Я убрала кассету № 20 с надписью «Эме Шовель, чернокудрый футболист» в пластиковую коробку.

Судя по всему, Колетт собирала коллекции всю жизнь. Сначала – футбольную, позже – «кассетную». Она испытывала непреодолимую потребность описывать текущие и пережитые события и хранить эти записи. Я глаз не сомкнула – выбирала следующую кассету. Хочу послушать продолжение № 7. Запись о Бланш. О незнакомке, умершей в моей комнате в доме Колетт. Фотографии на стенах, в том числе портрет льва, вернее львицы Найи, которую упомянула Бланш, и «монстров», подтверждают мое предположение. Я вставляю кассету в магнитофон.

КОЛЕТТ

Сегодня 9 января 2003 года.

Получается, она продолжила не сразу, только через два дня. Интересно, Бланш была рядом?

КОЛЕТТ

Знаешь, Аньес, люди по большому счету не вглядываются друг в друга. Спрашивают: «Как дела?» – но ответа не ждут, он им неинтересен. Если одна девушка похожа на другую, они считают это волей случая. На случай можно свалить все что угодно.

Звонит телефон. Она не останавливает запись. Воображаю ее лицо. Может, это я пытаюсь дозвониться из Америки, и она думает: «Аньес перезвонит позже, не стану прерываться». Какой был день 9 января 2003-го? Вторник? Я представить не могла, набирая номер, что другая женщина живет рядом с тетей, в «моей» комнате.

КОЛЕТТ

Итак, люди нелюбопытны, им нет дела до экстраординарных событий. Живут, как умеют. В десять лет нас с Бланш было не отличить друг от друга: две девочки одного роста, с темными, чуть вьющимися волосами, забранными в хвост. В школе тех времен мальчишки носили короткую стрижку, а девочки аккуратно убирали волосы от лица.

У нас светлая кожа, пухлые губы, карие миндалевидные глаза, черные брови и ресницы. Я никогда не понимала, откуда взялась красота моего брата. Родители и наша младшая сестра Даниэль были, по сути, уродливы, у меня внешность совершенно заурядная. После смерти Жана я всегда ходила в черном, и кое-кто в Гёньоне стал звать меня корсиканкой.

Я никогда ни на секунду не верила, что мать могла согрешить. Ни с первым, ни со вторым ребенком. Когда? Где? Она годами не покидала ферму, разве что ездила вместе с отцом на рынок. Встречалась только с Сенешалем, который всегда был дурьей башкой, но не ходоком. К тому же мать трудно было назвать привлекательной, она даже к отцу не испытывала никаких чувств. Я ни разу не видела, чтобы они обнялись или поцеловались, произнесли ласковое слово. В нашей семье на чувствах экономили.

Колетт умолкает на несколько секунд. Она плачет? Вряд ли, я не различаю в голосе особого волнения.

КОЛЕТТ

В десять лет взгляд Бланш был куда суровее моего. Вся верхняя половина ее лица казалась совершенно оформившейся, как у… (она подбирает слова) женщины. Бланш никогда не выглядела маленькой девочкой – не то что я. Трудности моей жизни на ферме по сравнению с тем, что она переживала в цирке, казались сущей ерундой. И потом, меня спасли, рядом были Блэз и Мохтар. А еще я обожала Жана, и он отвечал мне тем же. Бланш не повезло: ее отец остался жив.

Она устраивается поудобнее на скрипучем стуле и продолжает низким голосом.

КОЛЕТТ

Он все еще жив. А Бланш я снова вижу в Гёньоне через три года после первого приезда цирка в город. Мы в седьмом классе. Шапито ее семьи расположится на площади де Голля, Бланш будет две недели заниматься в нашем классе. Учитель представляет ее, но все взгляды, как и три года назад, устремляются на меня. Почему «цыганка» похожа на «деревенщину» как две капли воды?

