Андерсонвилль

Ну вот и я. Уже два дня я нахожусь здесь, и, пока не забыла, мне лучше записать то, что произошло со мной за это время.

Сначала о моем отъезде из Бостона. Бедная милая мама ужасно переживала, и я думала, что она просто не отпустит меня. Она доехала со мной до станции, посадила меня в поезд, идущий до Андерсонвилля, и попросила проводника присмотреть за мной. (Как будто это нужно юной леди. Мне, между прочим, уже четырнадцать. На прошлой неделе у меня был день рождения.)

В последний момент мне показалось, что мама меня не отпустит. Она так цеплялась за меня и умоляла простить ее за все, что мне приходится переживать. Она говорила еще много чего, что я не понимала: про позор, детей и людей, которые должны не рубить сплеча, а думать и быть готовыми вытерпеть все. А потом она сразу же начала умолять меня не забывать ее, не любить отца больше, чем ее (вот уж чего не стоит опасаться!), и писать ей каждые несколько минут.

Потом проводник крикнул: «По вагонам!» – прозвенел звонок, и ей пришлось уйти. Когда я видела ее в последний раз, она махала платком и улыбалась такой улыбкой, которая хуже громких рыданий. Мама всегда была такой. Как бы ей плохо ни было, в последнюю минуту она собирается, становится бодрой и невероятно храброй.

Я прекрасно доехала до Андерсонвилля. Все были очень добры ко мне, а из окна открывались прекрасные виды. Проводник несколько раз заходил проведать меня и говорил со мной не как с ребенком, а как джентльмен говорит с леди. Он мне очень понравился.

Передо мной сидел очень милый молодой джентльмен, который дал мне почитать журнал и купил конфет, но больше я его не видела, потому что проводник пришел во второй раз и сказал, что нашел для меня хорошее место в тени. Он решил, что там, где я сижу, слишком ярко светит солнце (лично я ничего такого не заметила), забрал мою сумку и журнал, но, видимо, забыл коробку конфет, которую милый молодой джентльмен положил рядом со мной, но возвращаться за ними я не стала. Проводник держался очень мило и любезно, еще дважды заходил проверить, нравится ли мне мое новое место, и я, конечно, сказала, что да. Тут было красиво, не жарко, а на соседнем месте сидела женщина с ребенком, с которым я поиграла.

Быть взрослой и путешествовать в одиночку весело! Я сидела и гадала, какими будут следующие шесть месяцев моей жизни. Вдруг я забыла, как быть Мэри? Как все время помнить, что нельзя бегать, прыгать, громко смеяться, петь, задавать вопросы и делать все, что хочется Мари?

Мне было интересно, встретит ли меня тетя Джейн и какой она окажется. Я ее не помню, но мама говорила, что, когда я была маленькой девочкой, она приезжала.

Наконец мы добрались до Андерсонвилля. Меня встретили Джон с лошадьми и тетя Джейн (я поняла, что это она, потому что ее сопровождал Джон). Проводник был ужасно мил и вежлив и не расстался со мной, пока не убедился, что я в безопасности в компании тети Джейн и Джона, затем он пошел обратно к своему поезду, который сразу же уехал. Я осталась одна, а впереди были новые шесть месяцев.

Джон коснулся шляпы, приветливо улыбнулся и произнес:

– Рад видеть вас дома, мисс.

– Как доехала, Мэри? – спросила тетя Джейн.

Я сразу поняла – по тому, как она произнесла мое имя, и по тому, как она оглядела меня с ног до головы, – что тетя Джейн мне не понравится.

Тетя Джейн была высокой, худой и носила черное платье – не красивое и стильное черное, а тусклое, мне-все-равно-как-я-выгляжу черное – и строгий белый воротничок. В ее глазах читалось: «Ты меня удивляешь», – а когда она улыбалась (что было крайне редко), никогда не показывала зубы. У нее были густые, седые и прямые волосы, которые она не укладывала.

Как только тетя посмотрела на меня, я поняла, что мои волосы ей не нравятся, наверное, потому что они вьются. Я почти уверена, что ей не понравилась и моя одежда. Позже я узнаю наверняка и расскажу вам об этом в скором времени. (Правда, чудесное выражение?) Я сразу поняла, что она не одобряет мою шляпку.

Но обо всем этом тетя Джейн ни слова мне не сказала.

Разобравшись с моим багажом, мы сели в коляску. Боже мой! Я и не думала, что лошади едут так медленно. Прошла целая вечность, а мы проехали всего квартал. Я совсем забыла, что теперь Мэри, и сказала:

– Лошади такие медленные! У дедушки есть автомобиль, и…

– Мэри! – перебила меня тетя Джейн. (Забавно, что взрослые делают то, что они запрещают делать вам. Попробовала бы я кого-то перебить!) – Тебе следует сразу понять, что нас не интересует ни автомобиль твоего дедушки, ни его дом, ни что-либо, принадлежащее ему. (Я почувствовала себя так, как будто слушаю проповедь в церкви.) И чем меньше ты будешь говорить о своей жизни в Бостоне, тем лучше будет для всех. Как я уже говорила, это никого не интересует. К тому же мне кажется, что в отцовском доме дурно вспоминать о том, что ты делала в другом. Ситуация и без того достаточно плачевна, и не стоит делать ее совершенно невыносимой. Ты поняла, Мэри?

– Да, тетя Джейн, – очень вежливо ответила Мэри, но будьте уверены, что Мари просто кипела от злости.

Невыносимой, подумать только!

Во время оставшегося пути до дома мы не проронили ни слова. Тетя Джейн молчала, а я после такой отповеди не собиралась заводить разговор. В тишине мы доехали до дома. Все выглядело привычно, только на кухне появилась новая служанка, а няни Сары не было. Отца тоже. Как я и предполагала, виной тому была звезда, точнее луна, а именно лунное затмение. Он уехал куда-то на запад, где его было лучше видно.

Отец вернется только на следующей неделе, он требовал, чтобы я приехала в первый же день тех шести месяцев, что были отведены ему, а сам не удосужился этого сделать. Когда я думаю об этом, то просто схожу с ума – от праведного гнева, само собой, – потому что не могу не думать, как бедная мама обрадовалась бы этим дополнительным дням.

Тетя Джейн сказала, что мне отвели мою старую комнату, поэтому как только мы зашли в дом и я сняла шляпку и пальто, то сразу же туда поднялась. Когда принесли чемодан, я не торопясь разложила вещи. Мне ни капельки не хотелось снова спускаться к тете Джейн. Если честно, то я даже немного поплакала. Мамина комната была напротив и выглядела такой пустой. Эта встреча с родными разительно отличалась от той, что случилась в Бостоне полгода назад.

Наконец мне пришлось спуститься к обеду – то есть к ужину, – и, кстати, тут я опять сделала промах. Я вслух назвала его обедом и даже не думала, что не права, пока не увидела лицо тети Джейн.

– Ужин подадут прямо сейчас, – сказала она ледяным тоном, – и запомни, Мэри, что в Андерсонвилле обедают в полдень, а не в шесть часов вечера.

– Да, тетя Джейн, – вежливо ответила Мэри (я не буду говорить, что сказала Мари).

Вечером, кроме чтения, мы ничем не занимались, поэтому легли спать в девять часов. Я хотела забежать к Кэрри Хейвуд, но тетя Джейн сказала, что могу это сделать утром. (Интересно, почему молодые люди никогда не могут сделать что-то, когда им этого хочется, а всегда должны ждать до утра, или ночи, или полудня, или какого-то другого времени?!)

Утром я пошла в школу, подгадала, чтобы попасть туда на перемене, и увидела всех девочек, кроме той, что болела, и другой, что была в отъезде. Мы прекрасно провели время, только все говорили одновременно, поэтому я не поняла, о чем шла речь. Кажется, они были рады меня видеть. Я это знаю. Может быть, я продолжу учебу на следующей неделе. Тетя Джейн сказала, что, по ее мнению, это обязательно, ведь сейчас только первое мая. Она собирается поговорить об этом с отцом, когда он приедет на следующей неделе.

Еще она хотела поговорить с ним о моей одежде, но потом решила заняться этим сама и не беспокоить его. Как я и предполагала, ей не нравятся мои платья. Сегодня утром я убедилась в этом. Она зашла ко мне в комнату и попросила показать мои вещи. Боже мой! Как же мне не хотелось этого делать! Мари сказала, что не будет их показывать, но Мэри послушно подошла к шкафу и принялась доставать одно платье за другим.

Тетя Джейн перебирала их кончиками пальцев, вздыхала и качала головой. Закончив осмотр, она снова покачала головой и сказала, что в Андерсонвилле такое не носят, что платья слишком экстравагантны и замысловаты для молодой девушки и она немедленно закажет портнихе несколько приличных нарядов из синей и коричневой саржи!

Синяя и коричневая саржа, подумать только! Но, впрочем, что толку возмущаться? Я же теперь Мэри. Я все время забываю об этом; хотя не понимаю, как это возможно, когда рядом тетя Джейн.

Кстати, сегодня утром произошло кое-что забавное. Речь зашла о Бостоне, и тетя Джейн задала мне вопрос, потом другой, затем еще один и все время заставляла меня говорить, пока я не поняла, что уже полчаса рассказываю о дедушке Десмонде, тете Хэтти, маме, доме, о том, что мы делали, и о многом другом. Всего два дня назад она говорила, что ее не интересуют ни дедушка Десмонд, ни его дом, ни его дочь!

Смешная она, тетя Джейн.

* * *

Неделю спустя

Приехал отец. Это случилось вчера. Я не знала об этом, поэтому бегом спустилась по лестнице, слегка подпрыгнув на последней ступеньке, и увидела его прямо перед собой. Думаю, он был удивлен не меньше меня. Во всяком случае, он так себя вел: застыл на месте и, то краснея, то бледнея, смотрел на меня.

– Ты?! – воскликнул он, а потом, кажется, все вспомнил. – Ах да, конечно. Ты же должна быть здесь. Как дела, Мэри?

Он подошел и протянул руку, и я подумала, что на этом все и закончится, но, немного поколебавшись – это было довольно забавно, – он наклонился и поцеловал меня в лоб. Затем отец повернулся и быстрыми шагами направился в библиотеку; больше я его не видела до самого обеда, когда он снова спросил: «Как у тебя дела, Мэри?»

А затем, кажется, снова забыл обо мне. По крайней мере, он больше ничего не говорил. Три или четыре раза, поднимая глаза, я обнаруживала, что он смотрит на меня, но он тут же отводил глаза, прочищал горло и начинал есть или разговаривать с тетей Джейн.

После обеда – то есть ужина – отец отправился в обсерваторию, как и всегда. Тетя Джейн сказала, что у нее болит голова и она собирается спать. Я сказала, что, пожалуй, загляну к Кэрри Хейвуд, но тетя Джейн возразила, что я еще слишком мала, чтобы бегать по ночам в темноте. По ночам! А ведь было всего семь часов вечера, и даже не стемнело. Но, конечно, я не смогла пойти.

Тетя Джейн ушла наверх, и я осталась одна. Мне ни капельки не хотелось читать; к тому же в доме нет ни одной книги или журнала, которые хочется открыть. Они, стоя за стеклянными дверцами в библиотеке, словно кричат: «Не прикасайся ко мне!» Я ненавижу шить, то есть Мари ненавидит, а тетя Джейн говорит, что Мэри должна учиться.

Некоторое время я просто бродила по разным комнатам, разглядывая стулья, столы и ковры – все стояли ровненько, словно их поровняли по линейке. Мари подергала абажур, отодвинула стул и загнула уголок ковра, но Мэри вернула все на место, так что долго веселиться не пришлось.

Через некоторое время я открыла дверь в гостиную и заглянула внутрь. Когда мама жила здесь, дверь всегда была открыта; но тетя Джейн этой комнатой не пользуется. Однако я знаю, где находится кнопка электрического выключателя, поэтому включила свет.

Раньше это была ужасная комната, а теперь она стала еще хуже из-за заброшенного вида. Пока я не включила свет, кресла и диваны в льняных чехлах казались призраками. А когда свет зажегся, я увидела, что все жуткое старое барахло было на месте: табличка с гроба прадеда Андерсона лежала на черном бархате, восковой крест и искусственные цветы, которые использовались уже на трех похоронах Андерсонов, венок, сплетенный из волос семнадцати умерших Андерсонов и пяти живых[4]. Няня Сара рассказывала мне об этом.

Как я уже говорила, все лежало на прежних местах; поежившись, я подошла к старому маминому пианино, открыла крышку и коснулась клавиш. Я люблю играть. Нот здесь не было, но они мне и не нужны: я знаю пьесы наизусть; только они все веселые и живые, под них хорошо танцевать. Это музыка Мари. Я не знаю ни одной пьески, которую могла бы сыграть Мэри.

Но мне захотелось поиграть, я вспомнила, что отец в обсерватории, а тетя Джейн наверху, в другой части дома, и ничего не услышит. Я начала потихоньку, сыграла самую медленную пьесу, которую знаю, вскоре, быстро забывшись, уже веселилась от души и играла как хотела.

Вдруг у меня возникло странное чувство, будто кто-то наблюдает за мной, но я не могла обернуться, чтобы проверить.

Закончив пьесу, я посмотрела назад, но никого не увидела. Восковой крест был на месте, как и табличка с гроба и этот ужасный венок из волос; вдруг мне показалось, что комната полна людей, которые внимательно за мной наблюдают. Я затряслась от страха, кое-как мне удалось закрыть пианино и добраться до двери.

Уже через минуту я вышла в тихий коридор и на цыпочках подкралась к лестнице. Тогда я поняла, почему мне показалось, что кто-то подслушивает. Так и было! В библиотеке в большом кресле перед камином сидел отец! Почти полчаса я играла марши и танцевальную музыку! Боже! Затаив дыхание я замерла, но отец не двинулся с места и не повернулся, и через минуту я уже миновала дверь и поднялась по лестнице.

Остаток вечера я провела в своей комнате; и уже второй раз за эту неделю плакала, пока не уснула.

* * *

Еще неделю спустя

Что ж, теперь у меня есть они – платья из синей и коричневой саржи и ботинки из телячьей кожи, ужасно некрасивые и жесткие. И жаркие! Тетя Джейн сегодня сказала, что допустила ошибку, не купив еще платьев из бумазеи, но она обязательно сделает это позже – тогда у меня будет и то и другое.

Так или иначе, платья из бумазеи не могут быть хуже платьев из саржи. Это точно. Я ненавижу саржу. Новые платья ужасно некрасивые! Не знаю, может, это и к лучшему. Гораздо легче быть Мэри в коричневой сарже и нелепых башмаках, чем в мягких, изящных вещах Мари.

Честно говоря, я уже чувствую себя настоящей Мэри.

Интересно, не поэтому ли девочки в школе кажутся такими странными? Или они такие и есть. Я трижды подходила к компании одноклассниц, но они сразу же прекращали разговор, краснели и начинали расходиться по одной, пока я не оставалась одна, как обычно со мной бывало в Бостоне. Но здесь для этого должна быть какая-то другая причина, ведь они уже знали о разводе, и это их ничуть не смущало.

Сегодня утром я узнала, что Стелла Мэйхью вчера устроила вечеринку, но меня не пригласила. Конечно, не всегда получается пригласить всех, но это был по-настоящему большой праздник, и я не знаю ни одной девочки в школе, которую бы не пригласили. Кроме меня. Думаю, ничего страшного в этом нет.

Стелла новенькая и переехала сюда уже после моего отъезда. Она из богатой семьи и очень популярна, поэтому, конечно, у нее полно друзей, которых нужно было пригласить, а меня она не очень хорошо знает. Думаю, что так и было. Возможно, про других девочек я просто выдумываю. Или дело в моем коричневом саржевом платье, хотя я впервые надела его недавно. Но, как уже говорила, я чувствую себя Мэри.

Неделю я не осмеливалась прикоснуться к пианино, сделала это только раз, когда тетя Джейн была на миссионерском собрании, а отец уехал в колледж. Я отлично провела время!

Тетя Джейн не любит музыку. Кроме того, она говорит, что от нее много шума, который может потревожить отца, поэтому мне не стоит продолжать занятия музыкой. Вместо этого она собирается научить меня шить, говорит, что шитье гораздо разумнее и полезнее.

«Разумно» и «полезно»! Интересно, сколько раз я слышала эти слова за время моего пребывания здесь? И еще «прочный». И «питательный». Честно говоря, Мари ужасно устала от того, что Мэри разумно шьет и вытирает пыль, и от ее прочных тяжелых башмаков и душных платьев, от питательной овсянки и хлеба из цельнозерновой муки. Но что поделаешь? Я пытаюсь думать об этом как о переменах, сама же говорила, что люблю их.

Я мало вижу отца. Если подумать, то это тоже странно. Он заговаривает со мной всего два раза в день: «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи». По его поведению вообще нельзя предположить, что он догадывается о моем присутствии в доме, но иногда за едой – или когда даже не подозреваю о его присутствии – я обнаруживаю, что отец наблюдает за мной, и взгляд у него странный и даже забавный.

Обычно он сразу же отводит глаза, но вчера вечером этого не сделал. Именно об этом я хочу написать сегодня. Вот как это произошло.

После ужина я пошла в библиотеку. Отец, как обычно, ушел в обсерваторию, тетя Джейн, как обычно, поднялась к себе в комнату, а я, как обычно, бродила по дому в поисках какого-нибудь занятия. Мне хотелось поиграть на пианино, но я не решалась: не хватало еще, чтобы за мной наблюдали мертвецы с венками из волос в окружении восковых цветов, да еще и отец мог зайти.

Я стояла у окна и смотрела в пустоту – еще не стемнело, – когда у меня снова возникло странное ощущение, что кто-то смотрит на меня.

Я повернулась и увидела отца. Он вошел и сел в большое кресло у стола. Но на этот раз он не отвернулся и не дал мне возможности незаметно выскользнуть из комнаты. Вместо этого отец спросил:

– Что ты там делаешь, Мэри?

– Н-ничего, – запнулась я; мне всегда страшно разговаривать с отцом.

– Ерунда! – отец нахмурился и заерзал в кресле (он всегда так делает, когда раздражен и нервничает). – Невозможно ничего не делать, если ты не мертвец. Да и в этом мы не уверены. Что ты делаешь, Мэри?

– Просто смотрю в окно.

– Спасибо. Так-то лучше. Иди сюда, я хочу поговорить с тобой.

– Да, отец.

Я, конечно, сразу же подошла и села в кресло рядом с ним. Он снова заерзал.

– Почему ты ничего не делаешь – не читаешь, не шьешь, не вяжешь? – спросил он. – Почему ты постоянно хандришь?

Прямо так он и сказал, и тогда…

– Почему?! – воскликнула я (знаю, что моя реакция вызвала у него удивление). – Ты сам только что сказал, что невозможно ничего не делать!

– Что? Вот еще! – сначала отец казался очень сердитым, потом неожиданно посмотрел мне в глаза, а затем, не поверите, рассмеялся – странным тихим смешком, который я слышала от него два или три раза. Отец хмыкнул и бросил на меня еще один пристальный взгляд. – Вряд ли ты пыталась мне надерзить, Мэри, хотя у тебя получилось, так что пока не будем об этом. Я задам вопрос по-другому: ты когда-нибудь вяжешь, читаешь или шьешь?

– Я шью каждый день в комнате тети Джейн: десять минут подрубаю края, десять минут делаю строчку и десять минут сшиваю лоскутки, а вязать я не умею.

– А как насчет чтения? Разве ты не любишь читать?

– Люблю! Просто обожаю и много читаю дома! – воскликнула я.

– Дома?

Тогда я, конечно, поняла, что совершила еще один ужасный промах. Теперь в глазах отца не было улыбки. Губы сжались в тонкую линию.

– В… моем доме. В другом моем доме.

Отец хмыкнул и добавил спустя минуту:

– Но что, скажи на милость, мешает тебе читать здесь? Я уверен, что в этом доме достаточно книг. – И он махнул рукой в сторону книжных шкафов.

– Я читаю, но немного, так как очень боюсь, что забуду их убрать, когда закончу.

– И что из этого? Даже если забудешь?

– Ты серьезно? – Я попыталась интонацией показать, что он и сам знает ответ – отец, конечно, все понял. Но он заставил меня прямо сказать, что это не понравится тете Джейн и ему, что книги всегда должны храниться там, где им положено.

– А почему, собственно, нет? Почему нет? – начиная злиться, спросил он и снова заерзал в кресле. – Разве там, в Бостоне, книги не стоят, где положено, скажи на милость?

Впервые со дня моего приезда он упомянул Бостон. Я чуть со стула не вскочила от неожиданности, но очень быстро поняла, что это не в последний раз, потому что отец похлеще тети Джейн продолжил расспрашивать меня.

Он хотел знать все-все: о доме, где на уютных диванчиках лежат подушки, занавески всегда подняты, а книги и журналы валяются где попало, о малыше Лестере, о наших веселых играх и вообще обо всем. Только я ни разу не упомянула о маме. Тетя Джейн велела мне никогда не говорить о ней, особенно с отцом. Но что делать, если он сам тебя спросит, прямо в лоб? И вот он так и поступил.

Он мерил шагами комнату все время, пока я говорила, а потом вдруг остановился и посмотрел на меня:

– А как поживает… твоя мама, Мэри? – спросил он. В этот момент словно открылась дверь в другую комнату, откуда градом посыпались вопросы! Когда отец с ними покончил, то знал все: во сколько мы встаем и ложимся спать, чем мы занимаемся днем, про вечеринки, ужины, прогулки на авто и про гостей, которые так часто приезжали повидать маму.

Вдруг отец так же внезапно, как начал, остановился и перестал задавать вопросы. Я как раз рассказывала о благотворительном концерте, который мы устроили перед моим отъездом, и о том, как мама много дней репетировала с молодым скрипачом. Внезапно отец достал из кармана часы и сказал:

– Так-так, Мэри, уже поздно. Ты много болтаешь. Иди спать. Спокойной ночи.

