Да, я здесь. Уже неделю. И только сейчас появилась минутка, чтобы написать хотя бы словечко. Я была невероятно занята. И мама тоже. С тех пор как мы приехали, произошло столько событий. Но я постараюсь начать с самого начала и рассказать обо всем.
Мы приехали в Бостон в четыре часа дня в понедельник, и нас встретил дедушка Десмонд. Он чудесный: высокий, держится с достоинством, у него седеющие волосы и веселые глаза, почти как у мамы, только он носит очки.
На вокзале дедушка поцеловал меня и маму, сказал, что рад нас видеть, и повел туда, где ожидал нас Питер с автомобилем. (Питер водит дедушкин автомобиль, и он тоже очень милый.)
Мама много смеялась, они с дедушкой очень быстро и оживленно разговаривали всю дорогу. Но в прихожей она расплакалась, дедушка похлопал ее по плечу и сказал: «Ну что ты», – а потом добавил, что очень рад, что его девочка вернулась и что теперь они будут жить счастливо и позабудут прошлое. Мама сказала: «Да, да, конечно», что она все это знает и очень рада приехать и все будет как раньше. А потом она вдруг посмотрела на меня и снова начала плакать, потому что, конечно, как раньше уже не будет. Она обхватила меня обеими руками и заплакала еще сильнее.
Дедушка обнял нас обеих, похлопал ее по плечу и сказал: «Ну что ты», – снял очки и принялся протирать стекла. Но не прошло и минуты, как мама снова начала смеяться и говорить «Чепуха!» и «Отличная идея!» и что она нашла прекрасный способ познакомить маленькую Мари с новым домом! Потом мама отвела меня в самую миленькую и маленькую комнатку, которую я видела в своей жизни, – она находится рядом с ее спальней – и оставила там мои вещи.
Потом мы обошли весь дом. Он просто прелесть – совсем не такой, как отцовский в Андерсонвилле.
Конечно, у отца замечательный дом, он большой и красивый и все такое, но он другой. Для отца дом – просто место, где можно поесть и поспать или переждать дождь.
А в этом доме хочется жить все время. Здесь сквозь занавески пробиваются солнечные лучи, повсюду цветы в горшках и журналы, на уютных диванчиках с подушками лежат раскрытые книги, словно их только что читали и просто отложили в сторону. (В доме отца книга может либо стоять в книжном шкафу, либо находиться прямо у вас в руках.)
Вторая дедушкина дочь, мамина сестра Хэтти, живет здесь же и занимается хозяйством. У нее есть маленький сын по имени Лестер, ему шесть лет; а ее муж умер. Когда мы приехали, они были в отъезде, на так называемом уик-энде, и вернулись в понедельник вечером, почти сразу после нас. Они тоже очень милые.
У дома есть фасад и задняя стенка, а вместо боковых стен справа и слева к нему плотно примыкают другие дома. И двора нет, кроме маленького, замощенного кирпичом пространства сзади, где сушат одежду и хранят бочки с золой, и еще есть маленькая лужайка рядом с крыльцом, но там даже кошка вытянуться не смогла бы. Но внутри очень мило. А то, что внутри дома, так же важно, как то, что внутри человека. Я имею в виду сердце – оно может быть хорошим и добрым, а может быть гадким.
Здесь очень поздно ужинают, и я уже дважды была в театре. Мама говорит, что на следующей неделе мне придется пойти в школу, а пока я просто хорошо провожу время. И мама тоже. Честно говоря, в последнее время у мамы все дни заняты, и она ни минуты не сидит на месте.
Если к ней не приезжают старые друзья, то она велит Питеру катать нас по Бостону. Мы увидели монумент на холме Банкер-Хилл, посещали музеи, кино и даже ходили на пьесу.
Но на спектакле мы не задержались. Все начиналось хорошо, но очень скоро мужчина и женщина на сцене начали ссориться. Они были женаты (не на самом деле, а по сюжету пьесы), и мне кажется, они тоже не сошлись характерами. Так или иначе, когда они начали очень много спорить, маме стало неуютно, и скоро она засобиралась. Как только занавес опустился после первого акта, она сказала, что замерзла и нам пора домой.
Как будто я не поняла, почему мы на самом деле ушли! Интересно, взрослые правда думают, что могут нас обмануть? Но даже если бы я не поняла этого тогда, то узнала бы попозже, потому что вечером я слышала разговор мамы и тети Хэтти в библиотеке.
