2 ноября 2010
Есть ответы, вызывающие еще больше вопросов. Зачем из статьи вычеркнули фамилии и даты? Зачем ее спрятали под телевизионной тумбой? Зачем, зачем, зачем? Чтобы защитить того, кто ее найдет? Чтобы до него не добрались? Но он уже в преклонном возрасте. Старики безобидны. Я вспоминаю Клауса Барбье[27], то, как он держался на суде в Лионе. Старик с глазами черными, как ад, и с неизменной улыбкой на губах, которую я никогда не забуду. Улыбка дьявола.
Мы с Льесом переночевали в гостинице у озера Флюме и теперь идем по аллее маленького церковного кладбища.
– Почему столько цветов? Здесь всегда так?
– Вчера был праздник Всех святых, в этот день принято украшать могилы.
Льес уверен – если Мари Роман умерла, она лежит здесь. Если Бланш, как и Колетт, родилась в 1946-м (так указано в удостоверении личности), ее мать должна была родиться между двумя войнами, то есть ей восемьдесят четыре или восемьдесят пять лет. Льес читает имена и фамилии на надгробных плитах, разглядывает побледневшие от времени фотографии, наклоняется, чтобы поднять опрокинутые вазы. Некоторые фамилии исчезли с поверхности камней, они зарастают мхом, ветер уносит позолоту, дождь вымывает буквы, солнце и снег выжигают память. Никаких следов семьи Роман.
Мы открываем дверь мэрии и направляемся в отдел записи гражданских состояний. На двери висит табличка «Рождения, бракосочетания, смерти».
– Жизнь, сформулированная в трех словах, – шепчет мне на ухо Льес.
Появляется молодая женщина с прелестной улыбкой на губах. Взгляд ее кротких, как у лани, глаз словно бы говорит: «Я из тех, кто облегчает жизнь окружающим!»
– Бывают дни, когда я верю в Господа, – говорит Льес, прежде чем поздороваться.
Оба смущаются. Кажется, Льес, обычно такой застенчивый с незнакомыми людьми, сам не понимает, что с ним творится.
– Чем я могу вам помочь?
Он напоминает очаровательнице о телефонном звонке месье Обера, сделанном пятьдесят лет назад, когда тот работал в мэрии Гёньона, в департаменте Сона-и-Луара. Он искал женщину по имени Мари Роман. Льес выкладывает все детали: моя тетя, Бланш, наверняка лежащая на гёньонском кладбище, цирк, директор цирка, «отредактированная» неизвестно каким цензором статья. Молодая женщина слушает рассказ с изумлением, ее глаза блестят, лицо раскраснелось. Интересно, ее заводит Льес? История, которую он рассказывает? Или то и другое, вместе взятое? Льес очень хорош – матовая кожа, острый взгляд, темные кудри. Стать бывшего спортсмена. От него пахнет амбровым одеколоном, кожаная куртка ладно обтягивает плечи. Он мне как брат, иначе я сама положила бы на него глаз. Увы, Льес для Аньес – ха-ха! – асексуален.
Он спрашивает, помнит ли она женщину, подвергшуюся зверскому нападению, или еще какое-нибудь чрезвычайное происшествие в регионе, или женщину, передвигавшуюся в инвалидном кресле.
Она отвечает сразу и очень уверенно:
– В деревне точно нет. Я здесь родилась, выросла и точно помнила бы. Высшее образование я получила в Салланше и Шамбери[28], но всегда возвращалась сюда. Пойдемте со мной.
Мы входим в соседний кабинет, где пахнет бумагой, нафталином и нашатырем. Девушка набирает номер своей матери.
– Привет, мамуля, это я. Скажи, ты, случайно, не помнишь женщину, на которую во Флюме или где-нибудь еще поблизости напал бывший муж и бросил умирать?
«Нет, не помню, сейчас спрошу у Робера…» Дядя нашей феи – полицейский. Она садится к компьютеру и… нарушает закон, открыв файл картотеки: это строго запрещено, мы ведь не родственники Мари Роман.
– Все оцифровали двадцать лет назад, – объясняет добровольная помощница. – Есть! Роман Мари Мадлен, родилась во Флюме 24 июля 1929 года. Подходит?
Я не успеваю ответить. На меня накатывает волна невыносимого жара, пол уходит из-под ног, стены сейчас рухнут.
Сознание возвращается. Я лежу на полу, под головой – куртка Льеса.
Незнакомый мужчина измеряет мне давление, мой старый друг и девушка с тревогой вглядываются в мое лицо.
– Ты отключилась, и Лина вызвала врача.
Значит, красавицу зовут Лина.
– Давление нормальное, – сообщает доктор. – Когда вы ели последний раз?
– Сегодня утром, в гостинице. Фрукты и… две чашки кофе.
– Вы сейчас испытываете тяжелый стресс?
