На этом няня Сара закончила свой рассказ, снова пожала плечами и огляделась по сторонам. А еще она назвала меня болтушкой – она всегда так делает, когда сама долго говорит.

Мне кажется, что я пересказала вам историю именно так, как няня Сара поведала ее мне, ее словами. Но, конечно, кое-где я могла ошибиться, а кое-что упустить. Но, как бы то ни было, она рассказала гораздо больше, чем я сама знала о том, почему мои родители вообще поженились, и довела мою историю до моего рождения. Я уже писала о том, как они выбирали мне имя и сколько времени у них на это ушло.

Конечно, я не знаю, что происходило с тех пор и до недавнего времени, ведь первые несколько лет я была просто ребенком. Теперь я почти юная леди, «шагнувшая робкими шагами туда, где ручей встречается с рекой»[2]. (Я прочитала это вчера вечером, по-моему, это совершенно прекрасные строки, такие грустные и милые. Мне хочется плакать каждый раз, когда я об этом думаю.) Но даже если я не знаю всего, что произошло с момента моего рождения, то знаю многое, многое видела сама. Но я заставила няню рассказать мне куда больше.

Я знаю, что с тех пор, как себя помню, должна была замирать, как мышь, в минуту, когда отец входил в дом. Я знаю, что даже вообразить бы не могла ту маму, о которой говорила няня, если бы отец временами не уезжал в деловые поездки, и тогда мы с мамой могли резвиться и прекрасно проводить время. Я знаю, что отец говорит, что мама пытается сделать из меня «всего лишь Мари», а мама отвечает, что ему покоя не будет, пока он не превратит меня в «глупую маленькую Мэри», в которой нет ни искорки жизни. Мне иногда кажется, что внутри меня Мэри и Мари сражаются. Не знаю, кто из них победит. Правда, забавно?

Отец стал ректором колледжа, и я не представляю, сколько звезд, комет и прочего он открыл с той ночи, когда родились мы со звездой. Но я знаю, что он очень знаменит, о нем пишут в газетах и журналах, он есть в большой толстой красной книге «Кто есть кто» в библиотеке и знаком со множеством известных людей.

Няня говорит, что бабушка Андерсон умерла сразу после моего рождения, но это ничего не изменило в налаженном домашнем хозяйстве: няня, как и раньше, продолжала отдавать распоряжения, ведь она занималась хозяйством в последний год жизни бабушки Андерсон и знала, как все устроить по вкусу отца. По ее словам, мама пару раз пыталась взять бразды правления в свои руки, и однажды няня ей это позволила, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Но все пошло наперекосяк, даже отец заметил это и высказался. После этого мама больше никогда не пыталась лезть в домашние дела. Во всяком случае, с тех пор как я себя помню, она никогда этого не делала.

Большую часть времени она проводит в своих комнатах в восточном крыле, только выходит к обеду, гуляет со мной или посещает всякие мероприятия, куда им с отцом приходится ходить вместе. Няня говорит, что их очень много.

Похоже, они не хотели, чтобы люди знали об их разводе, и старались вести себя как обычно. Но няня Сара говорит, что давно знала о предстоящем разводе. Впервые я услышала об этом, когда няня говорила с Норой, девушкой, которая тогда работала у нас на кухне. Как только у меня появилась возможность, я спросила няню, что такое развод.

Я хорошо помню, что она испугалась и зажала мне рот рукой. Она не сказала мне ни слова. И это был первый раз, когда я увидела, как она бросает быстрый взгляд через плечо. С тех пор она делает это постоянно.

Как я уже сказала, она ничего не объяснила, и мне пришлось искать ответ у кого-то другого. Я не могла оставить это просто так и ничего не узнать – слишком испуганной выглядела няня Сара, а это вообще-то касалось моих родителей.

Мне не хотелось спрашивать маму. По поведению няни Сары я почувствовала, что маме этот развод не нравится. И я подумала, что если она еще не знает о нем, то я уж точно не хочу говорить ей об этом первой. Поэтому не стала спрашивать маму.

Конечно, мне и в голову не пришло спросить отца. Я никогда не задаю ему вопросов. Няня говорит, что однажды я спросила его, почему он не любит меня так, как другие папы любят своих дочек. Но я тогда была совсем маленькой и не помню этого. Няня сказала, что отцу это не очень понравилось. Может быть, сама того не осознавая, я все-таки это запомнила, поэтому даже подумать не могла о том, чтобы задать ему вопрос.

Сначала я спросила доктора. Я подумала, что, может быть, это какая-то болезнь и если он узнает, что она скоро начнется, то сможет дать им какое-нибудь лекарство, которое убережет их. Ну, знаете, как делают прививку от оспы. Я так ему и сказала.

Он издал странный смешок, который вообще не был похож на смех, потом стал серьезным и ответил:

– Прости, девочка, но, боюсь, у меня нет лекарства, которое предотвратит развод. Если бы оно у меня было, я бы не успевал ни есть, ни пить, ни спать, только бегал бы по пациентам.

– Выходит, это болезнь?! – воскликнула я.

Я очень сильно испугалась: неужели ни один врач не сможет ее лечить?

Он покачал головой и снова издал этот странный смешок.

– Боюсь, что нет. А что до того, болезнь ли это… некоторые называют его болезнью, другие – лекарством, а третьи говорят, что это лекарство хуже болезни. Господи, детка! Что я вообще говорю? Просто забудь об этом, милая. Тебе еще рано о таком беспокоиться, подожди, пока подрастешь.

Подрастешь, подумать только! Ненавижу, когда со мной так разговаривают! А это постоянно случается! Как будто я еще ребенок, а ведь я уже почти шагнула туда, «где ручей встречается с рекой».

Что-то в этом роде я слышала каждый раз, когда спрашивала, что такое развод. Кто-то смеялся, кто-то вздыхал, кто-то начинал тревожиться. А один человек очень разозлился. (Это была портниха. Я потом узнала, что она сама развелась. Так что, наверное, она подумала, что я специально задала этот вопрос, чтобы ей досадить.) Но никто не ответил мне так, чтобы я поняла, что это значит. Почти все говорили: «Пойди лучше поиграй», или «Не стоит говорить о таких вещах», или «Поговорим, когда немного подрастешь» и все в таком духе.

Как я ненавижу такие ответы, когда у меня действительно важный вопрос! Как взрослые собираются давать нам образование, если не отвечают на наши вопросы?

Не знаю, что меня больше всего разозлило. (Или правильно: сильнее разозлило? Я ненавижу грамматику!) То, что мне все отвечали, ничего не объясняя, или то, как поступил мистер Джонс, хозяин магазина, и покупатели, которые были там.

Как-то я покупала белые нитки для няни Сары. Это было через некоторое время после того, как я спросила доктора, является ли развод болезнью. Кто-то сказал что-то, что навело меня на мысль, что развод можно купить, и я вдруг решилась спросить мистера Джонса, нет ли у него в продаже разводов. (Конечно, сейчас все это кажется мне очень глупым, ведь я знаю, что развод – это очень простая и частая штука. Это то же самое, что свидетельство о браке, только ты не выходишь за мужа, а выходишь из-за мужа, но тогда я этого не знала. Но если уж я собираюсь рассказать эту историю, то должна это делать по порядку.)

Так вот, я спросила мистера Джонса, нет ли у него в продаже разводов. Вы бы слышали, как смеялись люди! Шесть человек, сидевшие у печки!

– Да уж, малышка! (Ненавижу, когда меня так называют!) – воскликнул один из них. – Если у тебя полно денег, развод купить несложно, но не думаю, чтобы они нашлись у нашего друга Джонса.

Все снова расхохотались и принялись подмигивать друг другу. (Это вообще-то тоже отвратительно! Подмигивать в ответ на вполне вежливый вопрос! Но что я могла сделать? Только терпеть. Нам, женщинам, приходится многое терпеть!) Потом они затихли и стали очень серьезными – но все равно было понятно, что за моей спиной они будут хохотать, – и рассказали мне, что такое развод на самом деле. Я не могу вспомнить все, что они говорили, но кое-что припоминаю. