30 октября 2010

– Три года назад твоя тетя позвонила мне среди ночи и сказала: «Жак, нужно, чтобы ты приехал и подписал свидетельство о моей смерти». Я узнал ее голос. Она была в себе, но казалась очень напуганной. Я отправился на улицу Пастера. Она ждала на тротуаре перед магазином вместе с Луи Бертеолем. Скажу честно: я испугался, увидев два темных силуэта, они смахивали на призраков. Мы молча вошли в дом. Твоя тетя была мертвенно-бледной. Я никогда прежде не видел ее в подобном состоянии. Колетт не захотела ничего рассказывать о женщине, испустившей последний вздох в комнате, где ты всегда жила. Не знаю, вошел ли в обиход ее термин «комната племянницы», но женщина умерла в твоей постели. Она была накрыта простыней. У нее наверняка случился сердечный приступ. Ничто не указывало на подозрительную смерть. Никаких следов передозировки лекарств или побоев. Сама знаешь, у меня богатый опыт. Я подписал кучу свидетельств о смерти и разрешений на захоронение. Видел всякие грязные трюки вроде «падения с лестницы». Женщине было лет шестьдесят, ровесница Колетт. Но главное… я никогда так не пугался. Нет, не так. Мне никогда не было настолько не по себе. Ты хорошо меня знаешь. Сельский доктор все знает, все видит, много чего переживает, бывает во всех домах в любое время дня и ночи. Он выстукивает грудь, ему не стыдясь показывают задницу, он лечит лихорадку, ангину, рак, выкидыши, вправляет выбитые из суставов плечи. Его пациенты – старики, дети, отчаянно одинокие и обездоленные люди. Я начинал в 1974-м, при Жискаре[21], мог бы написать мемуары, но это никому бы не понравилось, и – главное – никто бы мне не поверил. Объясню, что выбило меня из колеи: женщина, лежавшая на кровати, была… Колетт. А ее двойник стоял рядом и смотрел на меня, мимо меня. Мне пришлось сесть, чтобы не грохнуться в обморок, хотя со мной никогда ничего подобного не случалось. В конце концов я собрался и спросил: «Объясни мне, Колетт…» Она ответила: «Нечего объяснять. Я умерла сегодня ночью, в этой постели. Луи займется моими похоронами». Она подошла к усопшей, нежно ее поцеловала и шепнула: «Можешь больше не волноваться. Все будет хорошо».

Она ушла в свою комнату и начала собирать чемодан. Колетт была жива, но совершенно лишилась жизненной силы. Я пошел следом и долго за ней наблюдал. «Ты понимаешь, о чем просишь, Колетт?» Она обернулась и посмотрела на меня: ее взгляд умолял, и я впервые подписал свидетельство о смерти и разрешение на захоронение, не пытаясь ничего выяснить. Я совершенно искренен с тобой: в тот день я не знал, свидетельство о чьей смерти подписал – Колетт или незнакомки. Помню, что спросил: «У тебя есть сестра-близнец?» А она посмотрела на меня как на психа. Мир вывернулся наизнанку. Я и впрямь боялся свихнуться. Весь следующий год у меня не было никаких новостей. После «похорон Колетт», похорон, на которых я присутствовал и плакал – оцени абсурдность ситуации! – я много раз звонил Луи Бертеолю, чтобы поговорить с ней. Он признался, что Колетт все еще в Гёньоне. Живет по новому адресу. Я воспринял это как бред или историю о свидетеле преступления, которому сменили личность и взяли под защиту, потому что за его голову объявлена награда. Но Колетт Септамбр, гёньонская сапожница, болельщица футбольного клуба, не была таким свидетелем… «А Аньес, – спросил я, – она знает, что ее тетя жива?» Он ответил, что никто, кроме нас с ним, не знает. Мне в тот момент показалось, что незнакомка жила с Колетт с давних пор.

– Почему ты так решил?

– Женщина развесила по стенам твоей комнаты фотографии ярмарочного праздника, портреты странных или изуродованных от природы людей. И льва. Твоя тетя любила снимки футболистов, твои и твоих родителей. Я обратил внимание на одежду за приоткрытой дверцей гардероба. Яркие платья. Колетт никогда таких не носила. Было еще кое-что. Некоторые фотографии сняли, чтобы я их не увидел, и на обоях остались светлые прямоугольники. Твоя тетя унесла эту тайну с собой. Зачем прятать того, кто мертв? Можно защищать ту, кому угрожают, кого ищут, но не на том же свете! Если кто-то умер, он не оживет.