Я не способна ответить. В голове все путается: тетя в морге, голос на кассетах, Мохтар, удочеривший Колетт, Луи Бертеоль, доктор Пьери, дом на улице Фреден, Пьер по телефону, Бланш, Мари Роман в луже крови, утренний визит на кладбище. К глазам подступают слезы, голову снова охватывает опасный жар, и я взглядом умоляю Льеса ответить.
– Да, – говорит он. – У нее тяжелый период.
– Я вам кое-что пропишу, но вы должны прийти на прием, чтобы мы взяли у вас кровь и другие анализы. Вот адрес моего кабинета.
Нет, доктор, мое сердце не в порядке и никогда не было, а теперь разбилось. Да, доктор, мое сердце обессилело, потому что ошиблось. Сердце предало меня…
– Обязательно, – отвечаю я и поднимаюсь – с трудом, как старая развалина.
– Я считаю, все дело в блуждающем нерве или остром приступе спазмофилии. Вам диагностировали эти заболевания?
– Кажется, нет.
– Вы режиссер?
– Да.
– Правильно говорить режиссер или режиссерша?
– Как вам больше нравится.
– В любом случае вы снимаете отличное кино, а ваш муж гениальный артист.
Я с трудом скрываю улыбку при виде вытянувшегося лица Льеса. Он готов убить беднягу-доктора взглядом и хлопнуться в обморок. Хорошенькая мы с ним парочка – два разбитых сердца.
Льес предлагает пообедать втроем, и Лина соглашается, даже не дав ему договорить, и ведет нас в единственный ресторан на главной улице. Мы садимся в дальнем зале, окна которого смотрят на реку Арли. Заведение очень милое и явно популярное – заняты все столики.
– Местные. Для туристов не сезон. Они вернутся на рождественские каникулы, – объясняет Лина. – Здесь хорошая кухня.
Она распечатала для нас карточку учета Мари Роман, отдает ее мне, достав из сумочки, и спрашивает, все ли в порядке. Боится, что я опять лишусь сознания.
– Со мной все в порядке, просто немного устала.
– Вы знаете эту женщину?
– Еще вчера понятия не имела о ее существовании.
Лина читает вслух – громко, хорошо поставленным голосом:
– Фамилия – Роман, имена – Мари Мадлен, родилась 24 июля 1929 года во Флюме. Родители – Роман Альфонс и Паскаль Манжель.
– Манжель! – вскидывается Льес. – Я видел эту фамилию на кладбище!
– Графа «Супруги» зачеркнута, – продолжает Лина. – «Разведена с Судковски». Имя не указано, только фамилия: Судковски.
– Судоро… Судковски! Вот оно! – вырывается у меня. – Наконец-то мы узнали его фамилию! Фамилию отца Бланш и мучителя Мари…
Я хватаю Лину за руки, встряхиваю их, горячо благодарю.
– Мы сделали гигантский шаг вперед, и это целиком ваша заслуга.
– Но тогда получается, что фамилия Бланш, зачеркнутая в удостоверении личности, тоже Судковски?
– Конечно. Когда вернемся в Гёньон, пойдешь вместе со мной к капитану Рампену, Льес?
– А как же!
– Вы муж и жена? – спрашивает Лина.
– Нет, мы друзья, – отвечаю я и ухмыляюсь.
– Я никогда не был женат, – сообщаетЛьес.
– Почему? – интересуется Лина.
– Шанс не представился. А вы замужем, Лина?
– Была. Неудачно. Разошлась чуть больше года назад.
Лицо Льеса озаряется улыбкой.
– Тогда я приглашаю вас на ужин. Договорились?
Я никогда его таким не видела, передо мной весельчак, балагур, вкрадчивый обольститель и говорун.
Лина краснеет, смотрит на меня со смущением.
– За меня не беспокойтесь. Я посещу любезного доктора в его кабинете и отправлюсь в гостиницу спать.
Мы расстаемся. Льес идет провожать Лину в мэрию, я возвращаюсь на кладбище. Дует ледяной ветер, и я поднимаю воротник пальто. Бреду по аллеям и наконец нахожу родителей Мари. Альфонс и Паскаль, урожденная Манжель. Странно, что нет фамилии Роман, только девичья фамилия ее матери. На доске выгравированы и другие имена: Эрнестина, Мартен, Леонтина. Но не Мари. Кто-то подходит и останавливается рядом со мной у могилы. Я вздрагиваю, с трудом сдержав крик. Это женщина, очень пожилая, вся в черном. От шапочки до туфель. Маленькая. Тоненькая. Почти тень. Такой была Колетт. Она наклоняется, чтобы вырвать мох из трещины на надгробии, где написано: «Моей обожаемой тете». Дрожа от холода и страха, я произношу непослушными губами:
– Простите, мадам, вы, случайно, не знаете, что стало с Мари Роман?