Я приехала вчера вечером. Мама, дедушка, тетя Хэтти и малыш Лестер – все встретили меня на вокзале. Была ли я рада их видеть? Еще бы!
Особенно потому, что утро с отцом прошло очень плохо: мне было невероятно одиноко, очень хотелось домой и я чувствовала себя совсем чужой.
Дело было так. Я надеялась, что перед отъездом снова увижу понимающую улыбку отца и искорки в его глазах или он как-то покажет, что я ему небезразлична и ему жаль, что я уезжаю. Господи, он никогда не был таким суровым и строгим, как в то утро.
Отец не произнес ни слова за завтраком; честно говоря, он пробыл на нем так мало, что не успел бы ничего сказать, да и к еде не притронулся, только выпил кофе. Затем он отодвинул стул и стремительно вышел.
Отец проводил меня на вокзал и в это время почти ничего не говорил, только спросил, уверена ли я, что ничего не забыла, и тепло ли одета. Тепло ли я одета? На дворе август, и жара стоит неимоверная! Это только доказывает, насколько он рассеян и как мало думает обо мне.
Он получил мой билет, сдал багаж, сделал остальные важные и нужные вещи, а потом мы сели ждать поезд. И что вы думаете он сделал? Поговорил со мной, сказал, как был рад, что я жила с ним, и как ему жаль, что я уезжаю, сказал и другие милые слова, которые положено говорить, когда гость уезжает? Нет, он этого не сделал.
Отец снова спросил, уверена ли я, что ничего не забыла, и тепло ли одета, достал газету и начал читать. Наверное, он притворился, что читает, потому что ни разу не перевернул страницу. Дважды, когда я смотрела на него, он задумчиво разглядывал меня. Поэтому-то я и считаю, что он просто притворялся, лишь бы не разговаривать со мной.
Но и это продлилось недолго: затем отец принялся рассматривать карту на стене напротив, потом – большое расписание в другом углу. Затем он снова посмотрел на часы с видом «неужели этот поезд никогда не придет?» и снова вернулся ко мне.
Как вы думаете я себя чувствовала, когда он на глазах у всех демонстрировал, как мечтает, чтобы я наконец уехала? Думаю, отец ждал поезда не меньше меня. Поезд еще и опоздал на десять минут; мне казалось, что он уже никогда не придет!
Я так надеялась, что отец не пойдет провожать меня до вагона. Так тяжело, когда о тебе заботятся только из чувства долга! Но он пошел, хотя я говорила ему, что прекрасно справлюсь сама и уже взрослая. Отец лишь поджал губы и сказал ледяным голосом:
– Ты так спешишь поскорее от меня избавиться?
Как будто это я хотела от кого-то избавиться! В поезде он вел себя ничуть не лучше, чем на вокзале: нервничал и суетился, как пожилая дама, и всячески демонстрировал, как хочет, чтобы все поскорее закончилось. Но потом произошла забавная вещь. Как и мама, он разговаривал с проводником. (Как это было ужасно! А ведь я на целых шесть месяцев старше, чем была!) Потом он усадил меня на место (я про отца, а не про проводника), наклонился и вдруг поцеловал… Отец! Но прежде, чем я успела что-то сказать или хотя бы взглянуть на него, он исчез, хотя до отправления поезда оставалось еще минут пять!
Я нормально доехала до Бостона, ничего особенного не произошло. Этот проводник оказался не таким милым и вежливым, как тот, с которым я ехала сюда. В вагоне не было ни дамы с ребенком, с которым можно было бы поиграть, ни симпатичного молодого джентльмена, который одолжил бы мне журналы или купил конфеты. Но ехать было недолго, поэтому я не скучала. Кроме того, я знала, что меня ждет мама.
Была ли я рада наконец ее увидеть? Еще бы! И мама, и дедушка, и тетя Хэтти, и даже малыш Лестер вели себя так, словно были рады меня видеть. Лестер, который так сильно вырос, помнил меня. Они сказали, что я тоже выросла и выгляжу очень хорошо (забыла рассказать, что, конечно же, я надела одежду Мари, хотя тетя Джейн наверняка хотела отправить меня домой в синей бумазее и башмаках из телячьей кожи. Как будто я могла появиться в Бостоне в таком виде!).
Но как же хорошо было снова сесть в автомобиль! И как прекрасно, когда люди вокруг одеты не в черную шерсть и строгие воротнички. Я так и сказала, чем мама была очень довольна.
– Ты ведь рада вернуться, дорогая? – воскликнула она, обняв меня.
Мама выглядела такой счастливой, когда я снова и снова рассказывала ей о том, как хорошо снова быть Мари, как я люблю ее, Бостон, автомобили, красивые платья, людей и шум.
Тогда она не упоминала об отце, но позже, когда мы остались в моей красивой комнате одни, чтобы я могла переодеться, мама заставила меня сказать, что отец не отвоевал у нее мою любовь, что я не люблю его больше, чем ее, и что мне больше нравится жить с ней.
Потом она задала еще много вопросов: что я делала, о тете Джейн, как она выглядит, об отце, любит ли он звезды, как и прежде. (Она расспрашивала, хотя знала почти все, потому что я уже писала об этом в письмах.) Маме было очень интересно все, что я ей рассказываю.
Мама спросила, не одиноко ли отцу, я ответила, что нет, что он легко мог бы обзавестись дамским обществом, если бы не убегал от визитерок. А когда она спросила, что я имею в виду, то рассказала ей про миссис Дарлинг и остальных – как они приходят по вечерам и воскресеньям и как отец прячется от них в обсерватории. Она рассмеялась, но тут же стала очень серьезной – такое выражение лица у нее бывает в церкви, когда она произносит Символ веры[5]. Она сказала, что это очень печально и, что она надеется, что мой отец найдет какую-нибудь достойную женщину, которая станет для него хорошей парой.
Потом позвонили к ужину, и мама замолчала. На ужине был гость. Скрипач. Он принес скрипку, и они с мамой целый час играли вместе. Он такой красивый! И мне очень нравится. Я так надеюсь, что он тот самый! В любом случае я верю, что у мамы кто-то появился. Я не хочу, чтобы ее роман закончился, так и не начавшись. Как уже говорила, я очень хочу, чтобы мама нашла кого-нибудь, кто женился бы на ней, тогда она перестала бы быть разведенной.
Месяц спустя
Да, знаю, что уже целую вечность не притрагивалась к своей книге, но у меня не было ни одной свободной минуты.