Представь себя на моем месте, Аньес. Не знаю, встречала ты или нет женщину с твоим лицом, но недоумение и опаска быстро проходят, и тебя тянет к той, в ком узнаешь свои черты. Ты как будто смотришься в зеркало и видишь другую себя. Так и хочется дотронуться. Мы с Бланш первым делом сравнили наши руки. Искали похожие родинки и родимые пятна. У нее было одно – под коленкой, в форме звездочки, у меня нет, и мы почти расстроились. Как тебе объяснить… я никогда не была красивой, в отличие от Бланш. Если бы ты сняла на камеру крупный план каждой части наших лиц, заметила бы различия. Вся разница только в «упаковке». В десять лет Бланш уже интересовались мальчишки, а на меня даже не смотрели. А во взглядах второгодников и вовсе читалось неприкрытое вожделение. Учитель тоже выделял Бланш, и вот это меня задевало. В классе он общался с ней как с пятнадцатилетней, хотя мы были одного роста и тела оставались девчачьими. Сама понимаешь, все дело во взгляде окружающих. И их обуви. Но это другая история.

Телефон снова звонит, но на этот раз Колетт встает, берет трубку и отвечает: «Да? А, это ты, Пьер? – После коротенькой паузы ее голос меняется, в нем звучит радость. – Подожди минутку, – просит она, – сейчас вернусь…» Она топает в носках к магнитофону и выключает запись.

Пьер… Какой Пьер? Мой Пьер? Мой муж? Мой муж звонит моей тете? Не может быть, это какой-то другой Пьер, наверное, клиент. Нет, она с клиентами на «вы», Колетт трудно переходит на «ты». Ну так что это за Пьер?

Я звоню Жаку Пьери – уходя, он записал для меня номер своего мобильного. Проверяю время: 23:00. После сделанных признаний он не мог сразу лечь спать. Воспоминания гонят прочь сон. Доктор отвечает сразу:

– Слушаю…

– Скажи, Жак, у Колетт был друг по имени Пьер?

Долгая пауза.

– Твой муж, актер.

Ответ меня бесит. Пьер – друг Колетт? Он был ее двоюродным зятем, если так называется муж племянницы.

– Кроме моего мужа. Здесь, в Гёньоне.

Пауза.

– Нужно поискать среди игроков.

– Она бы не «тыкала» футболисту.

– Даже юниору?

– Ну разве что.

– Или клиенту?

– Или ребенку.

– Другому болельщику?

– Угу. Хороший вариант.

– Кроме Луи Бертеоля и детей коммерсантов, которые приходили поздравлять ее с началом нового сезона, и твоих друзей детства, она мало с кем встречалась. Два раза в месяц покидала мастерскую и отправлялась на матч… Пьер – распространенное имя, не то что Амальрик… Но после интриги, которую она закрутила, я готов допустить все, что угодно.

– Да, тайны… По-твоему, который сейчас час на Маврикии?

– Думаю, час или два ночи. Не помню, какая у нас разница во времени.

– Ты там бывал?

– Да.

– Надо же…

– Ездил в свадебное путешествие с Элен.

– Понятно.

– Доброй ночи, Аньес.

– Доброй, Жак.

Свадебное путешествие. Свое я провела в монтажной, в обществе километров пленки.

Мы с Пьером поженились в 1993-м, в самом конце съемок «Банкета выпускников», устроили праздник с артистами, техниками, продюсерами. В тот момент никто не знал, что фильм будет иметь оглушительный успех, хотя Пьер, снявшийся в нескольких картинах, уже завоевал известность. В отличие от меня. Первую полнометражку я сделала в двадцать один. Десять лет писала сценарии. Последний пришелся по вкусу продюсеру, я собрала команду (она показалась бы сомнительной любому мало-мальски профессиональному режиссеру!) и сумела «совершить чудо» первого фильма, который сам по себе стал чудом во многих отношениях. Сняв его, я обеспечила себе ковер-самолет.