Это я-то много болтаю? А кто заставил меня болтать, хотелось бы знать? Но, конечно, я не могла этого сказать. Это несправедливо. Взрослые могут говорить тебе все что угодно, но ты ничего не можешь сказать им в ответ.

И я ушла спать. А на следующий день отец снова сказал мне только «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи», как делал каждый день с моего приезда. Это единственные слова, сказанные им и вчера, и сегодня.

Но он продолжал на меня смотреть и делал это часто. Я знаю, потому что во время приема пищи и в другие моменты, когда мы находились в одной комнате, я ловила устремленный на меня взгляд. Правда смешно?

* * *

Две недели спустя

Как-то мне и рассказать особо нечего, но, кажется, я должна что-то написать, поэтому поведаю то немногое, что произошло.

Конечно, здесь происходит не так много событий, как дома, то есть в Бостоне. (Я должна перестать называть Бостон домом. Это очень-очень злит тетю Джейн, и, наверное, отцу тоже не нравится.) В общем, здесь мало что происходит, совсем не как в Бостоне, а то, что происходит, не так интересно. Думаю, я и не должна этого ожидать. Я ведь теперь Мэри, а не Мари.

Здесь не бывает чаепитий, ужинов и музыки, красивых дам и воздыхателей с печальными глазами. Боже! Тетю Джейн удар бы хватил, да и отца тоже. Но я бы хотела устроить в гостиной тети Джейн чаепитие, как у мамы, с маленькими пирожными, цветами, с разговорами и со звонким смехом, а потом посмотреть, что из этого выйдет. Конечно, веселье долго бы не продлилось, ведь по соседству венки из волос мертвецов и табличка с гроба. Думаю, гости смогли бы продержаться достаточно долго, пока отец не прогремел бы из библиотеки: «Джейн, ради всего святого, что все это значит?» Тете Джейн хватило бы одного взгляда на одежду, которую носят настоящие люди, чтобы сбежать, зажав уши руками и возведя глаза к потолку. Правда весело?

Хотя что толку представлять себе безумные и невозможные вещи? С тех пор как я приехала, в этой гостиной почти не было сборищ, кроме миссионерского собрания и благотворительного швейного кружка. После заседания дам тетя Джейн целый день собирала нитки с ковра и разглаживала помятые льняные чехлы. Я слышала, как она сказала служанке, что еще долго не соберет швейный кружок, а когда сделает это, они будут шить в столовой, застелив пол простыней, на которую падали бы обрезки ниток. Боже! Как бы я хотела услышать, что бы сказала тетя Джейн, увидев настоящее чаепитие.

Отец не изменился за последние две недели. Он по-прежнему не обращает на меня особого внимания, хотя я и продолжаю ловить его внимательные взгляды, словно он пытается решить какую-то задачку. Мы почти не разговариваем, только пару раз он задал вопросы о Бостоне и маме.

В последний раз я рассказала ему о мистере Харлоу, он так заинтересовался! Я случайно упомянула его имя, и отец сразу же захотел узнать, был ли это мистер Карл Харлоу и знаю ли я, что он давний мамин знакомый. Конечно же, я сразу сказала, что это он и есть и что они с мамой были помолвлены до того, как она обручилась с ним.

На отца было забавно смотреть. Он хмыкнул и сказал, что знает об этом, а потом добавил: «На этом все, Мэри» – и снова начал читать книгу, но не перевернул ни одной страницы. Поэтому не прошло и пяти минут, как он встал и зашагал по комнате, принялся доставать книги из шкафов, а затем ставить их обратно, переставлять всякие безделушки на каминной полке. Затем он повернулся ко мне и спросил, всем своим видом показывая, что ему совершенно все равно:

– Ты же нечасто видишь этого Харлоу?

Ему точно было не все равно. Я-то знаю. Я видела, как он заинтересовался. И я рассказала ему, что мистер Харлоу приходил на чаепития, посылал цветы и конфеты, даже собрался разводиться, что он сказал маме на диване в тот день и как ответила она.

Я рассказала отцу все, но, конечно, была осторожна и не называла мистера Харлоу воздыхателем. Я очень хорошо помнила, что тогда сказала тетя Хэтти. Отец ничего мне не ответил, просто вышел из комнаты. В окно я увидела, что он идет по лужайке к своей обсерватории.

Думаю, здесь нет никаких воздыхателей, я имею в виду, что отец к ним не относится – во всяком случае, пока. (Это ведь мужчина должен ухаживать за женщиной, вы же понимаете.) Он никуда не ходит, только в колледж и в обсерваторию. Я наблюдала за ним. Это важно, потому что если он станет воздыхателем, то какая-то женщина может стать моей новой мамой. А появление в доме новой мамы – дело очень серьезное.

Сами знаете, что от матерей зависит гораздо больше, чем от отцов. И если вам собираются навязать уже готовую маму, то вы, очевидно, захотите узнать, какая она. Вообще мне кажется, что новая мама понравится мне даже меньше нового папы, а он, скорее всего, не слишком-то мне понравится.

Конечно, здесь есть немало дам, которых отец мог бы заполучить. Есть несколько хорошеньких учительниц в школе и милые незамужние леди в церкви. А еще есть мисс Пармелия Сноу, сестра профессора Сноу. Она носит очки и ужасно эрудированная. Может быть, она ему понравится? А вот мне точно нет!

Еще есть мисс Грейс Энн Сэнборн. Она толстая и веселая. В последнее время она часто приезжает к тете Джейн, даже не знаю почему, ведь они не ходят в одну церковь, ничего такого. Так вот, мисс Грейс Энн Сэнборн «забегает» (так она это называет) почти каждый день перед обедом, то есть ужином.

Когда я только приехала, миссис Дарлинг тоже часто приходила, но теперь делает это по вечерам. Может быть, потому что ей не нравится мисс Грейс Энн? Я так думаю, потому что при встрече она каждый раз говорила: «Ах, и вы здесь?» – а потом принималась разговаривать с тетей Джейн, не обращая внимания на мисс Грейс Энн, и вообще довольно быстро уходила. А теперь миссис Дарлинг приходит вечером. У нее ремонт, поэтому она спрашивает у тети Джейн совета по любому поводу, и у отца тоже, при каждом удобном случае, когда встречает его в прихожей или на лестнице. Я слышала, как она сказала тете Джейн, что считает профессора Андерсона человеком с отменным вкусом и разумными суждениями.

Думаю, миссис Дарлинг может стать моей новой мамой. Она вдова, ее муж умер в прошлом году. Я слышала, как тетя Джейн однажды сказала, что после смерти мужа ей кое-что досталось. Если что, то она имела в виду деньги. Сначала я подумала, что миссис Дарлинг больше не придется жить с мужем, потому что он умер. Я так и сказала тете Джейн. (Он был очень нетерпимым и суровым человеком, это все знали.) Боже! Тетя Джейн была ужасно потрясена и сказала, что я все не так поняла, она имела в виду, что мистер Дарлинг оставил жене много денег.

Потом она говорила со мной очень строгим и торжественным тоном. Тетя Джейн сказала, что если супружеская жизнь моего бедного дорогого отца закончилась такой трагедией, то я не должна думать, будто в каждом доме имеется подобный скелет в шкафу. Я тоже стала суровой и величественной. Конечно, я понимала, что она имеет в виду, ведь я не ребенок. Она говорила о маме. Тетя Джейн хотела сказать, что мама, моя дорогая чудесная мама, была скелетом в их шкафу! Конечно же, я не собиралась стоять и слушать подобное, не сказав ни слова.

Я сказала не просто слово, а очень много слов. Не буду пытаться передать их все, но я говорила тихо и уверенно, без малейшего раздражения, что отец – такой же скелет в шкафу матери, как и она в его, что если бы тетя Джейн могла увидеть, как счастлива моя мама сейчас, то поняла бы, как скелет моего отца вел себя с ней все те годы, что ей приходилось жить с ним.

Я сказала бы гораздо больше, но не успела высказать и половины, потому что расплакалась и мне пришлось выбежать из комнаты.

В тот вечер я услышала, как тетя Джейн сказала миссис Дарлинг, что хуже всего эта плачевная ситуация отразилась на сознании ребенка, дав ему – то есть мне – крайне искаженное представление о святости брачных уз, ну или что-то в этом роде. Миссис Дарлинг, вздохнув, сказала: «Ах, как жаль, что так вышло».

Мне не нравится миссис Дарлинг. Как я уже говорила, она может стать моей новой мамой, ведь она вдова. Надеюсь, этого никогда не случится. В таком случае я бы предпочла мисс Грейс Энн, да и не сказать, что она мне очень нравится.

Писать больше не о чем. В школе все по-прежнему, хотя нет, стало еще хуже. Девочки ведут себя почти так же, как в моей школе в Бостоне. Может быть, как и в первом случае, дело в разводе? Но я не понимаю, как это возможно! Они же все знали с самого начала!

Боже мой, как мне хочется увидеть маму прямо сейчас. Чтобы она взяла меня на руки и поцеловала. Я так устала быть Мэри, здесь никому нет до меня дела, я никому не нужна!

Даже отец не любит меня, не любит по-настоящему. Я знаю. Я не понимаю, почему он держит меня у себя, наверное, ему просто стыдно не взять меня на свои шесть месяцев, раз уж суд распорядился, что в это время я должна жить с ним.

* * *

Еще две недели спустя

Я очень зла, едва могу писать, и в то же время я так зла, что мне просто необходимо все записать. Я не могу с кем-то поговорить, просто не с кем, но мне нужно поделиться с кем-нибудь, поэтому собираюсь написать все здесь.

Я выяснила, что случилось с девочками. Помните, я писала, что с ними что-то не так? Они ведут себя странно, замолкают, когда я подхожу, а потом стремительно исчезают. И еще та вечеринка Стеллы Мэйхью, на которую меня не пригласили.

В общем, ситуация становилась только хуже. Другие девочки тоже устраивали вечеринки, на которые меня не звали, все чаще и чаще замолкали при моем появлении и странно смотрели на меня. Мы организовали тайное общество под названием «Десять Дональдов», и я стала его президентом, а потом в один прекрасный день обнаружилось, что никаких «Десяти Дональдов» не существует – только Кэрри Хейвуд и я. Остальные восемь человек образовали другое общество, президентом которого стала Стелла Мэйхью.

Я сказала Кэрри, что нам все равно, что мы просто изменим название на «Два Дональда» и что общество из двух человек в любом случае будет более тайным и закрытым. Но на самом деле мне было не все равно, и Кэрри тоже. Я и сама это понимала. А вчера вечером она мне все рассказала. Понимаете, в последние несколько дней все стало просто невыносимым, и казалось, что у меня не останется даже дружбы Кэрри. Она начала вести себя странно, я ей прямо об этом и сказала, а еще что если она хочет выйти из «Двух Дональдов», то пожалуйста. Я заявила, что мне все равно, что я сама себе тайное общество, а потом заплакала. Я не смогла сдержать слез, и Кэрри поняла, как меня это задело, и тоже заплакала. Сегодня после школы мы пошли гулять на холм к большому камню, и она рассказала мне все. Оказывается, дело в разводе.