Нет, я не подслушивала. Я слышала. А это совсем другое дело. Подслушиваешь ты специально, и это подло. А слышишь ты случайно, и в этом тебя нельзя винить. Иногда тебе везет, иногда нет – в зависимости от того, что ты слышишь!
Так вот, я сидела на подоконнике в библиотеке и читала, когда вошли мама и тетя Хэтти; и мама сказала:
– Конечно, я ушла! Неужели ты думаешь, что я позволила бы ребенку продолжить смотреть эту пьесу, когда поняла, о чем она? Как будто за свою короткую жизнь дитя не насмотрелась на эти жуткие вещи! Хэтти, я так хочу, чтобы она смеялась, пела и ощущала радость жизни каждую минуту, что проводит со мной. Я так хорошо знаю, что у нее в прошлом и что ее ждет в той темнице, ты ведь знаешь, что через шесть месяцев она вернется…
Я знаю, что в этот момент мама заметила меня, поэтому сразу же замолчала, а через мгновение начала очень быстро говорить о чем-то другом. Почти сразу они снова вышли в коридор.
Милая мама! Благослови ее Господь! Разве она не прелесть? Она хочет, чтобы я как можно лучше проводила время сейчас, потому что следующие шесть месяцев мне придется прожить с отцом. Понимаете, она знает, что такое жить с отцом, даже лучше, чем я.
Ну, думаю, ее это пугает не больше, чем меня саму. Тем не менее там живут мои девочки, а я до смерти хочу увидеть их снова. Мне не придется часто проводить время дома, только по вечерам и во время еды, конечно. Отец всегда очень занят своими звездами и кометами. Кроме того, это всего на шесть месяцев, а потом я смогу вернуться в Бостон. Я могу думать все время о нем.
Но теперь я знаю, почему на этой неделе я так прекрасно провожу время и почему мама каждую мою минуту наполняет весельем и приятными моментами. Почему, даже когда мы дома, она всегда разыскивает маленького Лестера и зовет его поиграть с нами.
Но, конечно, на следующей неделе мне придется идти в школу, и тогда уже не будет так весело. Что ж, думаю, на сегодня это все.
Около месяца спустя
Я не стала делать главу из этого текста, тогда она вышла бы слишком короткой. Честно говоря, не знаю, что можно еще добавить. Ничего особенного не произошло.
Теперь я хожу в школу, и у меня не так много времени на развлечения. Школа довольно хорошая, и там есть две или три девочки, такие же милые, как в Андерсонвилле. Но не совсем. Мама все такая же веселая, и мы прекрасно проводим время. И со своими друзьями она тоже веселится. Кажется, когда я прихожу домой, здесь всегда кто-нибудь есть, часто устраиваются чаепития, вечеринки и ужины.
Есть и джентльмены. Я полагаю, что один из них станет маминым возлюбленным, но я еще не знаю кто. Мне с ними ужасно интересно. И конечно, это совершенно естественно.
Разве вам не был бы интересен человек, который станет вашим новым отцом? Уверена, что был бы! Любой бы заинтересовался. У большинства людей бывает только один отец, и им приходится принимать его таким, какой он есть. Все зависит от случая. Достанется вам ворчливый или приятный отец, невзрачный или красивый и величественный, домашний, которого можно обнимать и целовать, или такой, как у меня, которого ни в коем случае нельзя трогать. Я про того отца, который был у меня. Но так говорить неправильно, потому что, конечно, он по-прежнему мой отец, только… Ну, он больше не мамин муж, так что, полагаю, он мой отец только по решению суда, как и я – его дочь.
Как бы то ни было, он отец, с которым я выросла, и, конечно, я привыкла к нему. И совсем другое дело – думать о том, что на тебя свалится новый отец, совсем другой, и, конечно, мне это интересно. От отца зависит очень многое. Только подумайте, как бы все изменилось дома, если бы мой отец был другим! Из-за отца мне приходилось очень внимательно следить за тем, что я делаю и чего не делаю.
И вот теперь, когда я вижу, как все эти милые молодые джентльмены (хотя они не все молодые; некоторые из них довольно старые) приходят в дом и разговаривают с мамой, перевешиваются через спинку ее кресла, подают ей чай и маленькие пирожные, я не могу не задаваться вопросом, кто из них станет ее возлюбленным и моим новым отцом?.. Если вообще станет. И еще интересно, что мне придется делать с новым отцом, когда – если – он появится.