Годом раньше мою короткометражку «У рояля» отобрали на многие важные кинофестивали, и – небывалая удача – картина получила множество призов. Награды помогают обрести уверенность в себе.

Я познакомилась с Пьером, когда готовилась запустить «У рояля». Друг моего друга устроил нам встречу в парижском кафе, я тогда жила в Лионе, видела его «неигру» в фильмах других режиссеров, и мне очень понравилось его «агасферское» лицо, как пел Жорж Мустаки.

Его искренность, его улыбка, его манера речи. Он ни на кого не был похож, а я искала немодного исполнителя. Не удивляйтесь – несмотря на абсолютную неопытность, я точно знала, чего хочу. Мужчину, похожего на моего отца, подлинного, хорошо пахнущего. Мечтательную личность, скрывающуюся за почти суровой внешностью. Я искала потрясение. Я сочинила историю о пианисте из бара, который влюбляется в клиентку, устроившую с подругами девичник. Матильда Сенье играет будущую новобрачную. Великолепную Матильду, тогда совсем неизвестную, я нашла в театре, где у нее была крошечная роль в не помню каком спектакле. Банальная истина гласит: для больших артистов не бывает маленьких ролей.

С Пьером мы встретились утром, недалеко от его дома на Елисейских Полях. Я выпила клубничное молоко – чтобы выпендриться (до сих пор не понимаю, кого из себя строила!), он – двойной крепчайший эспрессо. На свидание Пьер пришел, был вежлив, но не выглядел довольным. Вообще-то лицо у него было перевернутое. Оправдывался он тем, что поздно лег. Первым делом спросил: «Сколько вам лет?» – как будто моя молодость казалась ему подозрительной.

А я сразу впечатлилась. Рассказала ему историю моего пианиста, чтобы самоутвердиться и показать Пьеру, что мне можно доверять. Ситуация напомнила первый поход пары в кино на последний сеанс, где девушка робко берет парня за руку. Я, тогда «прославленная неизвестная», была вполне смелой.

– И вот мой пианист, то есть вы, если согласитесь играть эту роль, видит входящую в бар девушку, где он играет каждый вечер и никто его толком не слушает, и полностью меняет свой репертуар. Ее появление его околдовало, он с упоением исполняет популярные песни, а не привычные джазовые композиции, хотя только что жить не мог без Колтрейна и Эллы Фицджеральд[22].

Когда я произнесла эти фамилии, Пьер в первый раз улыбнулся.

– Вы замечаете эту девушку, ее подруг и начинаете исполнять песни, обычно звучащие на «Радио Ностальжи». Патрон недоволен, девушки, пьющие шампанское, удивляются «репертуарчику». Та, что поразила ваше воображение, одета в футболку с надписью на груди «Последний свободный вечер будущей новобрачной». Вы, то есть мой пианист, безумно влюблены. Как герой Дастина Хоффмана в «Выпускнике».

Название «Радио Ностальжи» вызвало у Пьера нервный тик, но бесповоротно я его потеряла из-за Хоффмана. Можете не верить, но я как наяву слышала мысли собеседника: «Еще одна зассыха, претендующая на принадлежность к старой волне и считающая себя сверхоригинальной!» «Старой волной» Пьер назвал Новую волну, он терпеть не мог Годара и исключение делал только для «Безумного Пьеро» и «На последнем дыхании». Я очень любила «Презрение», а он злился. Орал: «Это вас он ненавидит!»

Пьер продолжал делать вид, что слушает, и смотрел на меня с симпатией, потом взглянул на часы, оплатил счет, взял сценарий и пробормотал скороговоркой: «Я сейчас не совсем свободен, позвоню, когда прочту…» Он был уверен, что больше мы не увидимся (сам потом в этом признался!), но позвонил в тот же вечер: «Я буду у вас сниматься». Хорошо быть молодой и простодушной – я не ахнула, не подумала: «Знаменитость в моей короткометражке? Быть того не может!»

