Я приехала вчера вечером. На мне были коричневый костюм и практичная шляпка, а стук колес на каждом повороте отбивал мелодию: «Мэри, Мэри, теперь ты Мэри!» Да что там, даже мама назвала меня Мэри, когда прощалась. Она доехала со мной до пересадки, как и раньше, и проводила меня до другого поезда.
– Дорогая, запомни, что ты должна постараться стать радостью и утешением для своего отца – той маленькой Мэри, которой он хочет тебя видеть. Помни, он был очень добр, когда позволил тебе остаться со мной подольше.
Когда она поцеловала меня, то, как и раньше, заплакала, но не сказала, что я не должна любить отца больше, чем я ее. Я это заметила. Конечно, я ничего не сказала, хотя могла бы легко пообещать, что ни за что не полюблю его больше нее.
Раз уж я оделась как Мэри, то честно пыталась и чувствовать себя как она. Я решила, что постараюсь быть лучшей Мэри, чтобы даже тетя Джейн не смогла найти во мне изъяна. Я попробую угодить отцу и сделать так, чтобы он не возражал против моего присутствия, даже если у меня не получится заставить его полюбить меня.
Думая об этом, я обрадовалась, что одета в одежду Мэри и мне не придется ничего менять. Как только тетя Джейн встретит меня на станции, я смогу продемонстрировать ей, что уже являюсь Мэри. И отцу, если он будет дома. Я не переставала надеяться, что он не уйдет смотреть на старые звезды или затмения. Когда мы добрались до Андерсонвилля и поезд въехал на станцию, я на минуту забылась и побежала, чтобы побыстрее выйти. Я так волновалась! Но тут же подумала о тете Джейн, что она может увидеть меня; поэтому я замедлила шаг и пропустила вперед много других людей – именно так должна была поступить Мэри. Я была полна решимости быть хорошей маленькой Мэри с самого начала, чтобы даже тетя Джейн не смогла придраться ни к одному слову и ни к одному поступку. Одежда моя уже была идеальна.
Я вышла из вагона и посмотрела туда, где стояли кареты, в поисках Джона и тети Джейн. Но ни их, ни даже кареты там не было. Мое сердце заныло, когда я поняла, что даже тетя Джейн забыла про мой приезд и меня некому встретить.
Рядом стоял красивый большой зеленый автомобиль, и я подумала, как бы мне хотелось, чтобы он приехал за мной, но мои размышления о том, что же мне делать, прервались, потому что кто-то произнес мое имя. И как вы думаете, кто это был? Вы ни за что не догадаетесь, даже если вам хоть целый месяц дать на раздумья. Это был отец.
Отец!
Я так обрадовалась, что даже хотела его обнять. Но, конечно, я этого не сделала, ведь на вокзале было очень много людей. Он был таким высоким, красивым и величественным, я так гордилась тем, что иду с ним по платформе и что все видят, кто меня встретил! Но я не смогла ничего сказать из того, что мне хотелось бы, а только с трудом промямлила:
– А где же тетя Джейн?
Этого я как раз не хотела говорить и поняла сразу же, как только сказала. Эти слова прозвучали так, словно я скучала по тете Джейн и хотела увидеть ее, а не отца, хотя на самом деле я так обрадовалась его появлению, что почти утратила дар речи.
Не знаю, понравилось это отцу или нет. Я ничего не могла понять по его лицу. Он только улыбнулся, посмотрел как-то странно и сказал, что тетя Джейн… не смогла приехать… Тогда расстроилась я, поняв, что он приехал не потому, что хотел, а потому, что ему пришлось, так как тетя Джейн не смогла. Я сдерживала слезы все время, пока отец получал мой багаж.
Затем мы направились к каретам. И тут я увидела Джона, только совсем другого Джона, в шоферской фуражке и очень красивой форме. Как вы думаете, что случилось дальше? Он помог мне сесть в тот самый прекрасный большой зеленый автомобиль!
– Отец! – воскликнула я. – Ты же не хочешь сказать…
Я даже закончить фразу не смогла, но он сделал это за меня.