Но еще дело в новенькой Стелле Мэйхью. Ее мать узнала, что у меня развод (то есть мои родители развелись), и запретила Стелле играть, разговаривать и вообще иметь со мной дело. Я сказала Кэрри, что мне все равно. Вообще кому какое до нее дело? Мне никогда не нравилась эта Мэйхью. Но Кэрри сказала, что это еще не все. Стелла стала очень популярной еще до моего возвращения, ее семья очень богата, у нее всегда есть конфеты, она угощает всех мороженым и катает на автомобиле, и одноклассникам очень нравится проводить с ней время. Стелла часто устраивает вечеринки, которые нравятся и девочкам, и мальчикам.

Когда я приехала, все было хорошо, пока мать Стеллы не узнала о разводе, и тогда… Тогда все изменилось. Сначала Стелла просто смеялась надо мной, над моими саржевыми платьями и несуразными башмаками, а потом взялась за мое имя. Она сказала, что отец называет меня Мэри, а мама – Мари и что я как доктор Джекил и мистер Хайд. (Кэрри говорит, что это персонаж из романа, который я обязательно прочту, надеюсь, что он есть в библиотеке отца. Если в этом мире когда-либо еще существовали Мэри и Мари в одном человеке, мне хотелось бы знать, что с ними случилось.) Кэрри говорит, что девочкам не было дела до шуток надо мной, поэтому Стелла придумала кое-что еще. Она не только не разговаривала со мной, не приглашала меня на вечеринки и все такое, но и сказала всем девочкам, что нельзя водиться и с ней, и со мной, что надо выбрать сторону. Кэрри сказала, что некоторые решили выбрать меня, за что тут же лишились веселья, мороженого, вечеринок и поездок на авто. Одна за другой они бросали меня и возвращались к Стелле, а теперь осталась только Кэрри. И тут она заплакала.

Когда Кэрри замолчала, я наконец-то все поняла, увидев ее слезы, подумала про свою любимую маму и так разозлилась, что даже говорить не могла от переполнявших меня чувств. Меня просто трясло от праведного гнева. В своей самой надменной и презрительной манере я сказала Кэрри Хейвуд, чтобы она вытерла слезы, что ей не нужно бояться за себя или страдать от потери мороженого или вечеринок. Что настоящим я объявляю нашу дружбу недействительной и готова подкрепить это заявление собственноручной подписью и печатью, что, если она так хочет, я могу никогда больше с ней не разговаривать, раз она считает это необходимым для сохранения знакомства с драгоценной Стеллой.

Кэрри заплакала еще сильнее и обняла меня, конечно, я тоже заплакала – нельзя оставаться высокомерной, надменной и презрительной, когда никак не можешь найти платок и вытереть слезы, которые стекают по твоим бледным щекам. И я тоже не смогла. Мы очень хорошо поплакали вместе и поклялись, что теперь любим друг друга еще больше, чем прежде, и никто не сможет встать между нами, даже тот, кто угощает шоколадным мороженым с зефиром, которое мы обе обожаем. Я сказала, что с ней все будет в порядке, потому что я никогда больше не вернусь в эту школу. Из уважения к маме я просто не могу это сделать. Я расскажу об этом тете Джейн завтра утром. Здесь нет другой школы, куда они могли бы меня отправить, но осталось всего две недели до каникул, поэтому уже можно заканчивать с учебой. Я не думаю, что это имеет какое-то значение для тети Джейн. Для меня это уже дело принципа, а для нее очень важны принципы. Она очень рассердится, может быть, отправит меня домой, то есть в Бостон. Очень надеюсь, что так и будет!

Так или иначе, я расскажу ей обо всем завтра. А дальше – посмотрим.

* * *

На следующий день

Господи, ну и денек выдался!

Сегодня утром я все поведала тете Джейн. Она очень разозлилась и сказала:

– Какая ерунда, Мэри, не будь такой дерзкой. Конечно, ты пойдешь в школу!

Ну и все в таком духе.

Я сдержалась и не рассердилась, была очень решительна и держалась с достоинством. И когда она увидела, что я действительно имела в виду то, что сказала, что ноги моей больше не будет в этом классе, что я не думаю, что это правильно с моей стороны, но что это вопрос моей совести, она просто уставилась на меня, как будто не могла поверить своим глазам и ушам.

– Мэри, как ты можешь так со мной разговаривать? Ты думаешь, я позволю подобному продолжаться?

Я подумала, что сейчас она отправит меня домой. Я так на это надеялась! Но она этого не сделала, а отправила меня в мою комнату.

– Сиди там, пока отец не вернется, пусть он решает.

Отец! Я даже не подумала, что она пойдет к нему с этим, ведь тетя всегда говорила не беспокоить отца ни по каким вопросам, она сама у него ничего не спрашивала и делала, как считает нужным. А тут… И именно тогда, когда я не хотела, чтобы она к нему обращалась! Но что я могла поделать? Вся беда в том, что юность так беспомощна в тисках старости!

Итак, я отправилась в свою комнату. Тетя Джейн велела мне поразмышлять о своих прегрешениях, но я не стала этого делать. Я размышляла о прегрешениях других людей. У меня никаких прегрешений нет. То, что я заступилась за маму и отказалась видеться с людьми, которые не хотели общаться со мной из-за нее, разве является грехом? Как по мне, нет!

Я размышляла о Стелле Мэйхью и ее матери, о глупых неверных девчонках, которые больше думали о лимонаде, чем о справедливости, о тете Джейн и о том, что она ни разу не поцеловала меня. О том, что отец больше любит звезды и кометы, чем собственную дочь, о том, насколько жесток и бессердечен этот мир, и о том, как жаль, что я, такая нежная и юная, вынуждена была узнать об этом так скоро – прямо на берегу. (Или где там ручей встречается с рекой?)

Я думала о том, будет ли кто-нибудь сожалеть, если я умру, и о том, как трогательно и прекрасно я буду выглядеть в гробу, со сложенными на груди лилейно-белыми руками. И я надеялась, что похороны пройдут днем, потому что, если они будут вечером, отец обязательно найдет какую-нибудь новую звезду, лишь бы не приходить. А я хотела, чтобы он пришел. Хотела, чтобы ему стало плохо, я мечтала о том, как ему будет плохо – но уже станет слишком поздно.

Даже за всеми этими размышлениями день тянулся ужасно долго. Мне не разрешили спуститься к обеду: тетя Джейн прислала два куска хлеба без масла и стакан воды. Как это похоже на нее – даже мой прием пищи превратила в напоминание о грехе, над котором нужно было поразмыслить. Если вы ее спросите, то она скажет, что это мой грех, а меня – то я скажу, что ее.

После обеда отец послал за мной. Так я поняла, что тетя Джейн ему все рассказала. Я думала, она подождет до вечера. Обычно после обеда отец около часа читает в библиотеке, и его нельзя беспокоить. Но, очевидно, на этот раз тетя Джейн сочла, что я важнее его чтения. Во всяком случае, он послал за мной.

Боже, как мне не хотелось идти! Отец и тетя Джейн – это совсем разные вещи. У отцов куда больше прав и привилегий. Это все знают.

Я отправилась в библиотеку. Отец стоял спиной к камину, держа руки в карманах. Было ясно, что он сердился из-за того, что его потревожили. Я это понимала.

Как только я вошла, он сразу заговорил ледяным и сухим тоном:

– Мэри, твоя тетя сказала, что ты не слушалась и вела себя неуважительно. Ты хочешь что-нибудь сказать в свое оправдание?

– Нет, сэр. – Я покачала головой.

Что я могла сказать? Взрослые иногда задают совершенно бессмысленные вопросы. Естественно, я не собиралась оправдываться за то, что не слушалась и вела себя неуважительно, потому что этого не делала, но и опровергнуть не могла, потому что это было бы то же самое, что сказать: «Тетя Джейн лжет». Так что, конечно, мне нечего было сказать, поэтому я так и ответила.

– Она утверждает, что ты отказалась идти в школу.

– Да, сэр.

– И ты отказалась?

– Да, сэр.

– Тогда пойди и скажи ей, что ты извиняешься и пойдешь в школу сегодня днем. Иди.

Он взял со стола книгу. Я никуда не пошла, а просто стояла, сжимая пальцами платок. Отец заметил это и сел в кресло.

– Мэри, ты меня не расслышала?

– Расслышала, сэр, но… Я не могу вернуться в школу. – И я заплакала.

– Но ты должна.

– Я не могу.

– Ты даже не скрываешь, что не слушаешься меня, как и тетю Джейн, и отказываешься идти в школу?

– Да, сэр.

Около минуты он смотрел на меня, его взгляд очень напоминал тетю Джейн, потом отец вскинул голову и расправил плечи, словно сбрасывая тяжелый груз.

– Мэри, я не слишком терпелив и уже на грани, – строго сказал он. – Сейчас ты свободна, а завтра пойдешь в школу. Я серьезно, Мэри.

– Я не могу, – всхлипнула я. Полагаю, на этот раз даже он разглядел что-то в моем лице и, посмотрев на меня еще целую минуту, спросил:

– Мэри, что это значит? Почему ты не можешь пойти в школу? Тебя… исключили?

– О, нет!

– Значит, ты просто не хочешь?

– Я не могу… из-за мамы.

Если бы не пришлось, я бы не сказала этого, потому что не хотела, но с самого начала знала, что мне придется. Сверкнув глазами, он вскочил и практически прокричал: «Опять твоя мать!» – тогда я затараторила:

– Ради мамы… Я не вернусь в эту школу ни из-за тебя, ни из-за тети Джейн, ни из-за кого-то другого. Я не собираюсь видеться с людьми, которые не общаются со мной из-за матери.

А затем я рассказала все: о девочках, Стелле Мэйхью, Кэрри, об их поведении, о том, как они называли меня доктором Джекилом и мистером Хайдом, потому что я была Мэри и Мари одновременно, о мороженом и вечеринках, от которых им пришлось бы отказаться, если бы они выбрали меня.

От слез я едва могла говорить. Отец мерил шагами комнату и бормотал что-то себе под нос. Выглядел он… не могу описать… но это было ужасно.

– Вот почему я хочу, чтобы поскорее прошел год и мама могла выйти замуж, – всхлипывая, закончила я.

– Замуж?! – Он резко повернулся и уставился на меня.

– Да, конечно, ведь если она выйдет замуж, то перестанет быть разведенной, – объяснила я.

Но отец не ответил, из его горла вырвалось какое-то странное бульканье, и снова стал ходить по комнате, поэтому я решила, что он забыл обо мне. Но это было не так, потому что через некоторое время он снова остановился передо мной.

– Значит, твоя мать думает выйти замуж? – спросил он странным голосом, словно доносящимся откуда-то издалека.

