: «Элоиза Кардин, Салланш, Школьная улица, 47» – и протянула его мне, глядя прямо в глаза. Тонкостью черт и улыбчивым взглядом она напоминает Сюзанн Флон[29].

Она не задала ни одного вопроса и простилась, пожелав хорошего дня. Знала ли незнакомка, кто я такая? Поняла или нет мой вопрос? Мы общались без слов.

Салланш находится в двадцати километрах от Флюме, и я решила не возвращаться к Льесу за ключами от машины – он ни за что не отпустил бы меня одну. Льес сейчас с Линой, в кои-то веки наедине с очаровательной женщиной, и я не стану им мешать.

Я вернулась в ресторан, где мы обедали, и попросила официантку порекомендовать надежную компанию такси. Она позвонила другу, тот приехал через пять минут на «рендж ровере» и сказал, услышав адрес:

– Это дом для старичков, я часто туда катаюсь.

– Сможете подождать и отвезти меня куда-нибудь, где продают телефоны?

Таксист не ошибался. Дом № 47 оказался пансионатом «Все солнца мира», почти как в старом телесериале, только моря рядом нет. У стойки администратора я попросила пригласить Элоизу Кардин. Ждать пришлось довольно долго. Она оказалась голубоглазой блондинкой лет тридцати, улыбающейся и приветливой. От ее розового халата пахло флердоранжем. Я представилась, и моя собеседница, не скрывая удивления, выслушала историю о том, как незнакомая женщина дала мне ее адрес и фамилию у захоронения семейства Манжель на кладбище, где я искала след Мари Роман. Ответила она той же загадочной фразой, которую произнесла дама в черном:

– Пойдемте со мной.

В лифте она сказала:

– А я видела вас по телевизору. Чем вы занимаетесь?

– Кино. Я снимаю кино. Вернее, снимала.

– Вот оно что…

На четвертом этаже мы прошли по коридорам, встретив по дороге нескольких обитателей – с ходунками или опирающихся на руку медсестры, потом Элоиза открыла дверь, за которой обнаружилась старая женщина, сидящая в шезлонге лицом к окну. Я замечаю в углу инвалидное кресло, и меня второй раз за день заливает невыносимый жар. Я опускаюсь на кровать, шепчу:

– Простите, мадам, это от волнения.

Меня мутит от характерного больничного запаха, смеси антисептика и цветной капусты. Элоиза подает мне стакан воды. Старая дама поднимает глаза.

– Познакомьтесь с Мари. Она находится под судебной защитой и зарегистрирована у нас под другой фамилией, не Роман, имя тоже другое: Амели Андрие. Тайна известна только мне, полиции и ее сестре Жанне.

– Сестре?

Элоиза подходит к Мари/Амели и шепчет ей на ухо:

– Эта женщина искала вас, скорее всего, в связи с вашей дочерью.

Лицо Марии Роман оживляется.

– Откуда вы знаете? – изумляюсь я.

– Лина из мэрии Флюме позвонила своей матери, та позвонила Роберу – он полицейский, – чтобы посоветоваться с ним, а уж он предупредил меня. Здесь все всегда становится известно. Мари, то есть Амели, под судебной защитой.

– Но ведь он наверняка уже умер!

– Кто? – удивляется Элоиза.

– Судоро… Судковски.

Услышав эту фамилию, старая дама впадает в панику, начинает жалобно постанывать, издавая нечленораздельные звуки, и с ужасом смотрит на меня. «Как ты могла произнести фамилию мучителя? Почему ведешь себя так ужасно?» Что мне отвечать? Что рассказать ей? Что ее дочь умерла и три года назад была похоронена вместо моей тети на гёньонском кладбище? Зачем я приехала? Что делаю в этом доме скорби? Я беру Мари за руку.

– Простите меня. Мне очень стыдно, что напугала вас.

Старушка постепенно успокаивается, смотрит на меня несколько долгих минут и произносит едва слышно:

– Это ты, Бланш?

– Бланш?

– Это ты, деточка? Ты пришла, мой ангел?