Их довольно много, и все они разные. Из них получились бы очень разные отцы, и, кажется, некоторые из них мне не понравились бы. Но, в конце концов, это маме решать. Именно она должна быть довольна. Было бы очень неприятно снова менять мужа. Хотя, конечно, она смогла бы так сделать.
Как я уже сказала, они все разные. Только двое немного похожи друг на друга, но и они неодинаковые, потому что один – адвокат, а другой работает в банке. Но они оба ходят с тростью, носят шелковые цилиндры, расчесывают волосы на пробор и смотрят на людей через большие круглые очки в темной оправе; мужчины выглядели бы невзрачно, если бы не были такими модными. Но мне не кажется, что маме нравится адвокат или банковский служащий, и я этому рада. Я бы не хотела видеть такие очки каждый день, пусть они и модные. Мне больше нравятся такие, как у отца.
Еще есть человек, который пишет картины. Он высокий и стройный, носит странные галстуки и длинные волосы. Он всегда стоит в стороне, наклоняет голову набок и то и дело с придыханием восклицает «О!» и «Ах!». Он говорит, что у мамы прекрасный цвет лица. Я сама слышала. Мне это тоже не очень понравилось. Как будто она румянится, как некоторые другие дамы! Тем не менее он не так уж плох. Хотя, наверное, его краски и картины так же утомительны в семейной жизни, как отцовские звезды, ведь мы говорим сейчас о муже, который каждый божий день находится рядом с тобой и разговаривает.
Вы же знаете, о таких вещах важно думать, когда речь идет о выборе нового отца, то есть нового мужа. (Я все время забываю, что выбираю не я, а мама.)
Что ж, давайте дальше. Еще имеется скрипач. Нельзя про него забывать. Но его и невозможно забыть. Он невероятно красив, у него темные глаза и безупречные белые зубы. И он так играет… Я без ума от его игры. Жаль только, что Кэрри Хейвуд не может его услышать: она считает, что ее брат умеет играть. Он гастролирующий скрипач; и однажды он приехал домой в Андерсонвилль. И я слышала его игру. Но он совсем не похож на скрипача, скорее на бакалейщика или мясника, только со скрипкой. Глазки у него маленькие и голубые, а волосы рыжие и очень короткие. Вот бы ей послушать, как играет наш скрипач.
И есть еще один мужчина, который приходит на вечеринки и чаепития. Конечно, есть и другие, их много, женатых мужчин с супругами и неженатых с сестрами и без. Но я имею в виду конкретного человека. Его зовут Харлоу. Это невысокий мужчина с каштановой остроконечной бородкой и большими добрыми карими глазами. Он ужасно красив. Не знаю, чем он занимается, но он женат. Это я точно знаю. Но он никогда не берет с собой жену; мама всегда спрашивает о ней, четко и ясно, она при этом улыбается, а ее голос звенит, как маленькие серебряные колокольчики. Но он все равно никогда не приводит жену.
Он никогда никуда ее не водит. Я слышала, как тетя Хэтти говорила об этом маме, когда он приехал в первый раз. Она сказала, что они очень несчастны вместе и что, скорее всего, скоро разведутся. Но мама и в следующий раз спросила его про жену. И делает так каждый раз.
Думаю, теперь я знаю, почему она так поступает. Я узнала об этом и была просто в восторге. Это так интересно! Понимаете, когда-то они были влюблены друг в друга. Мама и этот мистер Харлоу. Потом что-то случилось, и они поссорились. Это было незадолго до приезда отца.
Конечно, мама мне об этом не рассказывала, как и тетя Хэтти. Виноваты две дамы. Однажды за чаем я услышала их разговор. Я стояла прямо за ними и не могла уйти, поэтому вынуждена была слушать. Они смотрели на маму через всю комнату. Мистер Харлоу говорил с ней, наклонившись вперед, и вид у него был такой, словно в комнате не было больше ни души, кроме них двоих. Но мама… мама просто слушала, из вежливости. Это было видно любому. И при первой же возможности она отвернулась и заговорила с дамой, которая стояла неподалеку. И больше она ни разу не взглянула в сторону мистера Харлоу.
Дамы, сидевшие передо мной, рассмеялись, а одна из них сказала, слегка кивнув:
– Думаю, Мэдж Десмонд Андерсон и сама может о себе позаботиться.