– Да, это наш автомобиль. Тебе нравится?
– Нравится!
Думаю, я могла бы не говорить больше ничего. Но я это делала! Я восторгалась автомобилем, пока вокруг отцовских глаз не появились маленькие веселые морщинки.
– Я рад и надеялся, что тебе понравится.
– Он восхитителен!
Я сказала, что это самый красивый автомобиль, который видела в жизни, и что он намного лучше, чем у мистера Истербрука.
– Боже, а кто такой мистер Истербрук? – спросил отец. – Это тот скрипач?
Разве не забавно, что он вспомнил о существовании скрипача? Но, конечно, я сказала ему, что это не скрипач, а другой джентльмен, который возил маму кататься и о котором я рассказывала в рождественском письме. Он очень богат, и у него два прекрасных автомобиля.
Я собиралась рассказать, что они с мамой больше не видятся, но не успела, потому что отец прервал меня:
– Ах да, конечно.
Стало видно, что ему это неинтересно, потому что веселые морщинки пропали и он снова стал суровым и строгим, совсем как раньше. Он сказал, что, раз уж мы почти добрались до дома, ему лучше сразу объяснить, что тетя Джейн больше там не живет, а домом занимается его кузина с Запада, миссис Уитни. Это очень милая женщина, и он надеется, что она мне понравится. Еще отец сказал, что я могу называть ее кузина Грейс.
Я не успела даже рот открыть, как мы уже были дома и очень красивая леди в светло-голубом платье помогла мне выйти из автомобиля и поцеловала меня.
Вы только не удивляйтесь, но я потерла глаза, чтобы убедиться, что действительно нахожусь в Андерсонвилле. Даже сейчас я не уверена, что это не сон; вдруг я проснусь в вагоне, подъезжающем к станции, где меня встретят Джон с лошадьми и тетя Джейн в «мне-все-равно-как-я-выгляжу» черном платье?
Неделю спустя
Это не сон. Все правда, абсолютно все: отец, приехавший встречать меня, прекрасный автомобиль и милая дама в светло-голубом платье, которая поцеловала меня. Когда я спустилась на следующее утро, то обнаружила, что все это происходит на самом деле – даже хорошенькая леди, которая снова поцеловала меня и сказала, что очень надеется, что я буду счастлива здесь. Она ни слова не сказала о том, что мне предстоит час вытирать пыль, час учиться и час пропалывать сад. (Конечно, она ничего не сказала и о моей одежде, потому что я уже была в голубом платье Мэри.) Она просто сообщила, что я могу развлекаться как угодно и что если я захочу, то могу забежать в гости к кому-нибудь из девочек, но не надо строить планов на вторую половину дня, потому что она хочет взять меня покататься.
Как вам это? Утром навестить девочек, а после обеда прокатиться на автомобиле! В Андерсонвилле! Конечно, я не могла поверить своим ушам и с ума сошла от восторга. Все это было так необычно. Мне стало казаться, что я Мари, а не Мэри.
И так прошла вся неделя. Я прекрасно провела время. Я так рада! И мама тоже в восторге! Конечно, я сразу же написала ей и рассказала обо всем. Мама ответила моментально и захотела знать все, до последней мелочи. Она так заинтересовалась кузиной Грейс! Сказала, что никогда не слышала о ней раньше, спросила, родня ли она отцу, сколько ей лет, красивая ли она, стал ли отец чаще бывать дома и часто ли я его вижу?
Я только что закончила письмо для нее и теперь могу рассказать больше, чем в первый раз. Я здесь уже целую неделю и уже много знаю и много сделала.
Я написала, что кузина Грейс на самом деле вовсе не кузина, так что неудивительно, что мама никогда о ней не слышала. Она была женой троюродного брата отца, который шесть лет назад поехал в Южную Америку, подхватил лихорадку и умер. Так что миссис Уитни ему не родственница, но они были знакомы еще до того, как она вышла замуж, а когда ее муж умер, то ей стало негде жить, и отец пригласил ее к себе.