Она протягивает руки, гладит мой лоб, щеки, нос, как делают слепые, и задумывается.

– Не тревожьтесь, Бланш живет с моей тетей, которая много лет ее оберегает.

Мари/Амели улыбается, ее глаза заволакиваются влагой.

– Я знала, что мою дочь защищают. Но не знала кто… Ты на нее похожа. Мне так кажется.

Элоиза выходит, оставив нас наедине. Тишина заполняет комнату. Я смотрю на старушку, держу ее тонкую холодную руку в своей ладони. Почему старики вечно мерзнут? На Мари/Амели чистая хорошая одежда, она причесана и надушена. Седые волосы подхвачены черной заколкой. Если верить свидетельству о рождении, этой женщине восемьдесят один год. «Бланш умерла слишком рано, как и Колетт, ни той, ни другой не досталось ни одного лишнего дня. Папе с мамой тоже. Все вокруг меня умирают молодыми…»

– Где живет ваша тетя?

Голос Мари/Амели выводит меня из глубокой задумчивости.

– В Гёньоне. Департамент Сона-и-Луара. С Бланш они познакомились в начальной школе. Когда цирк выступал в городе.

– Значит, у нее была подруга?

– Да.

Она облегченно вздыхает и закрывает глаза. Две слезы скатываются по впалым щекам, и я не решаюсь нарушить тишину. Слезы старого человека невыносимы, они леденят сердце.

– Когда французов освободили от немецкой оккупации, со мной случилась беда. Враг занял мою территорию. Я встретила Левгени в конце войны.

– Левгени?

– Судковски. Левгени Судковски. Все звали его Судоро.

Она судорожно сжимает мои пальцы, и я изумляюсь силе этой хрупкой, почти бестелесной женщины.

– Что навлекает на нас несчастье? В первый раз я увидела его в цирке, он творил немыслимые вещи на канате и показался мне смелым талантливым красавцем. Падавший на него свет обманул меня, музыка зачаровала. После представления наши взгляды встретились, и я почувствовала себя желанной, мне польстило, что такой большой артист обратил внимание на такую, как я. Он шел за мной до дома, чтобы узнать, где я живу. Со мной были две подружки, мы хихикали и шептались. На следующий день он вернулся, еще через день тоже. Пока я не ответила на его… авансы. Не уверена, что была влюблена. Даже в самом начале. Мне было страшно. Бояться человека – это не любовь. Мне было шестнадцать, ему – семнадцать.

Меня потрясает связность рассказа Мари/Амели.