Затем они встали и ушли, не заметив меня. И вдруг мне стало из-за этого обидно, я хотела, чтобы они увидели, что мне известно, что мама может о себе позаботиться, и я горжусь этим. Если бы они обернулись, я бы так и сказала. Но они не сделали этого.
Я не хотела бы, чтобы мистер Харлоу стал моим отцом. Я знаю, что плохо так думать. Но, конечно, это совершенно невозможно, даже если они с мамой когда-то были влюблены друг в друга. Теперь у него есть жена, и, даже если он разведется, мама вряд ли его выберет.
Но, конечно, неизвестно, кто ей понравится. Как я уже писала, я не знаю этого. В любом случае еще слишком рано говорить об этом. Подозреваю, что торопиться со вступлением в новый брак, если ты осталась без мужа после развода, ничуть не правильнее, чем если муж умер. Однажды я спросила Питера, как скоро люди женятся после развода, но он, похоже, не знал. В общем, все, что он сказал, это: «Э… да, мисс… нет, мисс, то есть я не знаю, мисс».
Питер ужасно смешной и милый. Он мне нравится, хотя я плохо его знаю. Он очень симпатичный, хотя и старый. Ему почти тридцать. Он мне сам сказал, когда я спросила. Он отвозит меня в школу и обратно каждый день, так что я вижу его довольно часто. И вообще он единственный, кому я могу задавать вопросы. Здесь нет никого, похожего на няню Сару.
Ольга, кухарка, говорит так смешно, что я не могу понять ни слова. Кроме того, только два раза я спускалась на кухню, когда тетя Хэтти посылала, и в последний раз она сказала, чтобы я больше не ходила туда. Она не сказала почему. Тетя Хэтти никогда не говорит, почему нельзя делать то-то и то-то. Она просто говорит: «Не надо».
Иногда мне кажется, что вся моя жизнь состоит из одних «не надо».
Если бы взрослые хоть иногда говорили нам, что делать надо, вряд ли у нас было бы столько времени на то, чего делать не надо. (Звучит смешно, но, думаю, вы понимаете.)
Так, о чем я говорила? Ах да, точно. О том, что нужно задавать вопросы. Как я уже сказала, здесь нет никого похожего на няню Сару. Я не могу понять Ольгу и почти не могу понять горничную Терезу.
Тетя Хэтти очень милая, но я не могу задавать ей вопросы. Она не из тех, кто ответит. Кроме того, рядом с ней всегда крутится Лестер, а при детях нельзя обсуждать семейные дела.
Конечно, есть еще мама и дедушка Десмонд. Но такие вопросы, как, например, «Когда маме можно будет завести возлюбленного?», я им, конечно, задать не могу. Так что мне некого спросить, кроме Питера. Он, конечно, очень хороший и милый, но, похоже, не знает ничего из того, что я хочу знать. Так что от него не слишком много толка.
В любом случае, я не уверена, что мама захочет снова выйти замуж. Судя по ее словам, она не очень высокого мнения о браке. Однажды я слышала, как она сказала тете Хэтти, что это только красивая легенда о том, что браки заключаются на небесах, но на самом деле они заключаются на земле. А на другой день она сказала, что проблема брака в том, что мужья и жены не умеют шутить и вместе отдыхать. И много раз она говорила тете Хэтти всякие мелочи, которые показывали, как она была несчастна в браке.
Но вчера вечером произошло кое-что забавное. Мы все сидели в библиотеке и читали после ужина, дедушка поднял взгляд от своей газеты и сказал что-то о женщине, которую приговорили к повешению, что множество мужчин писали протестные письма о том, что женщин вешать нельзя, а от дам пришло всего одно или два письма. И дедушка сказал, что это только доказывает, насколько женщинам чужд нормальный порядок вещей, в отличие от мужчин. Он собирался сказать что-то еще, но тетя Хэтти обиделась и, вскинув подбородок, возмущенно сказала:
– «Нормальный порядок вещей», подумать только. Очень красиво звучит. Несомненно, найдется немало мужчин, которые будут потрясены до глубины души от идеи, что женщину могут повесить. Но те же самые мужчины потом пойдут домой и сделают жизнь какой-нибудь другой женщины настолько невыносимой, что петля покажется ей спасением!
– Гарриет! – воскликнул дедушка.
– Я серьезно! – решительно заявила тетя Хэтти, – посмотри на бедную Мэдж и ее мерзавца-мужа!
И вот тут-то и произошло самое интересное. Мама взвилась похуже тети Хэтти. Она покраснела, потом побелела, глаза у нее пылали.