Доктор Пьери переходит в гостиную, где на надувном матрасе стоит магнитофон и свалены кассеты.

– Что это такое?

– Их записала для меня Колетт.

Доктор изумлен. Он вытаскивает из-под телевизионной тумбы поднос с бутылкой виски и сообщает с рассеянной улыбкой:

– Мой любимый. Она держала его для меня.

Он возвращается на кухню, наливает в стакан порцию золотистого напитка и продолжает:

– Год я не имел никаких новостей. Потом, однажды вечером, она позвонила в кабинет: «Мне плохо, Жак…» Она назвала этот адрес и напомнила, что «умерла» и все должно оставаться в тайне. «Не записывай, просто запомни». Честно говоря, в тот момент я подумал, что у Колетт проблемы с головой, но в восемь вечера приехал сюда. У Колетт была почечная колика, и она испытывала муки мученические. Я сделал ей укол болеутоляющего и предупредил, что может понадобиться госпитализация, чтобы раздробить и вывести камни, если организм не справится самостоятельно. Она ответила: «Если что – усыпи меня, как старую собаку, потому что в больницу я ни за что не поеду». Мне удалось купировать приступ, и я начал регулярно бывать на улице Фреден, наблюдал ее, задаваясь вопросом, кого лечу – Колетт или ее двойника. Не мне тебе напоминать, что она никогда не отличалась многословием. Мягко говоря. Однажды я заглянул без предупреждения. Колетт смотрела «Телефут» – так я понял, что она жива, что именно она моя пациентка. Налил себе виски – на палец, как сегодня, мы вместе досмотрели передачу, и только после этого начал допрос: «Что все это значит? Кого похоронили вместо тебя? Почему ты скрываешься, как воровка?» – «Жак, секрет остается секретом, только если о нем почти никто не знает». – «Ладно, но успокой меня, скажи, что тебе никто не угрожает!» – «Ну кто может угрожать мертвой женщине?» Больше она ничего не добавила, я измерил ей давление и удалился к моей восхитительной Элен.

– Элен?

– Моя возлюбленная. Поставишь бутылку на место? Я еще загляну, проверю, как ты, не нужна ли помощь доброго доктора. Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, все будет в порядке.

– Ты надолго приехала?

– Дождусь разрешения на эксгумацию… Я всю жизнь рассказываю истории – не считая последних четырех лет, – но вряд ли сумела бы сочинить историю о том, что моя тетя вовсе не умерла в тот год, когда мой муж ушел к другой женщине. Понадобилась бы фантазия побогаче!

– Может, он ни к кому не ушел и ждет тебя.

– Как же, ждет он… Мой бывший муж сейчас отдыхает на Маврикии со своей новой наядой и нашей дочерью… Так что меня он вряд ли ждет.

– Не будь так уверена.

– Перестань, Жак, мне не десять лет, я не нуждаюсь ни в утешениях, ни в обмане: «Сейчас тебя комарик укусит, совсем не больно…»

Он обнимает меня и идет к двери.

Я спрашиваю вслед:

– Ты, случайно, не фотографировал Колетт в последние несколько лет? Незаметно, телефоном…

– Она бы ни за что не позволила, да я бы и сам не стал… исподтишка. Считал, что защищаю ее своим молчанием.

– А как ты решал проблему с лекарствами?

– У меня всегда есть запас, я регулярно снабжал Колетт, каких-то особых проблем у нее не было. Давление, артроз неизбежно появляются к концу жизни у многих людей. Я давал ей кроверазжижающие препараты, парацетамол. Так-то вот…

– Понимаю. Но на сей раз она умерла по правде.

Он печально улыбается.

– Позвони, когда получишь разрешение.

– Как будешь объясняться с полицейскими?

– Скажу, что, придя в 2007 году в дом Колетт Септамбр, я констатировал ее смерть. В собственной постели, в спальне. И никогда не признаюсь, что она в тот момент стояла рядом со мной. Никогда.