– Я жила с родителями, – продолжает она, – а с ним встречалась по вечерам. Его цирк оставался в нашем районе почти год. Аннеси, Альбервиль, Шамони и окрестности. Он всегда умел пробраться в мою комнату среди ночи. Водительских прав не имел, но машину водил. Я была белошвейкой, работа тяжелая, но мне она нравилась, я очень любила своих товарок. Он недавно потерял отца и должен был обо всем заботиться сам. Ему подчинялись беспрекословно. Все и всегда. Я хотела убежать, признаться во всем сестре и родителям, а потом исчезнуть, но ничего не сказала. Поверьте мне, молчание способно убить. Судоро продолжал приходить каждую ночь. Засыпал на несколько часов и исчезал до восхода, как вор. Я забеременела. Скрыла это от родителей и друзей. 7 марта 1946 года я родила девочку у себя в комнате. Никогда не забуду, какие лица были у отца и матери, когда утром они увидели меня с малышкой на руках. Рожала я одна. В тишине. В тот момент, увидев, что я «тяжелая», как он это называл, Судоро исчез. Обругал меня шлюхой, сказал, что ребенок не может быть его, кричал, что я сука и заслуживаю одного – чтобы меня бросили. Я вернулась на работу, отдала Бланш моей сестре Жанне (она была кормилицей), а вечером забирала. Родители согласились оставить нас обеих у себя. Я тогда была почти счастлива, но долго это не продлилось. Через полгода он вернулся – неизвестно почему. Моя жизнь сложилась бы иначе, пойди он своим проклятым путем в одиночестве. Разыграл целый спектакль перед моими родителями, попросил моей руки, заявил, что не может без нас жить, клялся, что раскаивается, что осыплет меня золотом… и они отдали нас ему. Ребенка и меня. Нас поженили во Флюме, в присутствии отца, матери и сестры. Я думала: «Слава богу, у дочери будет отец, никто не назовет ее беспородным выродком малолетней матери…» Как я могла быть такой наивной? На следующий день мы с Бланш присоединились к цирковой семье, нашей судьбой стали пыль дорог, зимний холод, адская летняя жара. Ад на земле. Судоро очень быстро превратил меня в рабыню, ему нравилось лупить меня по щекам и бить ногами, как наших животных и рабочих манежа. Я боялась за малышку, ненавидела, когда он крутился рядом с хлыстом в руке. Я до сих пор холодею, если вдруг вспомню случайно те годы. Этот хлыст оставлял на коже следы, которые долго не проходили. Красно-синие, похожие на шрамы. Шли месяцы, и он все сильнее упивался ужасом, который сеял вокруг себя. Со временем я стала думать, что он меня возненавидел, поняв, что я никогда не стану артисткой. Он пробовал меня обучить, но мое тело оставалось «нецирковым». Обзывал меня бесполезной. Я продержалась два года, восемь сезонов, а потом убежала с Бланш. Украла деньги из кассы и села в первый же поезд. Мы были в Реймсе, и я, как конченая идиотка, вернулась к родителям и стала умолять их дать нам кров. А нужно было бежать на край света… Уже на следующий день Судоро рыдал горючими слезами на груди у моего отца и обещал мне сделать все, чтобы нам хорошо жилось. Родители снова сдались. Моя сестра к тому времени переехала, но я думаю, что, будь она рядом, не позволила бы этому случиться. Я показала родителям синяки и шрамы на теле, а они ответили: «Будь мужественной, терпи…» На обратном пути муж пообещал убить меня и скормить львице, если я снова попытаюсь сбежать. И добавил, что ребенок принадлежит ему и он никогда не отдаст мне дочь, что у него планы на нашу девочку. Какие планы? Я не знала, но должна была защитить ее.

Мари/Амели просит воды, я подаю ей стакан, она делает несколько глотков и продолжает рвущий душу рассказ:

– В цирке была одна женщина, Наталья. Славная, добрая. Судоро показывал ее зрителям из-за бороды. Она была бородатая женщина… Наталья посоветовала мне бежать, пока не поздно. Она чувствовала, что всю жизнь свою ненависть он будет извергать на меня, потому что становится безумнее день ото дня. Он часами торчал перед зеркалом и делал упражнения для мускулатуры. На предплечье у него был вытатуирован нож. Кинжал, ужасно меня пугавший. С годами татуировок становилось все больше, но я увидела их позже. Я подчинялась, как дрессированное животное, но ему не требовался предлог, чтобы наказать «бесполезное существо». А потом он меня продал. Сутенеру. И ушел, не обернувшись, наплевав на мои мольбы. Я много месяцев оставалась взаперти. Тот дом под Страсбургом я помню во всех деталях: матрасы на полу, комнаты размером с тюремную камеру, простыни, голые тела, умывальник, засовы, хозяйственное мыло, одеколон, другие девушки, запахи плоти и кухни. Ели все вместе, как собаки на псарне, не глядя друг на друга.

Нам давали таблетки, чтобы купировать месячные и предотвращать беременность, но названий я не помню. Девушек было человек десять, все очень молодые, некоторые ни слова не понимали по-французски. Среди клиентов преобладали строительные рабочие – не злые, вполне нормальные люди. Мне удалось сбежать. Однажды ночью стороживший нас палач так напился, что забыл запереть главный вход. Я никогда в жизни не бегала быстрее. При мне был нож – я решила, что ни за что не вернусь в дом сатаны, скорее убью себя. Но я не пошла в полицию, хотя меня держали в заточении и насиловали, и думала только о том, чтобы скрыться от Судоро и найти Бланш. Осуществить и то и другое не было никакой возможности. Я знала, что Наталья заботится о Бланш, но понятия не имела, обнаружил ли «монстр» мое исчезновение. Я была в платье, балетках и наброшенном на плечи одеяле, а зима стояла жутко холодная. На улице меня заметила женщина, ее звали Алина, она работала в Армии спасения. Я ей ничего не рассказала – ни о бегстве, не о месяцах занятия проституцией, но согласилась принять теплую одежду и еду. Алину я обманула, заявив, что отправляюсь к родителям в Савойю. Где я могла найти убежище? Каждый человек в конце концов возвращается домой. Алина помогла: посадила меня на поезд, дала с собой несколько франков и мешок еды. В Салланше я оказалась 5 января 1949 года, в восемь вечера, но во Флюме не поехала, ведь родители дважды меня предали. Я не знала, где сестра, и постучалась в дверь девушки, с которой когда-то вместе работала в прачечной. Она ужаснулась тому, как я выглядела, и приютила меня на некоторое время. Я дрожала от страха при мысли, что Судоро поджидает меня у родителей. Он или сутенер, ставший на время моим хозяином. Подруга уговаривала заявить на него в полицию, но я так и не осмелилась. Обратись я к правоохранителям, подписала бы себе смертный приговор. Я нашла работу в книжно-писчебумажном магазине в центре города. На складе. Не хотела находиться нигде, кроме подвалов, погребов или складов. Не хотела, чтобы хоть кто-нибудь меня видел. С новыми коллегами разговаривала только о работе. Врала всему миру, называла себя сиротой, уроженкой Манса, бездетной холостячкой. Если бы я могла исчезнуть, стала бы невидимкой.

Я распаковывала коробки с книгами и тетрадями, раскладывала их по местам, заказывала новый товар, пополняла ассортимент, а жила в комнатке по соседству с магазином, платила хозяину понедельно наличными. Никогда не опаздывала. Не делала долгов. Научилась сливаться с массой. Ходить «по стеночке». Взяла с подруги слово, что она ни с кем не станет говорить обо мне. Она пообещала и не обманула. Прошли годы. Я в прямом смысле слова потонула в книгах. В историях других людей, чтобы не думать о своей. Закрывая глаза, я всегда видела дочь. Я умирала от тоски по Бланш. Где она? Что делает? Страдает от отцовской жестокости или ее он не трогает? Судоро никогда не был груб с моей крошкой, но я знала, чувствовала, что он сказал ей: «Твоя мать умерла…» Прошло десять лет. Я ни разу не встречалась с родителями, хотя жила в двадцати километрах от них. Я никуда не ходила, курсировала между книжным и своей комнатенкой с опущенной головой, никуда не сворачивала, никого не посещала, а все свободное время отдавала чтению. Была затворницей и день и ночь, боялась, что Судоро меня отыщет. Кончилось тем, что я решила дождаться, когда Бланш вырастет, и тогда воссоединиться с ней, сбежать за границу. Захочет ли она? За годы одиночества дьявол сумел найти лазейку в мою душу и разум. Я все чаще просыпалась среди ночи в холодном поту, слышала страшный голос: «Твоя дочь такая же, как он. Бланш и Судоро – единое целое. Она никогда тебя не полюбит». Я видела мою девочку с уродливым лицом ее отца. 7 марта 1958 года, когда Бланш исполнилось двенадцать лет, я приехала во Флюме. Родители считали меня погибшей в автомобильной аварии, так сказал Судоро, когда навещал их в последний раз. Раньше он регулярно появлялся в доме, надеясь подкараулить меня. Он угрожал отцу и матери, но чувствовал, что они действительно ничего не знают. Позже он начал присылать своих подручных для проверки, а за два месяца до моей встречи с родителями заявился сам, решив выправить документы Бланш. Ее он с собой не взял, а моим родителям рассказал, что я похоронена в Арденнах… но названия деревни «не вспомнил».

Я достаю из сумки удостоверение личности ее дочери.

– Держите. Можете оставить себе.

Мари/Амели смотрит на меня бесконечно долгое мгновение, потом просит:

– Передайте мне, пожалуйста, очешник…

Она меняет дрожащими руками одни очки на другие, смотрит на лицо дочери в двенадцатилетнем возрасте, приближает фото к глазам, целует его. По ее щекам снова катятся слезы. Я замечаю на столике пачку бумажных платочков и даю ей сразу несколько штук. Она вытирает лицо, читает и перечитывает вслух, словно ищет скрытый смысл:

– Префектура Савойи, удостоверение личности № 98761 выдано французской гражданке. Имя: Бланш, родилась 7 марта 1946 года во Флюме, департамент Савойя. Место проживания: Флюме. Описание: рост – 1,43 метра, шатенка, глаза карие, нос среднего размера, общая форма лица – овальная. Цвет, особые приметы, отпечатки, подписано в Шамбери 3 января 1958 года. Префект. Вы заметили, она зачеркнула свою фамилию… Фамилию своего отца. Вы же видели, она совсем на него не похожа. Никогда не была похожа.

– А вы хоть раз виделись снова?

– Я ее слышала, – шепчет старая дама. – Она со мной говорила.

Выбившаяся из сил Мари/Амели прижимает документ к груди и закрывает глаза, а я спохватываюсь, что больше двух часов нахожусь в ее комнате, и произношу едва слышно: «Я вернусь…» Она кивает. Я повторяю: «Вернусь, обещаю. Обещаю…»

Перед уходом оставляю на стойке администратора записку для Элоизы. Приписываю свой номер телефона.

* * *

В машине рассыпаюсь в извинениях перед водителем, прождавшим меня два часа.

– Да ничего страшного, – отвечает он, – я слушал радио.

Мы едем в торговый центр, и в отделе продаж телефонов и аксессуаров существо непонятного пола лет двадцати одним движением вытаскивает симку из моего аппарата.

– Он умер, мадам… – Продавец озвучивает приговор, вставив ее в «последний писк моды». – Это самый тонкий смартфон в мире, был таким. Четвертого поколения.

– Поняла, спасибо.

– Хотите страховку на случай, если убьете следующий?

Механический голос сообщает, что у меня семь новых сообщений.

Суббота, 23:10

Это Пьер. Я был… грубоват с тобой. Извини. До скорого. Обнимаю.

Сообщение стерто.

Воскресенье, 15:23

Аньес, это Корнелия. В Париже ничего нового. Дома все в порядке. Я получила сообщение от Наны. Что у тебя? Как дела? Хорошо бы хоть голос твой услышать.

Сообщение стерто.

Воскресенье, 23:12

Мамуля, это я. Крепко тебя целую. И люблю.

Сообщение сохранено.

Понедельник, 08:40

Ку-ку, Аньес, это Натали. Перезвони и расскажи, что нашла во Флюме, мне не терпится. Пью кофе в «Маленьком баре» с Эрве и Адель перед работой. Ждем. Целуем.

Сообщение стерто.

Понедельник, 11:10

Добрый день, мадам Дюген, я Лоренс Дэвис, участвую в подготовке фестиваля в Беверли-Вуд. Мы встречались несколько лет назад в Лос-Анджелесе. Нам бы очень хотелось организовать ретроспективный показ ваших картин и пригласить вас в качестве почетной гостьи. Само собой, с участием некоторых ваших артистов. Фестиваль проводится каждый год в мае. Позвоните мне по этому номеру, и мы все обсудим. Заранее спасибо.

Сообщение стерто.

Понедельник, 14:08

Добрый день, мадам Дюген, это капитан Рампен. Сирил Рампен. Я получил разрешение на захоронение вашей тети. Вы можете забрать тело в жандармерии Гёньона. Перезвоните мне. Спасибо.

Сообщение сохранено.

Понедельник, 15:00

Эй, Аньес, это Льес, ты где? Я вернулся в гостиницу, а тебя нет. И у доктора в кабинете тоже. Он сказал, что не виделся с тобой. Вот черт, забыл, что ты без телефона!

Сообщение стерто.

Понедельник, 15:50

Привет, это снова Льес. Что ты творишь?!

Сообщение удалено.