– Хэтти, пожалуйста, не говори так о нем в моем присутствии, – сказала она ледяным тоном, – доктор Андерсон вовсе не мерзавец. Он благородный ученый и джентльмен. Несомненно, он хотел быть добрым и внимательным. Он просто не понимал меня. Мы не подходили друг другу. Вот и все.
Она встала и вышла из комнаты.
Ну разве это не смешно? Но мне все равно понравилось. Я люблю, когда мама держится надменно и презрительно. Когда она ушла, тетя Хэтти посмотрела на дедушку, а дедушка – на тетю Хэтти. Дедушка пожал плечами и смешно взмахнул руками, а тетя Хэтти подняла брови и сказала:
– Ну, тебе-то откуда об этом знать.
(Тетя Хэтти явно забыла, что я тоже тут.)
– И это после всех ее рассказов о том, как ей было плохо!
Дедушка ничего не сказал, а только снова смешно пожал плечами. Если подумать, это было довольно странно. Мамино поведение, в смысле.
Месяц спустя
Я здесь уже месяц, и с каждым днем становится только лучше. Мне здесь очень нравится. Я люблю, когда повсюду солнце, ведь шторы всегда подняты, чтобы свет проникал внутрь. Мне нравятся цветы в каждой комнате, маленькое блюдо с узором папоротника на обеденном столе, книги и журналы, лежащие повсюду, словно ждущие, что ты их прочитаешь, малыш Лестер, который постоянно смеется и поет, милые дамы и господа, которые сидят в гостиной, пьют чай с пирожными и музицируют, когда я прихожу домой из школы. Мне нравится, что не приходится оглядываться и прислушиваться, боясь, что я помешаю отцу. А больше всего мне нравится мама с искорками в глазах, которая смеется и чувствует себя счастливой, не плачет и не смотрит неподвижно в пространство, не вздыхает, спрашивая у меня: «Как ты, маленькая?» От этого так и хочется заплакать, потому что ей было больно и у нее было разбито сердце.
Я очень счастлива! И мама счастлива. Я в этом уверена. Кажется, что кто-то постоянно что-то делает для нее. Дамы и господа так рады, что она вернулась. Я знаю, что они рады. Однажды я слышала разговор двух дам, и они так и сказали.
Они называли ее «бедная Мэдж» и «дорогая Мэдж» и говорили, что это ужасно, что ей пришлось пережить такое несчастье и что они должны постараться сделать все возможное, чтобы она об этом забыла.
И похоже, именно это они все и пытаются сделать – заставить ее забыть. Не проходит и дня, чтобы кто-нибудь не прислал цветы, книгу или конфеты, не пригласил ее куда-нибудь, не сводил на прогулку или в театр или просто не нанес визит, так что мама с утра до вечера делает что-нибудь приятное. Она просто обязана все забыть. У нее нет времени на воспоминания. Мне кажется, она уже забывает.
Конечно, она устает и иногда в дождливые дни или в сумерках сидит на диване, не читает и ничего не делает, а лицо у нее почти такое, как в самые неприятные времена. Но это случается редко и длится недолго. Так что она, кажется, правда забывает.
И о воздыхателях. Я нашла это слово в статье где-то неделю назад, оно мне очень нравится и означает потенциального жениха, который хочет жениться. Я постоянно использую это слово (мысленно), когда думаю о тех джентльменах (неженатых), которые приходят сюда. Однажды я забылась и произнесла его вслух при тете Хэтти, но больше не буду. Она воскликнула: «Боже милостивый!» – вскинула руки и посмотрела на дедушку так, как она всегда смотрит, когда я говорю что-то, по ее мнению, совершенно ужасное.
Я держалась твердо и с достоинством и очень вежливо сказала, что не понимаю, почему тетя так себя ведет. Разумеется, все женихи потенциальные, во всяком случае те, что не женаты, и даже некоторые из женатых, например мистер Харлоу, ведь существуют разводы, и…
– Мари! – перебила тетя Хэтти, прежде чем я успела сказать еще хоть слово или объяснила, что нельзя считать, что мама навсегда останется разведенной. Я совершенно уверена, что она не выйдет снова замуж, пока не пройдет достаточно времени, когда будет считаться правильным и благородным взять себе нового мужа.