Я не знаю, почему тетя Джейн уехала; говорят, ее нет уже почти четыре месяца. Мне так сказала Нелли. Нелли – горничная, то есть наемная прислуга. (Я все время забываю, что я теперь Мэри и должна выражаться ее словами.)
Я сообщила маме, что она (я про кузину Грейс) довольно старая, но не такая старая, как тетя Джейн. (Я спросила Нелли, и та сказала, что, по ее мнению, ей около тридцати пяти, хотя на вид не дашь больше двадцати пяти.) Она хорошенькая, все ее любят. Думаю, кузина Грейс даже отцу нравится больше родной сестры, потому что теперь он довольно часто бывает дома – после обеда и вечерами. Я так и сказала маме. Конечно, он по-прежнему любит свои звезды больше всего на свете, но уже не так сильно, как раньше. По крайней мере, теперь он уделяет им не все свое свободное время.
Мне нечего больше написать. Я просто развлекаюсь. Конечно, я скучаю по маме, но знаю, что мы снова будем вместе в сентябре… Я забыла сказать, что отец разрешил мне вернуться в этом году, как и в прошлом, пораньше, чтобы я смогла пойти в школу в Бостоне.
Сами понимаете, я здесь совсем ненадолго, поэтому неудивительно, что я все время забываю о том, что я Мэри.
У меня не появилось никаких идей для любовной линии моей книги. Очень жаль. Но ничего не происходит, и, кажется, эта книга просто никогда не станет романом.
Да, я сейчас не с мамой, поэтому не знаю, есть ли в ее жизни что-то подходящее для любовной линии, но мне кажется, что нет. А что касается отца… Ну, тут я почти сдалась. Ни единого проблеска надежды. Что до меня самой… Тут я тоже почти сдалась. Думаю, что они не позволят мне влюбиться в кого-нибудь до глубокой старости – возможно, до двадцати одного или двадцати двух лет. А я не могу ждать столько времени, чтобы закончить эту книгу.
Неделю спустя
В этом году здесь ужасно забавно, наверное, это из-за кузины Грейс. Она полная противоположность тети Джейн. Все теперь по-другому.
Половину времени я забываю, что должна быть Мэри. Честное слово, забываю. Я стараюсь быть Мэри: двигаться и говорить тихо, смеяться не так звонко, как и велела мне мама, но не успевала я и глазом моргнуть, как снова начинала вести себя естественно – совсем как Мари.
И я думаю, что это из-за кузины Грейс. Она никогда не смотрит на меня строго, как тетя Джейн. Она сама много смеется, поет и играет разные красивые мелодии, а не гимны. Дом стал другим: на окне в столовой стоят четыре горшка с геранью, а дверь в гостиную всегда открыта. Восковые цветы на месте, но венка из волос и таблички с гроба больше нет. Одевается кузина Грейс тоже не так, как тетя Джейн. Она носит красивые белые и голубые платья, а волосы у нее пышные и кудрявые.
Думаю, именно поэтому я забываю, что должна быть Мэри. Конечно, я понимаю, что отец хочет видеть во мне Мэри, поэтому я стараюсь… но не могу. Я даже не могу показать ему, как много выучила про звезды. Я пыталась сделать это прошлой ночью, пошла к нему в обсерваторию и задавала ему вопросы о звездах. Я старалась казаться заинтересованной и собиралась рассказать ему, как я изучала астрономию, но он только рассмеялся и сказал, чтобы я не забивала себе голову такими вещами, а лучше сыграла бы ему на пианино.
Так я и сделала. А он сидел и слушал целых три пьесы.
Ну разве это не смешно?
Две недели спустя
Теперь я все понимаю, абсолютно все: почему дом другой, почему отец изменился и все остальное. Дело в кузине Грейс, и это история любви.
Отец влюблен в нее.
Теперь мне наконец-то будет о чем писать!
Сейчас кажется забавным, что я сразу этого не поняла. Но я правда и не думала так, пока не услышала, как Нелли говорит своему кавалеру, что она не единственная в этом доме, кто собирается замуж. А когда он спросил ее, что она имеет в виду, то сказала, что речь о докторе Андерсоне и миссис Уитни. Это видно любому, кто не слеп, как летучая мышь.