Мы снимали три дня, в баре по соседству с Оперой, с Пьером и Матильдой. Лучшие воспоминания моей профессиональной жизни. Думаю, моя сила в том, что вокруг меня всегда собиралась классная команда. Я работала только с лучшими. Мой главный оператор Гийом Шиффман, работавший на «У рояля» звукооператором, – просто гений, сегодня мировая знаменитость. Он всегда сразу понимал мой замысел, даже не до конца сложившийся. Гийом лучше всех на свете преобразует свет, выражает эмоцию и передает движение.

По прошествии времени – недолгого – Пьер признался: «Я так ржал, когда читал сценарий, что решил не упустить девчонку, способную сочинить такой чудной текст».

Мне даже удалось уговорить его спеть «Солнечный удар» Риккардо Коччанте и «Если бы я была мужчиной» Дайан Телл. Дуракам везет…

Благодаря моей романтической (и смешной!) комедии я нашла финансирование для «Банкета выпускников» и встретила мужчину моей жизни. Я, дитя любви пианиста и скрипачки…

Пьер прочел сценарий «Банкета» и сделал мне предложение. Он сказал:

– Обещаю, любимая, если мы снимем этот фильм, доведем дело до конца, я женюсь на тебе в день заключительного… банкета.

– Но я буду в белом платье?

– В каком захочешь.

– И мы поженимся взаправду?

– Да! И жить вместе будем тоже взаправду, а если не наскучим друг другу, состаримся вместе взаправду.

Мэр коммуны близ Живерни, где мы снимали, нарушил правила и поженил нас в субботу утром. Подумаешь, не резиденты, главное, чтобы были счастливы! Луи Бертеоль сопровождал Колетт, моя мать была с лучшим другом, главным дирижером оркестра. Я уверена, что они были любовниками, хотя мама так мне и не призналась. Иногда я ее поддразнивала: «Ну скажи, скажи, он ведь твой возлюбленный?» Она в ответ закатывала глаза и улыбалась. Я не настаивала…

Мы сняли загородный коттедж, устроили буфет, как в моем фильме, пили и танцевали весь день. Мы смешали наши жизни, подлинные и выдуманные. Члены команды, выдохшиеся после съемок, не понимали, снимаем мы или играем свадьбу. Считала ли я Пьера «моим» актером, давшим мне куда больше, чем я ждала от него в главной роли придуманной мной истории? Или идеальным мужем, «второй половинкой»? И тем и другим. Я любила обе ипостаси, любила все в этом человеке.

На свадьбе я в первый и единственный раз видела танцующую Колетт. Она вальсировала с помрежем и с главным оператором. И платье, по-моему, надела впервые. Синее в бабочках. Оно было ей чуть велико и широко. Колетт обула белые туфли – возможно, они принадлежали Бланш (не знаю, встречались ли они в 1993-м).

Колетт и мама выглядели счастливыми за нас, но не чувствовали себя своими, хотя все были предельно милы с ними. Потрясающе встретиться после съемок с группой, прожившей вместе жизнь на скорости сто километров в час вне реального времени. Другие люди никогда этого не поймут.

– Алло?

– Это я.

– Знаю. Имя высветилось на экране.

– И как значусь я? Просто Аньес? Аньес Септамбр? Аньес Дюген? Мать Аны?

Он вздыхает.

– Ты не забыла о разнице во времени?

– Помню. С тех пор как ты меня бросил.

Я слышу, как он переходит в другую комнату. Интересно, он спит голым с «той, другой»?

– У меня есть вопрос.

– Давай.

– Когда мы жили в Штатах, ты звонил моей тете у меня за спиной?

– Почему «за спиной»?

Он явно раздражился.

– Да потому, что она моя тетя, а не твоя.

Он закуривает.

– Да.

Кровь застывает в жилах.

– Что – да?

– Да, я звонил Колетт у тебя за спиной.