Но тетя Хэтти даже слушать не стала. Она воздела руки и снова произнесла «Мари!» с ударением на последний слог, что я просто ненавижу. Она сказала, чтобы больше никогда-никогда не слышала от меня таких речей. Я обещала постараться. И вы можете быть уверены, что так и будет. Я не хочу снова переживать подобную сцену!
Но, судя по всему, она рассказала об этом маме. Как бы то ни было, в тот вечер они очень оживленно разговаривали, когда пришли в библиотеку после ужина. Мама сильно покраснела и сказала:
– Кажется, ребенок читает слишком много романов, Хэтти.
А тетя Хэтти ответила:
– Да уж конечно!
Потом она сказала что-то еще, чего я не уловила, только слова «бредни», «романтичный» и «дитевный». (Я не знаю, что означает последнее слово, но я записала его так, как услышала, и собираюсь поискать его в словаре.)
Потом они увидели меня и замолчали. Но на следующее утро я нигде не смогла найти совершенно чудесную книжку «Страшная тайна», которую мне дала Тереза. Когда я спросила маму, не видела ли она ее, та сказала, что вернула книжку Терезе и мне нельзя брать ее снова, что я еще недостаточно взрослая, чтобы читать такие вещи.
Вот опять! Я недостаточно взрослая. Когда же мне позволят занять достойное место в жизни? Только эхо мне ответит.
Что ж, продолжим.
О чем я говорила? Ах да, о воздыхателях. (Тетя Хэтти ведь не слышит меня, когда я пишу.) Так вот, они приходят, как и раньше, только их стало больше: двое толстых, один стройный и один с бахромой волос вокруг лысины. Нет, они, конечно, пока не просят руки и сердца. Они просто приходят с визитами выпить чаю и присылают ей цветы и конфеты. И мама ни одного из них не выделяет. Это понятно любому. Она очень наглядно показывает, что пока не собирается никого выбирать. Но, конечно, мне все равно очень интересно.
В любом случае это будет не мистер Харлоу. Я в этом уверена, даже если он получит развод. (А он уже начал. Я слышала, как тетя Хэтти говорила об этом маме на прошлой неделе.) Но маме он не нравится. Я уверена, что не нравится. Она из-за него ужасно нервничает. Нет, она смеется и разговаривает с ним, и, кажется, смеется с ним даже больше, чем с другими. Она всегда оглядывается по сторонам в поисках другого собеседника, я видела, как она уходила как раз в тот момент, когда он шел к ней через комнату. Я уверена, что она его заметила. Есть и еще одна причина, по которой я думаю, что мама не выберет его в качестве возлюбленного. Я слышала, что она сказала ему однажды.
Она сидела перед камином в библиотеке, и тут вошел он. В библиотеке было довольно много народу, но у камина мама сидела одна и мечтательно смотрела в огонь. Я сидела в кресле, скрытая от них трубой дымохода, и читала. Маму я прекрасно видела в зеркале. Она тоже могла бы увидеть меня, если бы подняла глаза, но она этого не сделала.
Я вообще не собиралась слушать что-то, не предназначенное для моих ушей, и собиралась выйти и поговорить с мамой, когда мистер Харлоу подошел к ней и сел рядом.
– Мечтаете, Мэдж? – тихо и мягко спросил он, жадно всматриваясь проникновенным взглядом в ее прелестное лицо. (Эту фразочку я вычитала на прошлой неделе. Правда, красиво?)
Мама вздрогнула и покраснела.
– Мистер Харлоу! – воскликнула она. (Мама всегда обращается к нему «мистер». Это тоже важно. А он называет ее «Мэдж».) – Как у вас дела?
Затем она быстро оглянулась в поисках того, с кем она могла бы поговорить. Но никого рядом не оказалось.
– Вы ведь иногда вспоминаете о старых временах, Мэдж? – Он наклонился чуть ближе.
– О временах, когда я была ребенком и играла в куклы перед этим самым камином? Ну да, пожалуй, да, – рассмеялась мама. И я заметила, что она слегка отстранилась. – Была у меня кукла с разбитой головой, которая…
– Я имел в виду разбитые сердца, – многозначительным тоном прервал ее мистер Харлоу.
– Разбитые сердца! Какая глупость! Да их и не бывает! – Мама слегка вскинула голову и снова поискала взглядом другого собеседника.
Но по-прежнему никого не было. Все перешли на другую сторону комнаты и разговаривали, не обращая внимания на маму и мистера Харлоу. Все, кроме скрипача. Он смотрел на них и перебирал пальцами цепочку от часов, но не подходил.