Во-первых, начались занятия, и мне нужно было ходить в школу. И конечно же, я должна была рассказать девочкам об Андерсонвилле – за исключением Стеллы Мэйхью и моего ухода из школы. Об этом я рассказывать не стала.
Вы не представляете, как я была рада вернуться в эту школу – настоящую школу, непохожую на ту, что была в Андерсонвилле! Да и вообще, все здесь другое. Мне гораздо больше нравится быть Мари, чем Мэри. Я знаю, что здесь я никогда не стану доктором Джекилом и мистером Хайдом. Я всегда буду хорошей.
Забавно, насколько легче быть такой в шелковых чулках и мягком белом платье, чем в синей бумазее и телячьих башмаках. Я признаю, что Мари иногда забывается и говорит словами Мэри, например, называет Ольгу наемной прислугой, а не горничной, как хочет тетя Хэтти, и обед – ужином.
Я слышала, как тетя Хэтти сказала маме, что понадобится целых шесть месяцев, чтобы отучить Мэри Мари от этих диковинных деревенских привычек. (Так что, как видите, даже жизнь Мари не сахар. Пытаться быть сначала Мэри, а потом Мари, даже с разницей в полгода, – не самое простое занятие.) Думаю, маме не очень понравилось то, что тетя Хэтти сказала о моих манерах. Я не знаю всего, что говорила мама, но по тому немногому, что я услышала, и по тому, как она выглядела и вела себя, поняла, что ей не нравится слово «диковинный» применительно к ее маленькой девочке.
Мама чудесная. И она так счастлива! И кстати, я думаю, что тот самый – это скрипач. Он часто бывает здесь, и мама ходит с ним на концерты, спектакли, катается на его автомобиле. Она всегда надевает свои самые красивые платья, тщательно подбирает туфли и шляпки. Я волнуюсь! Мне так нравится за ними наблюдать! Я, конечно, не слежу – просто наблюдаю так, чтобы они не видели, – и не подслушиваю, ведь я не из тех, кто делает это тайком. Но все же мне нужна информация для книги, поэтому если я случайно окажусь в кресле в углу библиотеки и услышу что-нибудь, то ничего страшного.
И я кое-что слышу.
Скрипач говорит, что у мамы прекрасные глаза, ему так нравится их голубой оттенок. Он очень одинок и никогда не встречал женщину, которая бы по-настоящему его понимала. Он считает, что их души звучат в унисон. (Господи, сейчас это звучит смешно и нелепо, совсем не так, как в тот момент, когда он это сказал. Тогда его слова казались очень красивыми.)
Мама ответила ему, что ей тоже одиноко и она очень рада, что у нее есть такой друг, как он. Скрипач сказал, что ценит ее дружбу превыше всего на свете, что он не может отвести от нее взгляда, а мама часто краснеет, становясь такой хорошенькой, когда он входит в комнату.
Если это не любовь, то я не знаю что.
Я уверена, что скрипач собирается сделать маме предложение. Это так интересно! Я понимаю, что если она согласится, то он станет моим новым отцом. Конечно, я не могу не задаться вопросом, понравится ли мне это. Иногда мне кажется, что нет, и я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы у меня так и не появились новые отец или мама. Мне никогда не понадобились бы новая мама и новый отец, если бы мой-отец-по-решению-суда всегда был бы таким же милым, каким бывал два или три раза в обсерватории.
Но не я же выбираю, а мама. И если ей нравится скрипач, то я не могу возражать. Кроме того, он мне очень нравится. Он лучший из всех. Я в этом уверена. А это уже кое-что. А еще я рада, что у меня появился шанс превратить эту историю любви в любовную сагу, но главным счастьем было бы, если бы мама наконец перестала быть разведенной.
Кажется, мистер Харлоу больше сюда не приезжает. Во всяком случае, я не видела его здесь ни разу с тех пор, как вернулась, и никто не упоминал его имени. Гостей довольно много, есть и новые, но чаще всего у нас бывает скрипач, и мама часто ходит с ним в разные места.
Поэтому мне и кажется, что он и есть тот самый.
Отец мне не пишет.
Я жду писем от него, хотя у него нет ни одной причины мне писать, ведь раньше он никогда этого не делал, а я его дочь только по решению суда. Я почему-то думала, что папа напишет мне хоть маленькую записочку в ответ на мое письмо с благодарностью за гостеприимство. Это мама велела написать ему.
Но он так и не ответил.
Интересно, как у него дела и скучает ли он по мне? Хотя конечно же нет. Ведь я же не звезда!
Через два дня после Дня благодарения
Кажется, у скрипача появился соперник. Я точно знаю. Его зовут мистер Истербрук. Он старый, ему около сорока, лысый и толстый, и у него много денег. И он очень уважаемый человек. (Я слышала, как это сказала тетя Хэтти.) Мистер Истербрук ужасно веселый, и он мне нравится, потому что приносит мне самые красивые коробки конфет. Правда, он называет меня Кошечкой. (Что мне не очень нравится, я бы предпочла, чтобы он называл меня мисс Андерсон.) Он не так хорош собой, как скрипач, но я не удивлюсь, если окажется, что с мистером Истербруком куда комфортнее жить.
В присутствии такого мужчины, как скрипач, хочется выглядеть безупречно: привести в порядок прическу, ногти, обувь, а с мистером Истербруком можно с удовольствием посидеть в огромном кресле перед камином и вытянуть уставшие ноги в старых тапочках.
Мистер Истербрук – брокер и не интересуется музыкой, поэтому во время игры скрипача он со скучающим видом вертит в руках цепочку часов и, прежде чем что-то сказать, громко прочищает горло. Автомобиль мистера Истербрука куда больше и красивее, чем у скрипача. Тетя Хэтти говорит, что скрипач взял автомобиль напрокат. Букеты, которые мистер Истербрук посылает маме, тоже красивее и больше. Тетя Хэтти тоже это заметила. Кажется, она замечает малейшие подробности, касающиеся мистера Истербрука.
Тете Хэтти он нравится гораздо больше скрипача. Я однажды слышала ее разговор с мамой. Она сказала, что невозможно всерьез заинтересоваться ленивым и нерадивым скрипачом, у которого наверняка нет ни доллара на черный день, в то время как можно выбрать джентльмена с состоянием и положением в обществе, вроде мистера Истербрука… В общем, у нее есть мнение на этот счет. Разумеется, она имела в виду маму. Я это знаю, ведь я уже не ребенок.
Мама тоже это поняла, и ей это не понравилось. Она покраснела, прикусила губу и ответила ледяным тоном:
– Я понимаю, о чем ты, Хэтти, но, даже если признать, что этот уважаемый безупречный джентльмен ждет, что его выберут (чего не происходит), я вынуждена напомнить тебе, что у меня уже был роман с достойным безупречным джентльменом с состоянием и положением в обществе и мне не нужен еще один.
– Но, моя дорогая Мэдж, – снова начала тетя Хэтти, – выйти замуж за человека без денег…
– Я пока что не выхожу замуж, – ледяным тоном сказала мама, – но вот что я тебе скажу, Хэтти. Я бы предпочла жить на хлебе и воде в бревенчатой хижине с мужчиной, которого люблю, чем во дворце с уважаемым безупречным джентльменом, от которого меня бросает в дрожь каждый раз, когда он входит в комнату.
Как только она произнесла эти слова, я, читавшая на самом видном месте у окна, перебила ее. Похоже, они забыли о моем присутствии, потому что удивились, когда я заговорила. Предоставляю вам судить, было ли сказанное мной правильным в этой ситуации.
– Конечно, мама! – воскликнула я. – И вообще, если бы ты вышла замуж за скрипача, а потом выяснила, что он тебе не нравится, то это неважно, потому что ты можешь в любой момент развестись с ним, как поступила с отцом, и…
Но они не дали мне закончить и вообще что-то еще сказать. Мама в ужасе воскликнула: «Мари!» – а тетя Хэтти закричала: «Детка!» Они выглядели потрясенными, всплеснули руками и переглянулись с таким выражением, какое всегда делают взрослые, недовольные молодежью, и вышли из комнаты, переговариваясь об извращенной морали и о ее пагубном влиянии на детскую психику. Мама упрекала тетю Хэтти за то, что она говорит о таких вещах при ребенке, то есть передо мной, конечно. Потом они ушли слишком далеко, и я перестала их слышать. Но я не понимаю, зачем было поднимать такой шум.
Ни для кого не секрет, что мама получила развод, и если сделала это однажды, то, конечно, может получить снова. (Именно так я и собираюсь поступить, когда выйду замуж, и он, то есть муж, мне надоест.) Да, я знаю, что миссис Мэйхью и ее окружение считают, что разводы – это не очень хорошо; но никто не смеет говорить мне, что какой-то поступок моей мамы плох. А она развелась. На этом все!
Неделю спустя
Мало что произошло за это время, так, одно-два события. Но, возможно, мне стоит рассказать о них, пока я не забыла, тем более что они касаются любовной линии, а я всегда рада, когда случается что-нибудь подобное. Я очень переживала, что любви в романе так и не случится, но теперь думаю, что она все-таки появится. И это будет мамина история, потому что ситуация с мистером Истербруком и скрипачом становится все интереснее.
Им обоим нравится мама. Это очевидно любому, и, конечно же, маме тоже. Но кого она выберет, я не знаю. Никто не знает. Зато совершенно ясно, какого выбора ждут дедушка и тетя Хэтти! Конечно, мистера Истербрука.
Он ужасно милый, на днях принес мне очень красивый браслет, но мама не разрешила его взять, и мистеру Истербруку пришлось забрать его обратно. Кажется, ему это не очень понравилось, да и мне тоже. Я очень хотела принять этот браслет, но мама говорит, что я еще слишком молода, чтобы носить такие украшения. Ох, настанет ли когда-нибудь то время, когда я стану достаточно взрослой, чтобы занять достойное место в обществе? Иногда мне кажется, что это никогда не произойдет!
Как я уже сказала, всем понятно, кому отдают предпочтение дедушка и тетя Хэтти, а вот насчет мамы я не уверена. Она ведет себя странно: то ни с кем из них не хочет проводить время, то общается сразу с обоими. Мама выглядит так, словно ей все равно, с кем именно быть, лишь бы куда-нибудь пойти. Я думаю, что на самом деле ей нравится скрипач; кажется, дедушка и тетя Хэтти тоже так считают.
Вчера вечером за ужином кое-что произошло. Видимо, дедушка услышал о скрипаче что-то неприятное и хотел рассказать маме. Но она и тетя Хэтти не дали ему это сделать: сначала укоризненно посмотрели на него, потом на меня, а потом снова на него, словно говоря «не перед ребенком же». Тогда дедушка пожал плечами и замолчал.
Но я думаю, что потом он рассказал им все в библиотеке, потому что я слышала взволнованные и громкие голоса оттуда. Наверное, маме не понравилось то, что они рассказали, и она рассердилась. Я слышала, как, уходя, она сказала, что не верит ни единому слову и считает, что жестоко и стыдно рассказывать такие вещи только потому, что им не нравится человек.
У нее была договоренность с мистером Истербруком, что утром они покатаются на автомобиле, но вместо этого мама отправилась со скрипачом на утреннее представление мюзикла. Когда она ушла, тетя Хэтти вздохнула, пожала плечами, посмотрела на дедушку и сказала, что, кажется, они подтолкнули ее прямо в его объятия и что Мэдж никогда не везло в жизни.
Наверное, они думали, что я не пойму, но я все прекрасно поняла. Они думали, что, пересказывая слухи о скрипаче, заставят маму отказаться от него, но вместо этого она еще больше к нему привязалась, потому что пожалела.
Забавно, правда?
Неделю спустя
Теперь точно кое-что произошло! Позвольте сразу предупредить, что теперь скрипач мне нравится не больше, чем дедушке и тете Хэтти. И это не только из-за того, что случилось вчера вечером. Все началось давно, неделю назад, когда я впервые увидела, как он разговаривал с Терезой, которая впустила его в дом.
Тереза очень красивая, и я думаю, что он тоже так считает. Во всяком случае, я слышала, как скрипач говорил ей об этом в прихожей, а Тереза смеялась, краснела и отводила глаза. Потом они увидели меня, он напрягся и очень вежливо и с достоинством сказал:
– Передайте мою карточку миссис Андерсон.
И Тереза тоже очень вежливо и с достоинством ответила:
– Да, сэр.
Что ж, с этого все и началось. Теперь я понимаю, в чем дело, хотя тогда решила, что он просто считает Терезу красивой, как и все мы.
Но четыре дня назад я снова их увидела. В тот раз он попытался обнять ее, а на следующий день – поцеловать, и через минуту она ему это позволила. И даже не один раз. А вчера вечером я слышала, как скрипач сказал Терезе, что она лучшая девушка на свете и он был бы совершенно счастлив, если бы мог на ней жениться.
Вы можете себе представить, что я почувствовала? Все это время я думала, что он приезжает к маме! А теперь узнаю, что скрипачу нужна была другая и он приезжал к маме только для того, чтобы увидеться с Терезой!
Терезой!
Сначала я разозлилась. Страшно разозлилась. Еще я испугалась, потому что начала волноваться за маму: ей наверняка не понравится, что скрипач любит Терезу. Я вспомнила, как много времени мама проводила с ним, какие красивые платья и шляпки она надевала для него, и все остальное. Как она нарушила договоренность с мистером Истербруком из-за скрипача, и я разозлилась еще сильнее. Как подло было с его стороны использовать бедную маму в качестве прикрытия, чтобы скрыть свои ухаживания за Терезой! Да еще и испортить мой романтический сюжет, который так хорошо складывался!
Но мне уже лучше. Я все обдумала и не считаю, что маме есть до этого дело. Ей не нужен мужчина, который притворялся, что ухаживает за ней, а на самом деле приударяет за наемной прислугой, то есть горничной. Кроме того, остался мистер Истербрук (и еще пара человек, о которых я ничего не писала, так как не думала, что у них есть шанс). А что касается сюжета, то вовсе он не испорчен, потому что будет гораздо интереснее, если скрипач влюбился в Терезу, а не в маму, потому что Тереза занимает другое положение в обществе и это делает все мезальянсом. (Я не помню точно, что это за слово, но знаю, что оно означает союз, в котором все идет наперекосяк, потому что влюбленные не равны друг другу.) Конечно, это не так уж приятно для тех, кому придется жить в таких условиях, но сюжет выйдет очень романтичный и захватывающий.
Так что все в порядке.
Пока я никому не рассказывала об этом, так что я единственная, кто знает об этом и хоть что-то видел. Конечно, я предупрежу маму, если сочту нужным. Когда мама немного разберется в ситуации, то не будет против. И как смешно будет, когда тетя Хэтти и дедушка узнают, что их все это время дурачили и мама тут вовсе ни при чем?
Не знаю. Это же история любви, в конце концов!
Два дня спустя
Ох, что произошло! Что вы думаете? А произошло следующее! Этот гадкий скрипач – просто отъявленный негодяй! Представляете, что он натворил? Он сделал маме предложение, – настоящее! – и это после его слов Терезе, что будет совершенно счастлив, если сможет на ней жениться. А мама все это время ничего не знала! Как я рада, что смогла спасти ее! Само предложение я, конечно, не слышала, но знаю, что было после.
Дело было так.
Они – мама и скрипач – катались на автомобиле. Он заехал за ней в три часа и сказал, что сегодня прекрасный, теплый день, который, возможно, будет последним в этом году, поэтому она просто обязана поехать. И мама согласилась.
Когда они вернулись домой, то вошли в библиотеку. (Я сидела на своем любимом диванчике у окна и читала.) Они даже не посмотрели в мою сторону, а сразу пошли к камину, где скрипач взял мамины руки и сказал:
– Почему ты хочешь подождать, дорогая? Почему ты не можешь дать ответ сейчас и сделать меня самым счастливым человеком на свете?
– Да-да, я понимаю, – ответила мама (по ее голосу было понятно, что она дрожит), – но если бы я была уверена… в себе.
– Но, дорогая, ты же уверена во мне! – вскричал скрипач. – Ты знаешь, как я люблю тебя, что ты единственная женщина, которую я когда-либо любил и полюблю.
Да, вот так он и сказал – солгал – моей маме! Боже мой!
Думаете, я стала ждать продолжения? Ну уж нет!
Я вскочила с диванчика, а моя книга с грохотом упала на пол. Господи, они даже подпрыгнули от удивления! Я не подумала, как они воспримут мое внезапное появление, и не стала ждать ни минуты. Я не извинилась, не сказала ничего вежливого, хотя, возможно, должна была, а приступила к делу – говорила много и быстро.
Я даже не помню, что именно, но точно знаю, что спросила его, почему он так нагло лжет маме, если он только что говорил все то же самое Терезе, обнимал ее, целовал и все такое. Я сама видела. И…
Я хотела сказать, что думаю о нем, но у меня не получилось выложить и половины, потому что мама закричала:
– Мари! Мари! Замолчи!
И тогда мне пришлось остановиться. Потом она сказала, что мне лучше пойти в свою комнату. Я ушла и больше ничего не знаю. Через какое-то время мама вошла ко мне и сказала, чтобы я ни с ней, ни с кем-либо еще не говорила об этом, что я должна постараться забыть эту ситуацию.
Я попыталась объяснить ей, что все видела и слышала собственными глазами и ушами, но мама не позволила мне этого сделать, а только покачала головой и сказала:
– Не надо, дорогая.
И добавила, что ничего хорошего из этих разговоров не выйдет и лучше мне об этом забыть. Мама была очень милой и нежной и даже пыталась улыбаться, хотя ее губы были плотно сжаты.
Думаю, она объяснила этому негодяю, что к чему. Как бы то ни было, я знаю, что они долго говорили, прежде чем она пришла ко мне. В окно я увидела, как он, с красным лицом и помятым видом, решительно удаляется.
Я, конечно, не знаю, что будет дальше и вернется ли он когда-нибудь за Терезой, но думаю, если она узнает правду, то не захочет его видеть.
Интересно, где же мне теперь брать сюжет для любовной истории?
Через два дня после Рождества
Случилось еще одно замечательное событие: я получила письмо от отца. От отца! Письмо! Настоящее!
Оно пришло сегодня утром. Мама, которая принесла его, казалась немного странной: на щеках выступили красные пятна, а глаза ярко блестели.
– Кажется, тебе написал отец, – сказала она, протягивая письмо.
Перед словом «отец» она, как всегда, замялась. Мама почти никогда не упоминает его, но если это происходит, то всегда делает забавную маленькую паузу.
Наверное, лучше сказать прямо сейчас, пока я не забыла, что мама сильно изменилась с тех пор, как скрипач сделал ей предложение. Не думаю, что она всерьез переживает из-за него, но та ситуация ее явно расстроила. Однажды я слышала, как она говорила об этом с тетей Хэтти:
– Подумать только, такое могло случиться только со мной! Я ведь действительно сомневалась… Думала согласиться. Боже, Хэтти!
Тетя Хэтти поджала губы и с видом «я-же-тебе-говорила» сказала:
– Тебя спасло Провидение, Мэдж. Ты должна научиться ценить настоящих мужчин. Вот мистер Истербрук…
Но мама даже слушать не стала, засмеялась, зажав уши руками, и воскликнула:
– Ах, этот мистер Истербрук! – и выбежала из комнаты.
С мистером Истербруком она видится уже не так часто, как раньше, порой они ходят куда-то, но эти прогулки не представляют ни малейшего интереса – для этого романа, я имею в виду.
Да и других мужчин она не особенно привечает. Боюсь, теперь мало шансов, что мамина любовная история превратит эту книгу в настоящий роман. Буквально на днях я слышала, как она сказала дедушке и тете Хэтти, что любовь – это иллюзия и капкан. Хотя она и смеялась, но мне показалось, что говорила это серьезно. Похоже, ей не нравится ни один мужчина, который посещает наш дом. Кажется, она предпочитает все свое время (когда я не в школе) проводить со мной. Мы разговариваем о разных вещах. (Мне нравятся наши разговоры. Есть большая разница между диалогом и монологом. У отца всегда бывает монолог.)
Однажды мама заговорила со мной о браке; я сказала, что если мне не понравится брак или я устану от мужа, то всегда могу отказаться от них, вернуться домой и жить прежней жизнью.
Но маме мои слова не понравились. Она сказала, что нельзя так говорить и что зажить прежней жизнью уже не получится, уж она-то об этом знает. Раньше ей тоже казалось, что так можно. Мама где-то читала, что нельзя стать прежним, как нельзя вернуть платье обратно в магазин и ожидать, что оно снова превратится в отрез ткани. Конечно, это невозможно, когда платье уже раскроили!
Мама говорила много, а после отцовского письма – стала еще больше. Ой, а я ведь еще не рассказала о письме! Сейчас…
Как я уже упоминала, мама принесла его и сказала, что, скорее всего, оно от отца. Я видела, что ей интересно его содержание. Думаю, письмо удивило меня не меньше ее, хотя и обрадовало гораздо больше.
Когда она увидела, что я в восторге бросилась за конвертом, она вздрогнула и посмотрела на меня с обидой:
– Мари, я не знала, что письма отца так много для тебя значат.
Не помню, что я на это ответила, наверное ничего. Ведь я уже начала читать – так мне было интересно узнать, что он пишет.
Я перепишу текст письма целиком, тем более что оно короткое.
ДОРОГАЯ МЭРИ!
Рождество почему-то заставило меня задуматься о тебе. Я жалею, что не послал тебе подарка, но у меня не было ни малейшего представления о том, что могло бы порадовать тебя. По правде говоря, я пытался что-то выбрать, но вынужден был отказаться от этой затеи.
Мне интересно, хорошо ли ты проводишь время и чем теперь занимаешься. Вообще-то я уверен, что все в порядке – ведь ты теперь Мари.
Видишь, я не забыл, как ты устала быть Мэри. Честно говоря, не могу тебя винить.
И раз уж я спросил, как ты провела Рождество, честно будет рассказать, как провел его я. Наверное, очень хорошо. По крайней мере, так говорит твоя тетя Джейн. Я слышал, как она вчера беседовала с соседкой. Она сказала, что приложила все усилия, чтобы развлечь меня. Так что, конечно, я должен быть рад.
Подавали очень вкусный ужин, и она пригласила миссис Дарлинг, мисс Сноу и мисс Сэнборн. Джейн сказала, что не хочет, чтобы мне было одиноко. Но даже в толпе иногда бывает очень одиноко. Ты знала об этом, Мэри?
После ужина я оставил их болтать и отправился в обсерваторию. Наверное, я заснул там на кушетке, потому что, когда я проснулся, было уже совсем темно. Но меня это не смутило, поскольку я хотел провести несколько наблюдений. Была прекрасная ясная ночь, и я оставался в обсерватории почти до самого утра.
Что думаешь? Я полагаю, Мари теперь каждый день играет на пианино? К инструменту здесь никто не прикасался с тех пор, как ты уехала. Хотя нет, твоя тетя играла на нем гимны на собрании миссионеров.
А как ты провела Рождество? Может быть, ты напишешь мне об этом?
ТВОЙ ОТЕЦ
Мама мерила шагами комнату, пока я зачитывала письмо вслух. Минуту она молчала, а потом резко повернулась и с трудом выдавила:
– В этом письме совсем нет упоминаний о твоей маме, Мари. Полагаю, твой отец совсем забыл о моем существовании.
Я ответила, что так не думаю и уверена, что он помнит о ней, потому что часто задавал мне вопросы о том, чем она занимается, о скрипаче и все такое.
– Скрипаче?! – вскричала мама, снова поворачиваясь ко мне (она по-прежнему ходила по комнате). – Ты хочешь сказать, что рассказывала отцу о нем?
– Ну не все. – Я старалась быть спокойной, чтобы она тоже успокоилась (но это не сработало). – Я не могла рассказать ему то, что тогда еще не произошло. Но он знает о его существовании, и про остальных, и про то, что я не знаю, кого ты выберешь, и…
– Ты сказала ему, что не знаешь, кого я выберу?! – задохнулась мама.
Вид у нее был потрясенный. Хотя я подробно описала, что именно рассказывала, снова и снова уверяла ее, что отец очень этим заинтересовался, но лучше не стало. Она лишь буркнула:
– Очень заинтересовался, подумать только!
И еще долго ходила по комнате, а потом вдруг бросилась на диван и зарыдала, словно у нее вот-вот разорвется сердце. Я попыталась ее утешить, но только усугубила ситуацию. Она обнимала меня и плакала.
– Милая, разве ты не видишь, как это ужасно?
И тогда она снова заговорила о том, что такое брак и развод, снова прижала меня к себе и продолжила плакать.
– Неужели ты не понимаешь, как дико и неестественно жить таким образом? А для тебя, бедная моя, что может быть хуже? И вот я ревную дочь к ее собственному отцу, боюсь, что она будет любить его больше, чем меня! Я знаю, что не должна говорить тебе всего этого, знаю! Но я не могу. Ты мне нужна! Нужна каждую минуту, но я должна отдавать тебя на шесть месяцев в году! Он твой отец, Мари. И он хороший человек. Я знаю это, потому что видела других мужчин. И ты должна любить его. Но я так боюсь, что ты полюбишь его больше и захочешь бросить меня. А я не могу тебя отдать! Не могу!
Тогда я, конечно, попыталась сказать, что ей не придется меня отдавать и что я люблю ее гораздо больше, чем отца. Но даже это не утешило маму: она сказала, что я должна любить отца, что он одинок и нуждается во мне. Я нужна ему так же, как и ей, а может даже больше.
А потом она снова заговорила о том, как неестественно и ужасно жить так, как мы живем, назвала себя гадкой женщиной, потому что позволила всему этому случиться, сказала, что если бы только могла прожить жизнь заново, то поступила бы иначе… совсем иначе.
Потом мама снова начала плакать, и я ничего не могла поделать; конечно же, я распереживалась и тоже зарыдала. Тогда она успокоилась, замолчала и яростно вытерла глаза мокрым носовым платком. И спросила, о чем она вообще думала, когда разговаривала на такие темы с ребенком. И позвала меня кататься на машине.
И мы поехали.
И весь остаток дня мама была такой веселой и жизнерадостной, что можно было подумать, будто она вовсе никогда не плакала.
Ну разве это не смешно?
Конечно, я сразу же отвечу на письмо отца, но у меня нет ни малейшего представления о том, что ему написать.
Неделю спустя
Вчера я ответила на письмо отца, и оно уже отправилось по адресу. Мне было ужасно тяжело, потому что я не знала, что написать. Все началось хорошо, и я думала, что так и будет дальше, но потом меня осенило, что я делаю – пишу письмо своему отцу! Я представляла, как он будет выглядеть, когда получит его. Отец, строгий и величественный, сидя в своем кресле в библиотеке, разрежет конверт ножом для бумаги и опустит взгляд на мои строчки. Когда я думала об этом, мое перо замирало.
Как я вообще могла подумать, что смогу написать то, что мой отец захочет прочитать?
Поэтому я старалась обдумывать то, о чем пишу, и говорить о важных вещах, которые могут заинтересовать серьезного человека – о президенте, нашей великой стране, погоде и планах на урожай.
Я начала: «Дорогой отец! Я беру в руки перо, чтобы сообщить тебе, что…»
Потом я остановилась, поразмышляла, погрызла перо и снова что-то записала. Но это было ужасно, и я знала это, поэтому рвала листок и начинала сначала. И так повторялось три раза, а потом я просто расплакалась. Казалось, что я никогда не смогу закончить письмо. Я даже хотела попросить маму о помощи, но потом вспомнила, как она плакала, когда пришло письмо, и говорила о том, как дико и неестественно все это и как она боялась, что я буду любить отца больше, чем ее. Я испугалась, что это повторится, поэтому не стала этого делать.
А через некоторое время я просто перечитала письмо отца, и мне стало так тепло и радостно, как в самый первый раз. Как будто я снова оказалась с ним в обсерватории и он рассказывает мне о звездах. Я забыла о том, что боюсь его, об урожае, о президенте и стране. Я просто вспомнила, что он попросил меня рассказать, как прошло Рождество; тогда я поняла, что это будет просто. Проще всего на свете! Я взяла новый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и начала заново.
И на этот раз у меня не возникло ни малейшего затруднения. Я рассказала ему про елку, подарки, маленькие разноцветные лампочки, про то, как весело мы пели и играли. Как в рождественское утро выпал чудесный снег и мистер Истербрук приехал на прекрасных санях, запряженных двумя лошадьми, и повез нас с мамой кататься, как мы чудно провели время, как хороша была мама – румяная, со светящимися глазами, а когда мы вернулись домой, мистер Истербрук сказал, что мы больше похожи на сестер, чем на мать и дочь. Разве это не мило с его стороны? Конечно, я рассказала еще немного о мистере Истербруке, чтобы отец знал, кто он такой – новый мамин друг, с которым я познакомилась, только когда вернулась сюда, что он очень богатый и почтенный человек. Тетя Хэтти так и сказала.
Потом я написала, что после обеда пришел другой джентльмен и повел нас на прекрасный концерт. И в завершение я рассказала о рождественской вечеринке, которая состоялась вечером, и о том, как прекрасно выглядел дом и мама, а гости сделали комплимент моей красоте.
Вот и все. Когда я закончила, то увидела, что написала очень длинное письмо. Сначала я испугалась, что оно вышло таким длинным, но потом вспомнила, что отец сам просил меня об этом – рассказать, как прошло Рождество.
И я отправила письмо.
Март
Да, я знаю, что прошло довольно много времени, но мне нечего было сказать… Ничего нового или захватывающего не происходило – школа и повседневные дела. Только мистер Истербрук больше не приходит. Да и скрипач не посещал нас с того самого дня, когда сделал предложение. Я не знаю, делал ли мистер Истербрук предложение – он просто вдруг перестал приходить, а причина мне неизвестна.
Я уже не так часто подслушиваю, как раньше. Я по-прежнему люблю свое место на диванчике в библиотеке, но почти все, кто туда заходит, смотрят сразу туда. Конечно, когда они замечают меня, то почти сразу прерывают разговор. Поэтому я мало что узнаю теперь.
Впрочем, и слушать особо нечего. Просто ничего не происходит; теперь не так весело, как было раньше, когда здесь бывали мистер Истербрук и остальные. Они перестали приходить. Я уже и не мечтаю, что когда-нибудь смогу написать мамину историю любви.
С моей историей дела обстоят не лучше. Мне пятнадцать, а скоро будет шестнадцать (дурацкая речка с ручьем давным-давно слились!). Но мама ведет себя почти так же, как тетя Джейн, когда молодые люди оказывают мне знаки внимания. Она изредка разрешает мне гулять с мальчиками из школы, но я всегда должна быть под присмотром. И когда, спрашивается, им говорить что-нибудь по-настоящему интересное, если рядом мама или тетя Хэтти? Только эхо отзывается: никогда! Так что я уже почти перестала об этом думать.
Конечно, остается Андерсонвилль, в который я вернусь этим летом, может быть, там что-нибудь и случится, но я сомневаюсь.
Я забыла сказать, что от отца больше не было вестей. Я ответила на его рождественское письмо, написала так, как сумела, и рассказала ему все, о чем он просил. Но отец так и не написал больше. Честно говоря, я расстроена, потому что ждала от него письма, думаю, мама тоже.
Она столько раз спрашивала меня, получила ли я от него ответ. Когда я говорю «нет», то она выглядит так забавно: вроде и рада, а вроде расстроена.
Мама теперь очень странная. Например, неделю назад она подарила мне чудесную коробку конфет – целых два фунта, а мне никогда не разрешали есть больше полуфунта за раз. Но как раз в тот момент, когда я подумала, что наконец-то устрою себе настоящий праздник и съем столько, сколько хочу, – как вы думаете, что она сказала? Что я могу съесть три штучки в день, и ни одной больше. Тогда я спросила ее, зачем она подарила мне такую большую коробку, а мама ответила, что это научит меня самодисциплине. Что самодисциплина – одна из самых замечательных вещей в мире. Если бы ее научили этому в детстве, то мамина жизнь сложилась бы совсем по-другому. Она подарила мне большую коробку конфет, чтобы научить меня отказывать себе и брать только три штучки каждый день.
Три штучки! Из этой огромной коробки, при взгляде на которую у меня слюнки текут! И все это только для того, чтобы научить меня этой гадкой самодисциплине!
Так могла бы поступить тетя Джейн, но не мама!
Неделю спустя
Пришло письмо от отца, и произошло это вчера вечером. Оно было совсем короткое, в нем не говорилось ничего о том, что я писала в прошлый раз. Но я все равно ужасно гордилась! Да, в письме не было ничего особенного, кроме того, что я могу остаться в Бостоне до июня, когда закончатся занятия. Но он сам написал мне.
Отец мог попросить тетю Джейн написать маме, как делал это раньше. Но он забыл о своих звездах достаточно надолго, чтобы немного подумать обо мне, вспомнить о школе, о том, что я не могу ходить в нее в Андерсонвилле, поэтому он и сказал, что мне лучше остаться здесь, пока занятия не закончатся.
Я так счастлива, что могу остаться! Письмо меня очень обрадовало. И маму тоже. Она сказала, что очень мило со стороны отца пожертвовать почти тремя месяцами из его шести, чтобы я могла ходить в школу здесь. Да, она так и сказала. А однажды я услышала, что мама говорила тете Хэтти, что ей хочется поблагодарить отца. Но тетя фыркнула и сказала, что он должен был так поступить и что она не стала бы писать человеку, который так старательно избегает переписок с ней. Наверное, поэтому мама не стала этого делать.
А вот я ответила. Правда, мне пришлось написать три письма, прежде чем вышло то, которое мама разрешила отправить. В первом я радовалась тому, что остаюсь, поэтому мама сказала, что этим я могу причинить боль отцу, а ведь он был так добр ко мне. Второе звучало так, как будто я очень жалею, что не поеду в Андерсонвилль первого апреля, и мама сказала, что нельзя, чтобы он подумал, что я не хочу оставаться в Бостоне. К моменту написания третьего письма я была достаточно рада тому, что остаюсь, и достаточно жалела, что не уезжаю. Мама сказала, что все хорошо, и я отправила письмо. Как видите, я попросила помощи у мамы, потому что знала, что в этот раз она не будет плакать и ревновать. Так и случилось. Она была очень рада.
Апрель
Вчера я доела последнюю шоколадку. В двухфунтовой коробке оказалось всего семьдесят шесть кусочков. Я пересчитала их в первый же день. Шоколад был очень вкусный, и я обожала его, но беда в том, что последнюю неделю остались только маленькие кусочки. Понимаете, каждый день, не задумываясь, я выбирала самые большие шоколадки. Так что можете представить, что там оставалось в конце. В основном миндаль в шоколаде.
Что касается самодисциплины, то я не чувствую себя ни капельки более дисциплинированной, чем раньше. Я все так же сильно хочу шоколад, о чем и сообщила маме.
Но мама становится очень странной. Честное слово, я боюсь, как бы она не стала похожей на тетю Джейн.
Сами подумайте.
На прошлой неделе мы выбирали мне наряд для вечеринки и нашли прекрасное платье из розового шелка, вышитое золотым бисером, и золотые туфельки в тон. Я знала, что выглядела бы в нем просто божественно и раньше мама обязательно бы купила его. Но не в этот раз. Она выбрала ужасное белое муслиновое платье в горошек и голубой шелковый поясок – такой наряд больше подходил для ребенка, маленькой девочки.
Конечно, я расстроилась и не сумела это скрыть. Не смогла. Мама сначала никак не отреагировала, но по дороге домой в автомобиле она обняла меня и сказала:
– Мне жаль, что так получилось с розовым платьем, дорогая. Я знаю, что ты хотела его, но оно пока совсем не подходит тебе, давай подождем, когда ты подрастешь.
Еще минуту она молчала, а затем продолжила, снова приобняв меня:
– Матерям приходится следить, чтобы маленькие дочери не становились тщеславными и не слишком увлекались нарядами.
Тогда я, конечно, поняла, что это очередное проявление самодисциплины. Но мама никогда раньше не думала ни о какой самодисциплине. Неужели она становится похожей на тетю Джейн?
Неделю спустя
Так и есть.
Теперь я точно это знаю.
Я учусь готовить. Готовить! И этого захотела моя мама. Я сама слышала, как она сказала тете Хэтти, что каждая девочка должна уметь готовить и вести хозяйство и если бы она научилась этому в юности, то ее жизнь сложилась бы совсем по-другому.
Конечно, я не буду учиться этому в нашем доме, ведь тетя Хэтти наняла новую кухарку, которая еще хуже, чем Ольга, и никого не пускает на кухню. Поэтому тетя сразу сказала, что дома этим заниматься нельзя. Я учусь в школе домоводства, и мама ходит вместе со мной. Я не возражала, когда она сказала, что тоже пойдет. Это правда очень весело, хотя и странно, что мы вместе с мамой ходим в школу, учимся печь хлеб и пироги, варить картошку!
Конечно, тетя Хэтти посмеивается над нами. Но мне и маме все равно. Я уверена, что это бы понравилось тете Джейн, если бы она узнала!
Май
С мамой что-то не так. Она ведет себя еще страннее и становится как тетя Джейн. Буквально сегодня утром она велела мне не смеяться так громко и не бегать по лестнице с Лестером. Мама сказала, что для леди так шуметь неприлично, а ведь совсем недавно ей нравилось, когда я смеялась, играла и радовалась жизни. И когда я сказала ей об этом, то мама ответила, что да, конечно, она и сейчас хочет, чтобы я радовалась жизни, но напоминает, что очень скоро мне придется вернуться к отцу в Андерсонвилль; для этого я должна научиться вести себя спокойнее, чтобы не мешать ему.
Как вам это?
И еще. Как вы думаете, что я сейчас изучаю?
Ни за что не догадаетесь. Звезды. Да, звезды! И это тоже из-за отца.
Однажды мама пришла ко мне в комнату с дедушкиной книгой под мышкой и сказала, что это замечательный труд по астрономии и она уверена, что мне будет интересно. Мама будет читать книгу вслух по часу в день, и, когда отец заговорит со мной в Андерсонвилле, я уже буду кое-что знать. Это должно порадовать его.
Она напомнила, что мы в долгу перед отцом, поскольку он был так добр, что позволил мне остаться здесь еще почти на три месяца, чтобы я могла продолжать учебу. Мама уверена, что мои новые знания доставят ему удовольствие.
Почти неделю мама читает мне книгу по астрономии, потом мы обсуждаем прочитанное. Мне это интересно, и маме тоже. Она сказала, что если бы в моем возрасте изучала астрономию, то ее брак сложился бы лучше, ведь тогда она бы знала что-то о том, чем интересовался ее муж. Мама сказала, что сейчас, конечно, это уже ничего не изменит, но она хочет, чтобы я разбиралась в таких вещах. Потом мама повторила, что, по ее мнению, мы в долгу перед отцом.
Забавно слышать, что она так много говорит об отце, хотя раньше вообще не упоминала о нем, кроме тех случаев, когда говорила, как боится, что я буду любить его больше, и заставляла меня снова и снова повторять, что этого не случится. Однажды я сказала ей, что мне кажется забавным, как она ведет себя сейчас.
Мама покраснела, закусила губу и издала странный смешок, а потом стала очень серьезной и сказала:
– Знаю, милая. Возможно, я говорю о нем больше, чем раньше. Понимаешь, я очень много думала и кое-что поняла. Твой отец был добр и щедр, уделяя тебе так много своего времени, поэтому мне стало стыдно, и я пытаюсь заставить тебя забыть мои слова, что ты должна любить меня больше. Это было неправильно, дорогая. Мама была не права. Я не должна была настраивать тебя против отца. Он хороший человек, а хороших людей в мире не так уж много… Нет-нет, я не должна так говорить… – осеклась она.
Но она уже сказала, и, конечно, я поняла, что она думает о скрипаче. Я же не ребенок.
После этого она говорила еще довольно долго. Мама снова сказала, что я должна любить отца и стараться угодить ему во всем. Она еще поплакала и много говорила о моем тяжелом положении, что из-за своего эгоизма могла еще больше усугубить его, что я должна простить ее и постараться забыть об этом. И она уверена, что теперь будет вести себя лучше.
А еще она сказала, что смысл жизни не в том, чтобы быть счастливым самому, а в том, чтобы дарить счастье другим.
Как это было чудесно! Я заплакала, и мама тоже, а потом мы поцеловались, и я пообещала так и поступать.
А когда она ушла, я почувствовала возвышенный и священный трепет, словно побывала на прекрасной церковной службе с тихой музыкой и цветными витражами, где все стоят на коленях. Мне казалось, что теперь я никогда больше не буду непослушной или легкомысленной, не буду возражать против того, чтобы быть Мэри. Да что там… Я была бы рада быть Мэри половину своего времени, и даже больше – и все ради отца.
Но увы!
Послушайте. Вы можете в это поверить? В тот же вечер мама снова сделала мне замечание, что я слишком громко смеялась и шумела, играя с Лестером, и мне стало очень обидно. Я просто кипела от злости и сказала, что ненавижу Мэри и что мама становится вылитой тетей Джейн. И это в тот же самый день…
Если бы только это умиротворенное чувство тишины, витражей и музыки длилось вечно!
Июнь
Ну вот и все, занятия закончены, чемодан упакован, и я готова отправиться в Андерсонвилль. Я уезжаю завтра утром, но не так, как в прошлом году. О нет. Все совсем-совсем по-другому. В этом году я уезжаю как Мэри.
Честное слово, мама перед отъездом превратила меня в нее. Что думаете об этом? Если я должна быть Мэри там и Мэри здесь, то когда же я смогу побыть Мари? Да, я говорила, что готова быть Мэри половину, а может и больше, времени. Но быть ею вне очереди – это совсем другое дело.
А я уже Мэри.
Сами подумайте!
Я научилась готовить. Это Мэри.
Я изучаю астрономию. Это Мэри.
Я научилась ходить тихо, говорить и смеяться не так звонко и всегда вести себя как леди. Это Мэри.
А теперь мама еще и велела одеваться как Мэри. И началось это две недели назад. Однажды утром она вошла ко мне в комнату со словами, что хочет посмотреть все мои платья, и по тому, как она хмурилась, прикусывала губу и постукивала ногой по полу, я поняла, что они ей не нравятся. Я люблю новые наряды, поэтому обрадовалась, когда мама сказала:
– Дорогая, я думаю, что в субботу мы поедем в город за покупками. Большинство из этих вещей тебе совсем не подходят.
Я была так счастлива! В моем воображении возникли новые платья, шляпки, туфли и даже промелькнул розовый шелк с бисером, хотя на него я не очень-то надеялась.
В субботу мы отправились за покупками, но купили ли мы розовый шелк? Нет. Зато мы купили… Ни за что не догадаетесь! Мы купили два новых клетчатых простеньких платьица и пару ужасных громоздких ботинок на низком ходу. Я чуть не заплакала.
– Мама, это же вещи Мэри!
– Разумеется, это вещи Мэри, – весело ответила мама, словно на самом деле хотела сказать: «Я же веду себя хорошо, и тебе следует поступать так же». – Именно вещи Мэри, как ты их называешь, я и хотела купить. Разве ты не собираешься стать Мэри на следующей неделе? Конечно, собираешься! И разве не ты говорила, что в прошлом году, как только ты приехала, мисс Андерсон купила тебе новую одежду? Так вот, я стараюсь, чтобы ей не пришлось делать этого в этом году.
А потом она купила мне коричневый костюм из саржи и шляпку, такую скучную, что она понравится даже тете Джейн. И завтра я должна буду надеть их.
Неужели вы все еще удивляетесь, почему я уже считаю себя Мэри?