Я покачала головой и сказала, что пока нет, ведь уверена, что она этого не сделает, пока не истечет год, но даже после этого срока я все равно не знаю, кого она выберет, и ничего не могу сказать наверняка. Но я надеюсь, что она выйдет замуж, чтобы больше не быть разведенной.

– Но ты не знаешь, кого… – буркнул отец и, снова сунув руки в карманы, принялся ходить по комнате.

Я не знала, уйти мне или остаться, и, наверное, стояла бы там до сих пор, если бы тетя Джейн внезапно не появилась в дверях библиотеки.

– Чарльз, если Мэри собирается в школу сегодня, то ей пора, – сказала она.

Казалось, отец не услышал.

– Чарльз! – Тетя Джейн повысила голос. – Я сказала, что, если Мэри собирается в школу сегодня, ей пора выходить.

– А? Что?

Он выглядел таким ошеломленным, словно впервые услышал, что я хожу в школу. Потом его лицо изменилось.

– Ах да, конечно. Мэри сегодня э-э-э… не пойдет в школу, – сказал он, затем посмотрел на часы и, не проронив ни слова, направился в прихожую, взял шляпу и ушел из дома, оставив нас с тетей Джейн наедине.

Я оставалась в библиотеке не дольше отца. Вместе с тетей Джейн мы вышли в прихожую, я поднялась к себе и теперь записываю все, что произошло.

Не знаю, что будет дальше. Но видели бы вы лицо тети Джейн, когда отец сказал, что я не пойду в школу! Она наверняка думает, что неправильно его расслышала – хотя и не пыталась остановить меня или заговорить со мной. Но я-то знаю, что она продолжает об этом думать.

Впрочем, как и я. Что будет дальше? Мне нужно идти завтра в школу? Но я все равно не пойду. Кроме того, я не думаю, что отец меня туда отправит после моих слов о маме. Поведение девочек ему не понравилось куда больше, чем мне. Я в этом уверена. Он выглядел просто разъяренным, но здесь нет другой школы, и…

Но какой в этом смысл? Я могу раздумывать и гадать весь день, но так и не приблизиться к истине. Я должна подождать и тогда узнаю, что принесет нам ночь. Обычно так говорят в настоящих романах.

* * *

Четыре дня спустя

И что же принесла эта ночь? Ох, что она принесла! Поистине, принесла такое, о чем я и подумать не могла!

А все было так.

Тем вечером за ужином тетя Джейн с решительным видом откашлялась, как всегда делает, когда готовится к разговору с отцом. (Тетя Джейн разговаривает с отцом немногим больше, чем мама.)

– Чарльз… – начала она.

Рядом с тарелкой отца лежала статья по астрономии, и он был так занят чтением, что не расслышал, поэтому тете Джейн пришлось заговорить снова – на этот раз немного громче.

– Чарльз, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Э? Что? Э-э-э… да. Да, Джейн, слушаю.

Взгляд отца говорил что-то вроде «Я вытерплю, даже если это убьет меня». Он поставил указательный палец рядом со строчкой, на которой остановился.

Как можно серьезно разговаривать с человеком, который готов лишь минуту потерпеть, чтобы потом вернуться к тому, что действительно для него важно? Представляете, мне стало всерьез жалко тетю Джейн!

Она снова прочистила горло.

– Мэри пойдет в школу завтра утром, – сказала она.

– Конечно-конечно… – нетерпеливо начал отец, косясь на статью, – конечно, пойдет…

Внезапно он осекся, покраснел, потом побелел и сверкнул глазами.

– В школу? – жестче спросил он. – Нет, Мэри не пойдет в школу завтра утром.

И снова начал читать. Очевидно, для него тема была закрыта, а вот для тети Джейн – нет.

– Чарльз, ты хочешь сказать, что она больше не будет ходить в школу?

– Именно так. – Отец не поднимал взгляда от статьи.

– Чарльз, но нельзя же так!

– Почему бы и нет? Школа все равно закончится через неделю-другую.

Тетя Джейн поджала губы.

– Вопрос не в этом, – ледяным тоном сказала она. – Чарльз, ты меня удивляешь. Ты потакаешь детским капризам. Она просто не хочет ходить в школу. Это дело принципа. Ты понимаешь, к чему это приведет…

– Джейн! – резко сказал отец. – Я многое понимаю, чего, возможно, не понимаешь ты. Вопрос закрыт. Я не хочу, чтобы Мэри продолжала ходить в школу этой весной. Вот и все.

– Разумеется. – Тетя Джейн снова поджала губы. – Не будешь ли ты так любезен сказать, как она должна коротать дни?

– Что она должна делать? Ну… эээ… То, что и всегда: читать, шить, учиться…

– Учиться? – спросила тетя Джейн с гадкой улыбочкой, которую только слепой не заметил бы.

Но отец был на высоте. Я чуть со стула не упала, услышав его слова.

– Именно. Учиться. Я сам буду слушать ее выученные уроки… в библиотеке, днем. И давай покончим с этим.

С этими словами он отодвинул тарелку, сунул в карман статью и вышел из-за стола, не дожидаясь десерта. Мы с тетей Джейн остались одни.

Я ничего не сказала. Победители не должны хвастаться – а я победила в том, что касалось школы. Но, подумав о словах отца – о том, что я должна буду каждый день отвечать ему урок, – засомневалась, победила я или проиграла. Отвечать уроки отцу? Я и представить себе этого не могла.

Тетя Джейн тоже ничего не сказала. Думаю, она не знала, что сказать.

Честно говоря, это была странная ситуация. Мы обе знали, что я больше не вернусь в школу, только я знала причину, а вот тетя Джейн нет. (Конечно, я не стала ей рассказывать о маме и миссис Мэйхью.) Наверное, мир был бы забавным местом, если бы мы могли читать мысли друг друга. Нам обеим оставалось только размышлять, потому что никто из нас не заговорил бы друг с другом. Но, думаю, мои мысли ее здорово бы разозлили.

В общем, ужин завершился в мрачном молчании. Затем тетя Джейн поднялась в свою комнату, а я – в свою. (Видите, какой безумной и захватывающей жизнью живет Мэри! А ведь мама хотела, чтобы каждая минута жизни Мари была чудесной.)

На следующее утро после завтрака тетя Джейн сказала:

– Ты проведешь утро за учебой, Мэри. Выучи уроки как следует, чтобы не раздражать отца.

– Да, тетя Джейн, – вежливо сказала Мэри и послушно ушла наверх, но даже она не знала, как надо учить уроки.

Я попросила Кэрри принести все мои книги из школы, когда узнала, что не вернусь туда. Конечно, нам задали уроки, и я подумала, что отец захочет, чтобы я их выучила самостоятельно, и даже представить не могла, что он мог бы учить меня.

Как задать ему вопрос, если я что-то не пойму? Я не могла себе даже представить, каково это – отвечать уроки отцу… Отцу!

Если бы я знала заранее, то мне не стоило бы волноваться. Думала ли я… но так нельзя писать. Я читала в книге «Как написать роман», что нельзя «предвосхищать события». (Я думала, люди всегда хотят знать, что будет дальше…)

Но продолжим.

Отец вернулся домой в четыре часа. Я увидела, как он идет по дорожке, подождала, пока он уйдет в библиотеку, и спустилась. Но его там не было…

Через минуту я увидел, как он идет по лужайке к обсерватории. Я не знала, что делать. Мэри сказала, что надо идти за ним, но Мари возразила. И хотя сейчас я Мэри, я позволила Мари высказать свое мнение.

Броситься за ним и сказать, что он забыл послушать мои уроки? Сказать такое отцу? Ну уж нет! Кроме того, я не виновата. Я-то была готова. Это он не стал меня слушать, хотя мог вспомнить и вернуться. Ну а если он появится, я буду на месте. Я достала из стеклянного шкафа сурового вида книгу и читала, пока не прозвенел звонок к ужину.

Отец опоздал к ужину на пять минут. Не знаю, смотрел ли он на меня или нет. Я не осмеливалась поднять глаза, пока тетя Джейн не сказала холодно:

– Надеюсь, Чарльз, твоя дочь как следует выучила уроки.

Тогда я вынуждена была взглянуть на него, просто не могла смотреть куда-то еще, и встретила его смешной и испуганный взгляд. Его глаза всего на одно мгновение весело блеснули, и я поняла, что отец вместе со мной смеется над нашим маленьким секретом. Но это продлилось всего секунду. В следующее мгновение он перевел очень серьезный взгляд на тетю Джейн.

– У меня нет причин жаловаться на то, как моя дочь выучила сегодня уроки, – сказал он очень тихо и снова взглянул на меня. Мне пришлось быстро отвести взгляд, иначе я бы рассмеялась.

Поднявшись из-за стола, он сказал мне:

– Я буду ждать тебя завтра в библиотеке в четыре, Мэри.

И Мэри ответила: «Да, отец» – вежливо и корректно, как и положено; а Мари в это время громко хихикала.

На следующий день в четыре я снова увидела, как отец идет по дорожке к дому, и спустилась в библиотеку.

Он сидел в своем любимом кресле перед камином. (Отец всегда сидит там, независимо от того, горит огонь в камине или нет. Иногда очень смешно наблюдать, как он смотрит на серый пепел.) Мне пришлось дважды с ним заговорить, прежде чем он поднял взгляд и рассеянно глянул на меня.

– А, конечно, ты пришла с учебниками. Помню-помню.

Но в его глазах не было ни искорки, ни малейшего намека на вчерашнюю улыбку. Я расстроилась, потому что так этого ждала. Внезапно почувствовав боль в сердце, я поняла, что весь день мечтала увидеть ту понимающую улыбку. Представляете, каково это – обрести отца и сразу же его потерять? А я его потеряла. Я поняла это в тот момент, когда он, вздохнув, нахмурился, поднялся с кресла и сказал:

– Да, разумеется.

Передо мной снова был доктор Андерсон – человек, знающий все о звездах, который развелся с мамой и называл меня Мэри.

Он взял учебники, выслушал мои ответы и сказал, что выучить на завтра. И так происходит уже два дня.

Как же я устала быть Мэри! А у меня впереди еще целых четыре месяца. Я не получила сегодня письмо от мамы. Может быть, поэтому мне сегодня особенно тоскливо.

* * *

Первое июля

Уроки в школе закончились, и моя учеба тоже. Не то чтобы я буду скучать по ней. Вообще нет. Дня три или четыре отец спрашивал уроки как обычный учитель, а потом начал говорить сам: иногда по теме уроков, а иногда о звездах и луне. Ему эта тема была так интересна, что порой я ожидала снова увидеть в его глазах тот блеск. Но этого не случалось.

Иногда он говорил не о звездах и луне, а о маме и Бостоне. Да-да. Он много говорил о маме. Сейчас, оглядываясь назад, я это понимаю. Он снова и снова спрашивал меня о том, чем она занималась, о вечеринках и гостях, которые приходили к ней. Он снова спрашивал о мистере Харлоу, концерте, молодом скрипаче: как его зовут, сколько ему лет и нравится ли он мне.