Я чувствовала, что мне следует уйти и не слушать, но тогда все бы поняли, что я была там. Поэтому я решила, что лучше оставаться на месте. Они все равно могли бы меня увидеть, если бы просто посмотрели в зеркало. Так что можно считать, что я не подслушивала, поэтому и решила остаться.
Мистер Харлоу заговорил снова, еще проникновеннее. Я видела его взгляд в зеркале.
– Мэдж, так странно, что нам обоим пришлось пережить трагедию, разбитые сердца и жизни, прежде чем мы обрели настоящее счастье. Мы будем счастливы, Мэдж. Я тоже скоро стану свободным, дорогая, и тогда мы…
Но он не закончил. Мама подняла руку и остановила его. Лицо ее стало очень бледным.
– Карл, – начала она тихо и спокойно. (Ого! Я знала, что-то должно было произойти, раз она назвала его по имени.) – Прошу прощения, – продолжила она, – я пыталась показать… Я очень старалась показать все без слов. Но раз уж вы меня вынуждаете, мне придется сказать это вслух. Свободны вы или нет, для меня не имеет значения. Это ничего не изменит в наших отношениях. А теперь пройдемте к остальным – или мне поступить грубо и оставить вас одного?
Она встала, и он тоже поднялся, что-то сказал – я не расслышала, что именно, но что-то грустное и укоризненное, судя по выражению его глаз. Потом они пошли к остальным.
Мне было его жаль. Я не хочу, чтобы он стал моим отцом, но я не могла его не пожалеть. Он выглядел таким печальным и красивым; и у него такие чудесные глаза. (Надеюсь, когда я встречу своего мужа, у него тоже будут красивые глаза!)
Как я уже говорила, я не верю, что мама выберет мистера Харлоу, даже когда придет время. Что касается остальных – не знаю. Насколько я могу судить, она относится к ним одинаково – вежливо и обходительно, но без всякой влюбленности. Однажды я спросила мнение Питера по этому поводу. Но он, похоже, тоже не знает, кого из них она выберет, если вообще выберет.
Питер – единственный, с кем я могу поговорить. Конечно, я не могу спросить маму или тетю Хэтти, которая рассказала ей, что я называю господ воздыхателями. А дедушка… ну, мне бы и в голову не пришло задавать ему такие вопросы. Но Питер меня очень поддерживает. Если бы не он, мне бы совсем не с кем было поговорить о том, что меня волнует.
Как я уже, кажется, говорила, он каждый день отвозит меня в школу и обратно, так что я вижу его довольно часто.
Что касается школы, то там все в порядке, и мне нравится, хотя и не так, как в прошлой. Некоторые девочки… ну, они странные. Я не знаю, что с ними происходит. Некоторые из них замолкают, когда я подхожу, и из-за них я иногда чувствую себя не в своей тарелке.
Может быть, это потому, что я приехала из маленького провинциального Андерсонвилля? Но они знали об этом с самого начала и вели себя совсем не так. Может быть, здесь просто так принято. Если вспомню, спрошу Питера завтра.
Ну, пожалуй, это все, что я могу придумать на этот раз.
Почти четыре месяца спустя
Я ничего не писала целую вечность, знаю. Но ничего особенного не происходит. Все идет примерно так же, как и раньше.
Разве что одно отличие: Питер уехал два месяца назад. Теперь у нас ужасно старый шофер. Седой, в очках и вообще какой-то неприглядный. Его зовут Чарльз. Как только он появился, тетя Хэтти сказала мне, чтобы я никогда не разговаривала с Чарльзом и не приставала к нему с вопросами; что он должен полностью сосредоточиться на вождении.
Она зря беспокоилась. Мне и в голову не придет спрашивать его о том, о чем я говорила с Питером. Он слишком глуп. Мы с Питером стали настоящими друзьями, а потом дедушка вдруг сказал ему, что он уволен. Не знаю почему.
Не думаю, что я стала ближе к разгадке того, кто станет возлюбленным мамы, чем четыре месяца назад. Наверное, еще слишком рано. Однажды Питер сказал, что, по его мнению, вдовы должны ждать по крайней мере год и он полагает, что соломенных вдов[3] это тоже касается. Как я на него разозлилась за эти слова! Я знала, что он имел в виду. Я слышала их в школе (теперь я знаю, почему девочки вели себя так гадко). Одна мне никогда не нравилась, и я подозреваю, что я ей тоже. Так вот, она узнала, что мама развелась. (Знаете, я не стала рассказывать об этом здесь, хотя помнила, как хвастались этим девчонки на Западе.) А она рассказала всем, но тут вышло совсем не как на Западе. В этой школе ни у одной девочки не было в семье развода. И некоторые из них вели себя так, как будто это позор, даже когда я сказала им, что наш развод был вполне респектабельным и благопристойным. Мои слова ничего не изменили, и именно тогда я впервые услышала эти ужасные слова «соломенная вдова». Так что я поняла, что имел в виду Питер, и страшно разозлилась. И я дала ему это понять.
Конечно, я сменила школу. Я знала, что мама захочет этого, когда узнает, поэтому сразу же все ей рассказала. Я думала, она опять будет надменна и великолепна. Но вышло не так. Сначала она так побелела – я испугалась, что она сейчас упадет в обморок, – потом начала плакать, целовать и обнимать меня. А вечером я слышала, как она разговаривала с тетей Хэтти и говорила: «Почему должно страдать невинное дитя?» И еще что-то, чего я не расслышала, потому что у нее дрожал голос.
Мама снова много плачет. Понимаете, ее шесть месяцев подходят к концу, и я должна вернуться к отцу. И я боюсь, что мама расстроена из-за этого. На прошлой неделе она получила письмо от тети Джейн, сестры отца. Я слышала, как она читала его вслух тете Хэтти и дедушке. Это было очень жесткое, холодное и помпезное письмо, в котором говорилось примерно следующее:
Мадам! Доктор Андерсон просит передать, что он надеется, что вы помните о том, что по решению суда его дочь Мэри должна приехать к нему в первый день мая. Если вы соблаговолите сообщить ему час ожидаемого прибытия, он проследит, чтобы ее должным образом встретили на вокзале.
Затем шло ее имя – Эбигейл Джейн Андерсон. (Ее назвали в честь матери, бабушки Андерсон, так же, как отец хотел, чтобы назвали меня. Господи! Я рада, что они этого не сделали. Мэри – это уже плохо, но Эбигейл Джейн…)
Мама прочитала письмо вслух, а потом начала обсуждать его. Говорила о своих чувствах, как ужасно даже думать о том, чтобы отказаться от меня на целых шесть месяцев и отправить свою маленькую звездочку Мари в это место, похожее на темницу, где из живых существ только Эбигейл Джейн. Мама сказала, что ей хочется, чтобы няня Сара вернулась – она хотя бы похожа на живого человека.
– «Проследит, чтобы ее встретили как следует»! – возмущалась мама. – Уж конечно! Если бы он ждал звезду или комету, он бы часами за ней наблюдал. Но речь всего лишь о его дочери, поэтому он пошлет за ней Джона на коляске или свою драгоценную Эбигейл Джейн. Хотя, пожалуй, это будет слишком роскошно. Хэтти, я не могу ее отпустить – не могу, не могу!
Я сидела на диванчике у окна и читала. Не уверена, знала ли она, что я там. Но я все слышала и еще много чего узнала за эту неделю.
Я должна уехать в следующий понедельник, и по мере приближения этого дня маме становится все хуже и хуже. Она так несчастна из-за этого. И конечно, я тоже грущу. Но я стараюсь не показывать этого. Только вчера, когда она плакала, обнимала меня и говорила, как это ужасно, что ее маленькая девочка должна страдать, я сказала ей, чтобы она не беспокоилась обо мне; что я вовсе не страдаю. Мне все нравится. Гораздо интереснее иметь два дома, а не один. Но она только еще больше плакала и всхлипывала: «Бедная моя малышка!» – и все мои слова утешения ничуточки не помогали.
Но я говорила правду. Мне интересно. Я не знаю, как мне будет житься у отца. Конечно, я уверена, что там будет не так весело и мне придется быть Мэри и все такое, но это будет что-то новое, а разнообразие всегда хорошо. А еще ведь есть личная жизнь отца. Может быть, он нашел кого-то. Может быть, он не должен ждать целый год. В любом случае, если бы он нашел возлюбленную, я уверена, что он бы не стал ждать, как мама. Няня Сара говорила, что отец очень нетерпеливый. Вот почему он так быстро женился на маме. И если у него кто-то есть, я узнаю, когда приеду.
Это будет интересно. А еще там будут мои девочки.
На этом я заканчиваю главу. В следующий раз напишу из Андерсонвилля.