Разволновалась ли я? Еще бы. И конечно, тут же поняла, что была слепа, как летучая мышь. И тогда я прозрела и начала наблюдать – без какой-либо неприязни, а с радостью и интересом. Ну еще из-за книги.
Что я увидела:
• Что отец проводит дома куда больше времени, чем раньше.
• Что он больше разговаривает.
• Что он никогда не говорит с кузиной Грейс так сурово и бескомпромиссно, как с тетей Джейн.
• Что он больше улыбается.
• Что он не ведет себя рассеянно и отрешенно, словно осознает, что мы здесь – кузина Грейс и я.
• Что он несколько раз просил нас с кузиной Грейс сыграть для него на пианино.
• Что он ходил с нами на пикник воскресной школы. (Я никогда не видела отца на пикнике и думаю, что он сам не мог представить себя на нем.)
• Что…
Ох, много всяких мелочей, которые я не могу припомнить, но они все подтверждают. Да, раньше я была слепа.
Конечно, я обрадовалась, что он собирается на ней жениться. Я была рада за всех: за отца и кузину Грейс, потому что они, конечно, будут счастливы и ему больше не будет одиноко; за маму, потому что знала, что она будет рада, что отец наконец-то нашел хорошую, добрую женщину; и конечно, я радовалась за себя, потому что предпочитала кузину Грейс другой женщине вроде тети Джейн и знала, что она будет лучшей новой матерью из возможных. Я рада за свою книгу, потому что теперь в ней точно будет история любви. Я почти уверена.
Конечно, я могу и ошибаться, но вряд ли.
Когда я писала маме, то рассказала ей обо всем – обо всех признаках и о том, как изменился и оттаял отец. Я спросила, согласна ли она со мной. Но она не ответила на этот вопрос и не написала ничего конкретного. Это было странное, обрывочное письмо; она написала, что у нее болит голова и что она чувствует себя неважно. Вероятно, именно поэтому она ничего не написала о романе отца. Мама только сказала, что рада, что отец нашел достойную женщину, и надеется, что они будут счастливы. Потом она сменила тему и больше не написала ничего особенного.
Август
Что ж, из всех безумных миров этот самый безумный, теперь я это точно знаю. Чего они хотят от меня? Как бы мне хотелось быть обычной Сьюзи или Бесси, а не сущим противоречием. Отец хочет, чтобы я была одним человеком, а мама хочет, чтобы я была другим! Конечно, это доставляло неудобства, когда отец хотел, чтобы я была Мэри, а мама хотела, чтобы я была Мари. Но теперь…
Что ж, начнем сначала.
Все закончилось – я имею в виду историю любви, – теперь я понимаю, почему мне было так трудно вспоминать, что я теперь Мэри, и почему все изменилось.
Они не хотят, чтобы я была Мэри.
Они хотят, чтобы я была Мари.
Теперь я не знаю, что и думать. Если мама хочет, чтобы я была Мэри, а отец хочет, чтобы я была Мари, то как вообще можно понимать людей?
У отца и кузины Грейс была такая красивая история любви, а теперь…
Но позвольте мне рассказать вам, что произошло.
Это случилось вчера вечером. Мы – отец, кузина Грейс и я – сидели на террасе. Я размышляла, как прекрасно, что отец проводит время с нами, что он стал таким милым и домашним. Я надеялась, что это продолжится даже после их женитьбы и они будут совместимы. Тут она – я имею в виду кузину Грейс – встала и зачем-то ушла в дом, поэтому я решила сказать отцу, как рада, что у них все хорошо, и надеюсь, что это продлится долго, что он и дальше будет проводить время с нами и много чего другого.
Не помню, что именно я сказала, но знаю, что торопилась и говорила быстро, чтобы успеть сказать как можно больше, пока он не перебьет меня. Отец еще в начале моих слов воскликнул; я знала, что он захочет что-то сказать, как только ему представится такая возможность, поэтому не хотела ее давать, пока не выскажу все. Но я не успела договорить, потому что он буквально подскочил на стуле.
– Мэри! – Он чуть не задохнулся. – О чем это ты?
– Ну я же объясняю, отец, – ответила я, стараясь быть как можно спокойнее, чтобы и он тоже успокоился (но это ни капли не помогло), – ты собираешься жениться…
– Жениться! – снова перебил он (на минуточку, мне они перебивать себя не разрешают).
– Ну да, на кузине Грейс. Отец, ты же женишься на ней? – Я почти сорвалась на крик, потому что по его лицу сразу поняла, что нет.
– В настоящий момент это не входит в мои планы, – сказал он и сжал губы в тонкую линию. И еще оглянулся, чтобы посмотреть, не возвращается ли кузина Грейс.
– Но потом собираешься?! – воскликнула я.
– Маловероятно. – Он снова оглянулся, чтобы посмотреть, не идет ли она. Я тоже проверила, и мы увидели в окно, что она зашла в библиотеку, зажгла свет и села за стол с книгой.
Я откинулась на спинку кресла, зная, что выгляжу опечаленной, обиженной и разочарованной. Еще чуть-чуть, и я расплачусь.
– Я так надеялась!
– Ну и ну, дитя, – сказал он почти сердито, – эта нелепая, вздорная фантазия зашла слишком далеко. Давай больше не будем об этом.
– Вовсе она не нелепая и не вздорная! – Мне даже говорить было трудно. – Все считают, что вы поженитесь, и я написала об этом маме, и…
– Ты написала об этом своей матери? – На этот раз он вскочил на ноги.
– Да, она очень обрадовалась.
– Неужели? – Он рухнул в кресло, словно у него подкосились ноги.
– Да, она рада тому, что ты нашел достойную женщину.
– Неужели… – повторил он странным тихим голосом.
– Да, – ответила я решительно и твердо.
Мне вдруг начало казаться, что он не ценит маму так же сильно, как она его, и я решила постараться изменить это. Я вспомнила, как хорошо она о нем отзывалась…
– Отец, – начала я, еще более решительно и твердо, – по-моему, ты не ценишь маму по достоинству…
– Что?! – Он резко развернулся и вскрикнул, и на этот раз я почти подпрыгнула, но продолжила так же твердо и решительно.
– Так вот, мне кажется, что ты не ценишь мою маму по достоинству. Ты словно не веришь, что она могла обрадоваться тому, что ты нашел достойную женщину. Но она действительно рада. Я знаю, потому что однажды, в прошлом году, она уже говорила, что надеется, что ты найдешь такую.
– Что ж. – Он как-то неуклюже откинулся на спинку кресла. По его лицу было непонятно, убедила я его или нет, поэтому я продолжила.
– И это еще не все. Я точно знаю, что мама всегда заботилась о твоих интересах. Она… она пыталась сделать из меня Мэри до того, как я приехала сюда, чтобы угодить тебе.
– Что-что она сделала? – Он снова дернулся и практически кричал.
Я решительно продолжала и рассказала ему все: про уроки кулинарии, про книгу по астрономии, которую мы читаем по часу каждый день, про розовое шелковое платье, которое мне не купили, и даже про коробку конфет и самодисциплину. Как мама сказала, что, если бы ее научили самодисциплине, когда она была девочкой, ее жизнь сложилась бы совсем по-другому. О том, как она запрещала мне громко смеяться или шуметь, потому что скоро мне предстояло стать Мэри и мама хотела, чтобы я постепенно привыкала к этому, тогда я бы не беспокоила отца, когда приеду.
Я говорила очень быстро и торопливо, потому что боялась, что он прервет меня, а мне хотелось сказать как можно больше, но отец молчал. Я не могла понять, как он относится к моим словам, потому что после первой же фразы он закрыл глаза руками и так и сидел все время, пока я говорила. Он не шевелился, пока я не дошла до того, как мама купила мне грубые туфли и простой темный костюм, чтобы я была одета как Мэри, когда тетя Джейн увидит меня на перроне.
Когда я это сказала, он опустил одну руку, повернулся и уставился на меня. Взгляд у него был странный и немного смешной.
– А я еще думал, почему ты выглядишь иначе! Не такая белая, воздушная и… не могу объяснить… другая. Мне казалось, что ты должна выглядеть так же, как в прошлом году, потому что больше никто не попросил бы тебя надеть вещи Мэри.
Он криво улыбнулся и принялся мерить шагами террасу, бормоча:
– Значит, ко мне приехала Мэри…
Через минуту он расхохотался и сел.
Пришла миссис Смолл повидать кузину Грейс, и отец отправил ее в библиотеку. Через минуту мы снова остались одни.
На террасе было совсем темно, но благодаря свету, льющемуся из окна, я могла разглядеть лицо отца, а оно было… Я никогда не видела его таким раньше. Словно с него слетела маска, которую он носил много лет, и лицо, раньше казавшееся туманным и неопределенным, стало ясным. Нет, совсем не то, я не могу подобрать слов, но продолжу и передам, что он сказал.
Когда мы увидели, что миссис Смолл ушла в дом, к кузине Грейс в библиотеку, он повернулся ко мне и сказал:
– Значит, ты приехала как Мэри.
Я ответила, что да.
– А я готовился к встрече с Мари.
Но я не совсем его поняла, хотя заметила в его глазах прежнюю понимающую искорку.
– Ты думал, что я приеду как Мари?
– Да.
– А я приехала как Мэри.
– Теперь я это понимаю. – У него как-то странно перехватило дыхание, он встал и снова принялся мерить шагами террасу. (Почему взрослые всегда ходят туда-сюда, когда думают о чем-нибудь? Отец так делает, и мама тоже.) Но на этот раз прошло не больше минуты, как отец вернулся ко мне и сел.
– Ну, Мэри, – начал он, и его голос немного дрожал, – ты рассказала мне свою историю, полагаю, что я могу рассказать тебе свою… Понимаешь, я не просто готовился к встрече с Мари, а планировал оставить ее навсегда и больше никогда не позволять ей быть Мэри.
Отец начал свою историю. Он рассказал мне, что никогда не забудет тот день в гостиной, когда я плакала (и оставила мокрое пятно на подлокотнике дивана – я тоже никогда этого не забуду!). Отец понял, как тяжело мне было жить здесь: он был поглощен работой, а тетя Джейн держала меня в ежовых рукавицах. Я очень ярко описала ситуацию, когда сказала, что в Бостоне я Мари, а тут Мэри, поэтому он понял, как на самом деле обстоят дела.
Отец всю зиму думал, что же делать, пока через некоторое время ему не пришло в голову, что нужно позволить мне и здесь быть Мари, то есть постараться создать все условия, чтобы я могла оставаться собой.
Отец все размышлял, как ему уговорить на это тетю Джейн, поэтому, когда заболевшая подруга попросила навестить ее, он велел ей ехать во что бы то ни стало. Потом отец уговорил кузину Грейс перебраться сюда. Он ее знал и был уверен, что она поможет ему сохранить индивидуальность Мари. Они обсудили, что позволят мне смеяться, петь и играть на пианино, сколько я захочу, носить одежду, которую я привезла с собой, и быть такой же, как в Бостоне.
– И подумать только, что после всех моих приготовлений к встрече с Мари ко мне приехала Мэри.
– Правда смешно? Все время, пока ты готовился встретить Мари, мама готовила меня к тому, чтобы я стала Мэри.
Это правда казалось мне забавным.
Но отец не смеялся, а снова прикрыл глаза рукой, словно был поглощен своими мыслями. Казалось, что ему сложно принять то, что он пытался сделать из меня Мари, пока мама в то же самое время пыталась сделать из меня Мэри. Вообще-то, если здраво размышлять, то мне тоже кажется это странным. Это совсем не смешно.
– Значит, твоя мать тоже решила так поступить… – пробормотал отец, и у него снова перехватило дыхание.
Он больше ничего не сказал, ни единого слова, через минуту встал и пошел в дом, но не в библиотеку, где разговаривали миссис Смолл и кузина Грейс, а сразу поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Когда я ложилась спать, то он все еще оставался там.
Не думаю, что ему хуже, чем мне. Сначала я решила, что это смешная шутка: он пытался сделать из меня Мари, пока мама делает из меня Мэри. Но теперь я вижу, что это не так. Это ужасно. Откуда мне теперь знать, кем быть? Раньше я знала, когда быть Мэри, а когда Мари: Мэри – с отцом, Мари – с мамой.
А теперь я совсем не понимаю. Они даже об этом не могут договориться! Полагаю, это просто еще одно проявление несовместимости, которая возникает, даже когда они врозь, а страдаю из-за этого я.
Я начинаю понимать, что всегда в подобных ситуациях страдает ребенок непохожих людей. Посмотрите на меня сейчас. Взять хотя бы мою одежду (конечно, вы можете считать, что одежда – это мелочь, но я не могу считать мелочью то, что всегда с тобой!). Так вот, все лето и до своего отъезда я носила колючие платья и тяжелые туфли, чтобы угодить отцу, а он вовсе этому не радовался. Он хотел, чтобы я носила вещи Мари.
Ну и что теперь делать?
А что почувствует мама, когда я скажу ей, что все ее мучения были напрасны и отцу это совсем не понравилось. Он хотел, чтобы я была Мари. Это какой-то позор. Но я не буду ей писать об этом. Если она сама не спросит, то, может быть, мне и не придется говорить ей.
Но мне-то все известно. И что же теперь делать? Конечно, я могу вести себя как Мари, если этого от меня хотят (думаю, я так и поступала большую часть времени, потому что все время забывала, что я Мэри). Но я не могу одеваться как Мари, потому что здесь совсем нет ее вещей. Я привезла только вещи Мэри.
Господи, почему я не могла родиться у нормальных людей, которые живут вместе долго и счастливо, или у тех, кто хотя бы до свадьбы сумел понять, что не любит друг друга?
Сентябрь
Что ж, каникулы закончились, и завтра я возвращаюсь в Бостон. Здесь было очень приятно, и я хорошо провела время, несмотря на то что совсем запуталась, кто я – Мэри или Мари.
Все оказалось не так плохо, как я думала. Сразу после нашего с отцом разговора кузина Грейс отвела меня в магазин и купила мне два новых белых платья и самые милые туфельки, которые я когда-либо видела. Она сказала, что так захотел отец.
Вот и все. Больше никаких упоминаний о Мэри и Мари. Ни кузина Грейс, ни отец больше не сказали ни слова.
Но отец вел себя странно. Ужасно странно. Иногда он был таким же, как в начале моего приезда, милым и разговорчивым, словно ему действительно нравилось проводить с нами время. А потом он становился строгим и рассеянным, как раньше, помешивал кофе, которого не было, и полночи проводил в обсерватории.
Бывало, он много разговаривал со мной, расспрашивал о жизни в Бостоне, о маме, о людях, которые приезжали к ней, и обо всем остальном. Отец снова заговорил о скрипаче, и, конечно же, на этот раз я рассказала ему, что он больше у нас не бывает, как и мистер Истербрук. Отец так заинтересовался! Казалось, он наслушаться не может. А порой он вставал прямо посреди моей фразы, дожидался, когда я закончу, уходил и не разговаривал со мной целый день.
Теперь вы понимаете, почему я говорю, что он стал ужасно странным после того вечера на террасе? Но большую часть времени он был очень мил, как и кузина Грейс. Я прекрасно провела время.
Я все еще хочу, чтобы они поженились – отец и кузина Грейс. И это не только ради книги. Это ради них самих… Особенно ради отца. Я вспомнила, что мама говорила о нем, когда учила меня быть Мэри, – что он очень одинок и ему нужна хорошая, добрая женщина. Я наблюдала за ним и тоже думаю, что ему нужна такая женщина.
Я знаю, что у него есть кузина Грейс, но, возможно, она будет с ним не всегда. Может быть, с ней случится то же самое, что и с тетей Джейн. И что тогда он будет делать, хотелось бы мне знать?