А потом, прямо посреди вопроса, вернее посреди моего ответа, он вдруг вспоминал, что я отвечаю ему уроки, и говорил:

– Мэри, ну какое отношение это имеет к учебе?

Как будто я в этом виновата! (Я уже заметила, что мы, женщины, всегда виноваты.) Потом он строго спрашивал меня по учебнику, наверное минут пять, прежде чем задать еще один вопрос о вечеринке или скрипаче.

Естественно, такие уроки не привели ни к чему хорошему, но в любом случае семестр почти закончился, а моя настоящая школа все равно в Бостоне.

Сейчас у меня каникулы. Надеюсь, они пройдут не так плохо.

* * *

Первое августа

До сих пор ничего хорошего не случилось. Я про каникулы. Что за ужасный мир! Не представляю, как мне быть Мэри еще три месяца, но куда деваться. Я провела здесь май, июнь и июль, а впереди еще август, сентябрь и октябрь. Когда я думаю о маме, Бостоне, о том, как быть Мари и как хорошо там, где тебя действительно ждут, просто схожу с ума.

Если бы отец любил меня, по-настоящему любил, то я бы не расстраивалась и была бы Мэри целых шесть месяцев. Да я была бы даже рада! Но я ему не нужна. Я здесь только из-за решения суда. А как быть, если ты из-за решения суда вынуждена быть чьим-то ребенком?

С тех пор как уроки прекратились, отец вернулся к привычным «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи» и больше со мной не разговаривал. В последнее время он постоянно слоняется по дому, поэтому я не могу заниматься даже тем немногим, что делала в начале месяца. После окончания занятий мне удалось несколько раз поиграть на пианино, потому что тетя Джейн много времени проводила в саду, а отец – в обсерватории. Я развлекалась, пока не обнаружила, что, стоило мне начать играть, отец сразу же возвращался из обсерватории и садился в библиотеке с открытой дверью. Так что теперь я не осмеливаюсь это делать.

Мне совершенно нечем заняться. Конечно, у меня есть обязанности: я должна по часу в день шить, теперь к этому прибавился еще час прополки грядок; тетя Джейн пыталась привлечь меня к готовке, но Сьюзи (кухонная прислуга) категорически отказалась, чтобы я «лезла под руку», так что тетя Джейн вынуждена была отказаться от этой затеи. Понимаете, Сьюзи – единственный человек, которого тетя Джейн боится. Сьюзи постоянно грозится уйти, если что-то идет вразрез с ее желаниями, поэтому тете Джейн приходится быть осторожной. Я слышала, как она сказала миссис Смолл, живущей по соседству, что что в Андерсонвилле очень плохо с прислугой.

Очень хочется, чтобы здесь я была хоть кому-нибудь нужна. Но нет. Разумеется, отцу я не нужна. Разумеется, тете Джейн тоже. Я не могу пригласить Кэрри Хейвуд в гости, потому что она уехала на все лето; конечно, я не общалась бы с другими девочками, даже если бы они этого захотели, но они не хотят.

Остаются только мамины письма. Они милые и очень мне нравятся. Не знаю, что бы я без них делала. Но иногда мне кажется, что из-за них только хуже. Письма наводят на меня жуткую тоску, я всегда плачу, когда получаю их. Но я не смогла бы и минуты прожить тут, если бы не они.

Кроме того, что мне одиноко, меня тревожит кое-что еще. Это. То, что я пишу. Мой роман. Он становится ужасно глупым. Ничего не происходит. Ничего! Конечно, если бы это была вымышленная история, я могла бы придумать кучу всего интересного. Например, мама сбежала бы со скрипачом, а отец застрелил бы его и влюбился в маму заново или влюбился бы в какую-нибудь другую женщину и застрелил бы ее возлюбленного. А может, кто-то попытался бы застрелить отца, а я бы успела его спасти?! Представляете, как здорово?!

Но это реальная история, поэтому я могу писать только то, что происходит на самом деле, а ничего не происходит.

И это меня беспокоит. Боюсь, никакого любовного сюжета не будет. Во всяком случае, пока нет ни малейшего намека на него, хотя, может, у мамы есть. Но я не видела ее три месяца, так что не могу сказать ничего определенного.

У отца нет романа. Я в этом уверена. Он не очень-то жалует леди. Я точно знаю. Он постоянно убегает от них, а вот они от него нет! Послушайте только.

Как я уже говорила, обычно по вечерам некоторые дамы заходят к тете Джейн, и теперь я знаю, почему они это делают – хотят увидеть отца.

Я никогда не задумывалась об этом, пока на днях не услышала, как наша служанка Сьюзи болтает через забор с Бриджет, служанкой Смоллов. В это время я пропалывала сад и наконец-то все поняла.

Дело было так. Накануне вечером миссис Дарлинг, как обычно, зашла к нам и невероятно долго беседовала с тетей Джейн на террасе. Когда отец шел в дом, она окликнула его. Я сидела рядом и слышала ее слова:

– Мистер Андерсон, так рада вас видеть! Я хотела спросить у вас совета по поводу продажи юридической литературы бедного мистера Дарлинга.

Миссис Дарлинг рассказала отцу, что ей предложили за книги определенную сумму, но она не уверена, стоит ли соглашаться. Она высоко ценит его мнение, считает его разумным человеком, а ей так одиноко без поддержки сильного мужского плеча, она была бы очень благодарна, если он просто скажет, считает ли это предложение достойным или нет.

Во время ее речи отец, вжав голову в плечи, осторожно пытался продвинуться ближе к двери. Он сделал вид, что не услышал предложения миссис Дарлинг присесть и поговорить с ней, ведь она так одинока с тех пор, как бедного мистера Дарлинга не стало. (Она теперь всегда называет его «бедный мистер Дарлинг», но Сьюзи говорит, что при жизни она называла его совсем по-другому. Интересно как?)

Отец мычал, нервничал и, наконец, сказал, что не знает, как поступить, но он уверен, что ей лучше спросить совета у знающего человека, что ему очень жаль и он просит его извинить. С этими словами он так стремительно направился в дом, что миссис Дарлинг не успела сказать ни слова, чтобы его задержать.

Миссис Дарлинг просидела на террасе еще целых два часа, но отец больше не выходил.

На следующее утро Сьюзи сказала Бриджет:

– Поразительно, как популярен этот дом среди дам – когда занятия в колледже кончаются.

Бриджет хихикнула и ответила:

– Да уж! Когда бедный мистер Дарлинг помер, его вдова прямо зачастила к мисс Джейн.

И она захихикала, и Сьюзи тоже. И я вдруг поняла. Все эти леди приезжали к отцу. Миссис Дарлинг был нужен отец. Они приходили, чтобы увидеть его, хотели выйти за него замуж. Они были… Воздыхательницами! Как будто я не поняла, что имели в виду Сьюзи и Бриджет! Я же не ребенок!

Но это ни капельки не привлекает отца. Кажется, это, наоборот, его отталкивает. Он не хочет их видеть и иметь с ними ничего общего, всегда убегает в обсерваторию или еще куда-нибудь. Я слышала, что он говорил об этих леди тете Джейн – словами, которые звучат вполне прилично, но означают совсем другое, и все знают, что они значат на самом деле. Так что я не вижу здесь никаких шансов на любовную историю, которая оживит мою книгу. Во всяком случае, пока.

Что касается моей собственной истории любви, то она тоже не спешит начинаться. Хотя, казалось бы, пора: мне ведь уже пятнадцать лет. Точнее, несколько раз она пыталась начинаться, но тетя Джейн не позволила ей продолжиться, хотя я много раз говорила ей, что все в порядке и идет своим чередом, напоминала ей о водах ручья, встречающихся с рекой, и все такое.

Но мне никак не удавалось ее убедить. Она твердила, что это все глупости и чепуха, а если тетя Джейн говорит сразу два этих слова, то тушите свет. (Боже, это сленг! Тетя Джейн говорит, что ей хотелось бы, чтобы я исключила его из своего вокабуляра. Ну а я хотела бы, чтобы она исключила некоторые длинные слова из своего. Это говорит Мари – не Мэри.)

Так вот, тетя Джейн считает, что это все глупости и чепуха, а я слишком юна, чтобы дружить с глупыми мальчишками. Понимаете, Чарли Смит дважды провожал меня домой из школы, но пришлось это пресечь. Фред Смолл приходил с визитами, пока тетя Джейн его не выгнала. Пол Мэйхью… (Да-да, Пол Мэйхью, брат Стеллы!) тоже приходил к нам в дом и приглашал меня покататься на авто. Как же я хотела поехать! Конечно, я желала прокатиться, но мне хотелось поехать еще и потому, что он сын миссис Мэйхью. Я хотела рассердить миссис Мэйхью! Но тетя Джейн не разрешила и сказала, что мне еще рано дружить с глупыми мальчишками. Пол не глупый мальчишка! Он уже достаточно взрослый, чтобы водить собственный автомобиль.

Но тетя Джейн отказала ему не только потому, что он молод. Я узнала об этом уже потом. Она это сделала еще потому, что он был мужчиной, обратившим на меня внимание. Я выяснила это благодаря мистеру Клоду Ливингстону, который привозит нам продукты. Он выглядит как настоящий молодой джентльмен – высокий, с черными усами и прекрасными темными глазами. Он ходит в нашу церковь и пригласил меня пойти с ним на пикник, который устраивала воскресная школа. Я так обрадовалась! Конечно, я подумала, что тетя Джейн отпустит меня, ведь он же не глупый мальчик! Кроме того, я хорошо его знала, и он мне нравился. Мы часто болтали, когда он привозил продукты.

Вы хотите знать, отпустила ли меня тетя Джейн? Нет! Это предложение потрясло ее даже больше, чем приглашения Чарли Смита, Фреда Смолла и прочих.

– Помилуй, дитя! – воскликнула она. – Где ты только находишь таких людей?

Слова «таких людей» она произнесла с отвращением, словно мистер Ливингстон был японцем или кем-то в этом роде!

Тогда я сказала ей спокойно и с достоинством, что мистер Ливингстон не японец, а очень милый джентльмен и я нигде его не находила, ведь почти каждый день он сам приходит к нашей двери.

– К нашей двери! – испугалась тетя Джейн. – Ты хочешь сказать, что этот субъект приходит к тебе, а я ничего об этом не знаю?

Я сказала ей спокойно и с достоинством, что он приходит не для того, чтобы повидать меня, а чтобы исполнить свои профессиональные обязанности и принести нам продукты. И я сказала, что он вовсе не «субъект», а достойный молодой человек, который ходит с нами в одну церковь и посещает воскресную школу. Кроме того, я могу поручиться за него, поскольку хорошо его знаю и разговариваю с ним каждый день уже довольно давно.

Но все мои доводы не произвели на нее никакого эффекта, а только сильнее разозлили. Мне кажется, что для христианки она повела себя слишком вспыльчиво по отношению к собрату-христианину, с которым они посещают одну церковь.

Тетя Джейн не позволила мне пойти на пикник, и даже больше. Кажется, она сменила бакалейщика, потому что мистер Ливингстон уже давно не появлялся, и, когда я спросила Сьюзи, где он, она весело на меня посмотрела и сказала, что мы больше не покупаем продукты там, где работает мистер Ливингстон.

На этом все и закончилось, а с тех пор больше никого и не было. Вот почему я говорю, что моя собственная история любви тоже не очень-то ладится.

Это вполне естественно: по городу ползут слухи о том, что тетя не разрешает мне водиться с молодыми людьми, не пускает их в дом и даже не позволяет им меня провожать… Поэтому молодые люди не спешат делать что-либо, что превратит мою жизнь в роман.

* * *

Две недели спустя

Вчера вечером произошла странная вещь. Дело было так. Кажется, я уже говорила, что Мэри ужасно глупо проводит время, я не могу сейчас играть или шуметь, потому что отец постоянно бродит по дому. Так вот, послушайте, что произошло.

Вчера тетя Джейн на весь день уехала к своей лучшей подруге. Она сказала мне не выходить из дому, потому что там всегда должен быть кто-то из членов семьи, велела час шить, час полоть, вытереть пыль внизу и наверху и час почитать какую-нибудь книгу, которая сделает меня лучше. Все остальное время я могла развлекаться.

Развлекаться! Как, интересно, я должна была веселиться в одиночестве? Отец не придет к обеду, лишив меня и этого развлечения. Он уехал за город и собирался быть не раньше шести.

День выдался ужасно жаркий. Солнце палило, дышать было совершенно нечем. К полудню я просто задыхалась в душном синем платье с длинными рукавами, высоким воротом и в неуклюжих туфлях. Казалось, что я ни единой минуты больше не могу быть Мэри. Тогда я решила, что совсем ненадолго снова стану Мари. Почему нет? Ведь дома целый день никого не будет.

Я побежала наверх, к шкафу в гостевой комнате, куда тетя Джейн заставила меня сложить все наряды Мари, когда приехали вещи Мэри. Я достала самое мягкое и красивое белое платье, изящные белые туфельки, шелковые чулки, которые я так любила, голубой шелковый поясок и маленький золотой медальон на цепочке – подарок от мамы, который тетя Джейн не разрешала носить. Я нарядилась. Ах, как я нарядилась! Я бросила гадкие тяжелые башмаки и черные хлопчатобумажные чулки в угол, а за ними – и синее платье из бумазеи (правда Мэри сразу же повесила его в шкаф); но мне так понравилось это.

Как приятно было натянуть вещи Мари на разгоряченное и усталое тело Мэри! Я пела и танцевала по комнате в легких туфельках! Потом Сьюзи позвонила в обеденный колокольчик, и я спустилась в столовую.

Я почувствовала себя настоящей юной леди. Сьюзи уставилась на меня и сказала: «Боже, ну и нарядились мы сегодня!» Но я не обращала внимания на нее.

После обеда я вышла в коридор, пела, бегала по лестнице вверх и вниз, перепрыгивая через ступеньки, хотя и было жарко.

Потом я отправилась в гостиную и сыграла на пианино все веселые песни, которые знала, все те глупые детские песенки, которые Мари пела Лестеру. Я пыталась вообразить, что я в Бостоне, пою Лестеру, а мама сидит в соседней комнате.

А потом я остановилась и развернулась на табуретке, увидела табличку с гроба, и восковой крест, и венок из волос.

В комнате было тихо, как в склепе. Я поняла, что вовсе не в Бостоне, а в Андерсонвилле, где нет ни маленького Лестера, ни мамы. И никакие мягкие белые платья и шелковые чулки всего мира не сделали бы меня Мари. Я была просто Мэри и должна была оставаться ею еще целых три месяца.

И тогда я заплакала и делала это с такой же страстью, как недавно пела. Я лежала на полу, положив голову на руки, когда вдруг услышала отца:

– Мэри, Мэри, что такое?

Я вскочила и выпрямилась, как и положено, когда с тобой разговаривает отец. Я не могла скрыть слез, ведь он их уже видел, но очень постаралась успокоиться. Когда прошел первый испуг, я попыталась понять, сколько он здесь находится, слышал ли он мое пение или только плач.

– Да, сэр. – Я очень старалась, но голос все равно дрожал.

– Что это значит, Мэри? Почему ты плачешь?

Я покачала головой, потому что не хотела говорить, поэтому просто промямлила какое-то извинение за то, что его побеспокоила, и направилась к двери, показывая, что если он пропустит меня, то я сразу же уйду и перестану мешать. Но он не отошел ни на шаг, а задавал новые вопросы, один за другим.

– Ты больна?

Я покачала головой.

– Ты поранилась?

Я снова покачала головой.

– Дело не… в твоей матери? Ты не получала от нее плохих новостей?

И тут я выпалила не подумав:

– Нет! Но я бы только обрадовалась, потому что тогда смогла бы уехать к ней!

Произнеся последнее слово, я поняла, как ужасно это прозвучало, и зажала рот рукой. Когда слова сказаны, то уже поздно. Так что я просто ждала, пока он разразится праведным негодованием – а что еще он мог сделать?

Но вместо этого он очень тихо и мягко сказал:

– Тебе здесь так плохо, Мэри?

Я посмотрела на него. Он вовсе не сердился, глаза у него были не злые, ему явно было грустно. И я, не успев опомниться, снова расплакалась, а отец, обняв меня… (Он меня обнял! Представляете?) повел к дивану.

Я плакала, положив голову на диван, а на льняном чехле осталось большое пятно от слез. Я гадала, высохнет ли оно, прежде чем тетя Джейн увидит его, или оно изменит цвет, или промочит красный плюш под чехлом, или случится еще что-то ужасное. А потом я вдруг поняла, что рассказываю все отцу про Мэри и Мари, как если бы он был мамой или кем-то, кого я любила – вернее, кого любила и не боялась, ведь я люблю отца. Конечно, люблю!

Я рассказала ему все (начав, я не могла остановиться) – о том, как трудно быть Мэри, как сегодня я пыталась хоть ненадолго побыть Мари, чтобы отдохнуть.

Тут он прервал меня и спросил, не поэтому ли я выгляжу сегодня совсем по-другому, как в самом начале. Я ответила, что да, это вещи Мари, которые Мэри нельзя носить. А когда он строго спросил «Почему?», я ответила, что тетя Джейн не разрешает, что Мэри должна носить коричневое саржевое платье и прочные и добротные ботинки из телячьей кожи.

Я извинилась за то, что играла на пианино и шумела; он спросил, не виновата ли и в этом Мари, и я ответила, что да, конечно, ведь тетя Джейн не любит, когда Мэри играет, если только это не гимны или похоронные марши, а Мэри их не знает. Он странно хмыкнул и сказал: «Боже мой, боже мой» – и велел продолжать, что я и сделала.

Я рассказала ему, как боюсь, что все получится, как у доктора Джекила и мистера Хайда. (Я забыла вам рассказать, что прочитала эту книгу – она нашлась в отцовской библиотеке.) Что одна моя часть будет плохой, а вторая – хорошей, если я не стану следить за собой.

Я рассказала ему, как Мари хочется сминать ковры, сдвигать стулья из их лунок в ковре, раскидывать где попало книги и всякое такое. И вот сегодня я решила, что мне необходимо отдохнуть от душных платьев и тяжелых башмаков Мэри.

И я рассказала ему, как мне тоскливо без родственной души рядом, о Чарли Смите, Поле Мэйхью и мистере Клоде Ливингстоне, о том, что тетя Джейн не разрешила мне дружить с ними, хотя я уже стою там, где «ручей встречается с рекой».

Отец еще раз хмыкнул, резко встал и подошел к окну. Я сначала решила, что он сердится, но это было не так. Вернувшись, он повел себя еще любезнее. Кажется, ему было очень интересно все, что я рассказывала. Я вовремя остановилась, не сказав, что очень хочу вернуться в Бостон, но, возможно, он и так это понял.

Отец был очень мил и добр и сказал, что музыка ему совершенно не мешает. Он несколько раз приходил слушать ее. Мне даже показалось, что он имел в виду, что приходил для этого специально, но, конечно, это было не так. Наверное, он так сказал, чтобы я не боялась его беспокоить.

Может быть, он собирался сказать что-то еще, но мне пришлось сбежать, потому что я услышала голос тети Джейн. Она как раз прощалась с леди, которая подвезла ее домой. Мне срочно нужно было повесить Мари в шкаф и вытащить Мэри из угла.

К ужину я снова надела бумазейное платье и громоздкие башмаки, умылась холодной водой, чтобы убрать следы слез. Я не хотела, чтобы тетя Джейн что-то заметила и начала задавать вопросы. Она и не заметила или, во всяком случае, ничего не спросила.

Отец тоже ничего не сказал, но вел себя странно. Тетя Джейн пыталась рассказать ему что-то о миссионерском собрании, язычниках, свирепствовавшем где-то голоде. Сначала он ничего не ответил; потом сказал, что это очень интересно и он очень этому рад. Тетя Джейн возмутилась и обвинила его в том, что он еще более рассеян, чем обычно, хотя куда уж больше.

Но даже это не задело отца. Он просто сказал: «Да-да, вполне вероятно», – хмурясь, продолжал помешивать кофе даже после того, как допил его.

Я не знала, заговорит ли он со мной после ужина, позовет ли в библиотеку. Я очень на это надеялась, ведь еще так много хотела сказать ему. Но он этого не сделал и не сказал ни слова. Продолжая хмуриться, он встал из-за стола и ушел, но не в обсерваторию, как обычно, а просто закрыл за собой дверь библиотеки.

Он сидел там, когда в восемь часов раздался телефонный звонок. И что вы думаете? Он забыл, что собирается выступать перед Астрономическим клубом колледжа! Забыл про свои древние звезды. Не представляю почему. На минуту я вообразила, что это из-за меня и моего рассказа. Конечно, я сразу поняла, что это невозможно. Он никогда не забудет про звезды из-за меня! Возможно, он просто читал о каких-то других звездах, или перепутал время, или что-то в этом роде. (Отец вечно что-то забывает.)

Но, так или иначе, когда тетя Джейн позвала его, он схватил шляпу и убежал, не сказав ни слова ни мне, хотя я стояла рядом, ни тете Джейн, которая шла за ним по пятам и выговаривала, каким невозможно рассеянным он становится.

* * *

Неделю спустя

Отец был ужасно странным эту неделю. Я его вообще не понимаю. Иногда мне кажется, что он был рад моему рассказу в тот день, когда я нарядилась в вещи Мари, а иногда – что он жалеет о нем.

На следующее утро он спустился к завтраку со странным выражением лица, трижды поздоровался со мной, хмурился, но не сердился, а был озадачен, что ли.

После завтрака он не пошел в обсерваторию или, на худой конец, в библиотеку, а бродил по столовой. Когда тетя Джейн вышла в кухню, чтобы отдать распоряжения Сьюзи, отец внезапно выпалил:

– Мэри, чем займемся сегодня? – И сказал это таким тоном, как будто мы каждый день что-нибудь делаем вместе.

– З-займемся? – Думаю, мое заикание показало, насколько я удивлена.

– Да-да, чем займемся? – Он нетерпеливо нахмурился. – Что будем делать?

– Ну… папа, я не знаю.

– Конечно знаешь! Ты же знаешь, чего хочешь?

Я покачала головой, потому что была так поражена, что даже думать не могла. А когда ты не можешь думать, тебе, конечно, нечего сказать.

– Чушь, Мэри, – снова нахмурился отец. – Конечно, ты знаешь, чем хочешь заняться. Чем ты обычно занимаешься со своими друзьями – с Кэрри, Чарли и остальными?

Я просто молча стояла и смотрела на него; через минуту он воскликнул:

– Ну? Я жду!

– Ну… мы… мы гуляем… и разговариваем… и играем, – начала я, но он тут же прервал меня.

– Хорошо! Очень хорошо, тогда мы пойдем гулять. Я, конечно, не Кэрри или Чарли, но верю, что могу ходить и разговаривать. Возможно, даже играть. Кто знает? Пойдем, надевай шляпку.

Я взяла шляпку, и мы пошли гулять.

Какая это была странная прогулка! Я знаю, он старался и хотел сделать ее приятной. Очень старался. Но отец шел так быстро, что я едва за ним поспевала; замечая это, он замедлялся и выглядел ужасно обеспокоенным – пока не забывался и снова не убегал вперед.

Мы поднялись на холм, там было ужасно красиво. Сначала он ничего не говорил, а затем внезапно начал рассказывать обо всем подряд. Кажется, ему просто пришла в голову мысль, что нам нужно вести диалог.

Он спросил, тепло ли я одета (это в августе!), хорошо ли позавтракала, сколько мне лет, нравится ли мне учеба – видите, он на самом деле мало задумывался о том, что говорит. Отцу ведь известно, что школа давным-давно закончилась, ведь он сам меня учил.

Нас окружали цветы и птицы, и было так красиво. Но про это он ни слова не сказал. Он говорил – потому что ему нужно было что-то говорить. Я это понимала, мне было одновременно очень смешно и хотелось плакать. Странно, да?

Через некоторое время он перестал разговаривать и просто шел дальше, затем мы вернулись домой.

Конечно, это была не очень веселая прогулка. Думаю, отцу она тоже не очень понравилась. После возвращения он выглядел усталым и обескураженным и на этой неделе больше не звал меня на прогулку.

Но он попросил меня о другом. На следующий день он попросил меня сыграть ему. Да, сам попросил! Отец пришел в гостиную, сел на один из стульев и слушал, как я играю три пьесы. Конечно, я играла негромко, не очень быстро и была очень напугана.

Боюсь, что я не очень хорошо сыграла. Но он был вежлив и сказал: «Спасибо, Мэри», – а затем добавил: «Это было очень мило». После он встал, снова поблагодарил и ушел в библиотеку, все его действия были очень вежливые, но как будто формальные, словно он находился в малознакомой компании.

На следующий вечер он повел меня в обсерваторию смотреть на звезды. Это было чудесно! Честно говоря, я прекрасно провела время, кажется, отец тоже. Он не был чопорным или излишне вежливым. О, я не говорю, что он вдруг стал невежливым или грубым – просто не вел себя так, словно я была гостем. И он был так счастлив возиться со своими звездами и телескопом, так рад показать их мне – я получила удовольствие и сказала ему об этом; а он выглядел по-настоящему довольным. Но тетя Джейн пришла за мной раньше, чем мне этого хотелось, и пришлось идти спать.

На следующее утро я думала, что он изменится, раз уж мы так чудесно провели время накануне, но этого не случилось. Он просто сказал: «Доброе утро, Мэри», – уткнулся в газету и читал ее на протяжении всего завтрака, не сказав мне больше ни слова. Затем отец ушел в библиотеку, и я не видела его весь день, за исключением обеда и ужина, но и тогда он не разговаривал со мной.

После ужина он снова повел меня смотреть на звезды, стал милым и дружелюбным. Он совсем не был похож на человека, который стал отцом лишь только по решению суда. Но следующий день!..

Так продолжалось всю неделю, и это казалось очень странным. То он был таким славным и общительным, каким только можно пожелать, то вдруг отрешенно смотрел на меня, словно и не замечал вовсе, заставляя гадать, в чем дело, чем я ему не угодила или рассердила его. Порой он кажется радостным и счастливым, а потом таким печальным и грустным!

Я совсем не могу понять своего отца.

* * *

Еще неделю спустя

Я так взволнована, что не знаю, что делать. Произошло чудо! Я сама еще не могу в него поверить. Но это так. Мой чемодан упакован, и завтра я отправлюсь домой. Завтра!

Вот как это произошло.

Мама написала тете Джейн и спросила, можно ли мне вернуться домой к началу учебного года в сентябре. Она отметила, что осознает, что не имеет права на такую просьбу, и, разумеется, они вправе отказать в возвращении меня до оговоренного срока. Однако она просит ради меня, из-за пользы, которую я получу, если начну учебный год одновременно со всеми.

Конечно, я не знала, что мама собиралась такое написать. Но ей было известно о том, что случилось в школе, что я перестала ее посещать, и вообще обо всем. Я всегда рассказывала маме обо всех событиях. Конечно, я не писала «каждые несколько минут», как она меня просила. (Впрочем, это была шутка.) Но я писала каждые несколько дней.

Когда пришло письмо, я сама отнесла его тете Джейн, мне ужасно хотелось узнать, что в нем написано, потому что узнала почерк. Но тетя Джейн ничего мне не сказала. Она вскрыла конверт, прочитала письмо, слегка покраснела и пробормотала: «Хм! Вот это идея!» – и положила его в карман.

Мари хотела устроить сцену и потребовать сообщить, что было в мамином письме; но Мэри ограничилась тем, что приняла надменный и презрительный вид и вышла из комнаты, не удостоив тетю Джейн расспросами.

Позже тетя Джейн вслух прочитала письмо отцу. Вот так я и узнала о его содержании. Сначала она хотела просто передать письмо, чтобы он прочел его сам, но, протянувшись за ним, он различил почерк, покраснел и резко отдернул руку.

– Миссис Андерсон написала тебе? – спросил он. И когда тетя Джейн кивнула, отец откинулся на спинку кресла и сказал, слегка махнув рукой:

– Я никогда не читаю чужих писем.

– Что за чушь, Чарльз, не глупи. – И тетя все равно прочитала его вслух, бросив на меня беспокойный взгляд.

Пока она читала, отец не отрывал глаз от печеных бобов на своей тарелке. Я наблюдала за ним. По поведению тети Джейн я понимала, что отец должен принять какое-то решение. Когда я узнала в чем дело, то чуть с ума не сошла. Мне так хотелось поехать! Поэтому я следила за отцовским выражением лица, гадая, отпустит ли он меня. Слушая письмо, он изменился в лице, и я не знала, о чем он думает.

Тетя Джейн дочитала и сложила письмо. Я видела, что она ждет реакции отца, но он молча ел бобы.

Тогда тетя Джейн прочистила горло и заговорила:

– Чарльз, конечно, ты не отпустишь ее, но я должна была прочитать письмо. Я отвечу миссис Андерсон сегодня вечером.

Отец поднял глаза.

– Да, – тихо сказал он, – напиши ей, пожалуйста, что Мэри приедет.

– Чарльз! – воскликнула тетя Джейн.

А я вскочила и чуть не обняла отца (как бы я хотела, чтобы он был из тех отцов, которых можно обнимать).

– Чарльз! – снова сказала тетя Джейн. – Разумеется, ты не собираешься потакать ребенку и ее матери!

– Я никому не потакаю, Джейн, – снова очень тихо сказал отец, – я руководствуюсь собственными желаниями в этом вопросе. Я хотел бы, чтобы она уехала.

Я чуть не зарыдала. Почему-то мне было больно слышать, как он открыто говорит, что не хочет меня видеть. Понимаете, мне начало казаться, что он не против моего нахождения здесь. Последние две недели отец стал совсем другим. Но об этом позже. Пока я рассказываю о том, что произошло за столом. Мне были неприятны его слова. Ком подступил к горлу.

Тетя Джейн заговорила чопорно и с достоинством:

– Хорошо, если ты так считаешь нужным. Я вполне понимаю, почему ты хочешь, чтобы она уехала, – ради собственного покоя. Но я полагаю, что с учетом обстоятельств ты мог бы смириться с шумом и…

– Джейн! – вдруг загремел он так, что тетя Джейн чуть не подпрыгнула. И я, кажется, тоже. Отец вскочил на ноги. – Джейн, давай закроем этот вопрос раз и навсегда. Я отпускаю ребенка не ради своего покоя, а только ради нее самой. Что касается меня… Если бы речь шла только о моих собственных желаниях, я бы… оставил ее здесь навсегда.

С этими словами он вылетел из комнаты, оставив нас с тетей Джейн смотреть ему вслед.

Где-то через минуту я осознала его слова: отец хотел бы оставить меня здесь навсегда. Я точно слышала это, хотя он произнес последнее слово очень тихо и неразборчиво. Я была уверена, что он сказал именно это, и внезапно поняла, что это значит. Я побежала за ним, и если бы нашла его, то обняла бы. Но этого не случилось. Кажется, он ушел из дома: его не было даже в обсерватории, я проверила.

Его не было весь день, хотя я ждала. А когда он вернулся, то я просто не осмелилась его обнять. Отец принял очень суровый вид, словно говорящий «я-совсем-о-тебе-не-думаю», вышел к ужину, а после ушел в библиотеку, ничего не сказав. При виде выражения его лица я расплакалась. Не знаю почему.

На следующий день он больше походил на того отца, который был до нашего разговора в гостиной. Он ведь изменился за эти недели, правда изменился, много разговаривал со мной и пытался понять, что мне интересно. Честно говоря, я думаю, что он хотел компенсировать отсутствие Кэрри Хейвуд, Стеллы Мэйхью, Чарли Смита и мистера Ливингстона в моей жизни. Думаю, именно поэтому он взял меня с собой тогда на прогулку в лес, поэтому водил в обсерваторию смотреть на звезды. Дважды он просил меня поиграть ему, а однажды спросил, не готова ли Мэри снова нарядиться в одежду Мари. Но, конечно, он пошутил, потому что тетя Джейн была дома. Кроме того, я замечала веселую искорку в его глазах, которую уже видела пару раз. Она мне так нравится!

Но ее не стало с тех пор, как тете Джейн пришло письмо от мамы. Честно говоря, если бы это не казалось совершенно абсурдным, я бы предположила, что он жалеет о моем отъезде. Но, конечно, это невозможно. Да, он сказал, что хотел бы оставить меня навсегда. Но я не думаю, что он правда думал так, потому что с тех пор ничего подобного не говорил и не показывал. Думаю, он сказал это, только чтобы заставить тетю Джейн замолчать и прекратить с ним спорить.

В любом случае я уезжаю завтра. Я так взволнована, что не могу дышать.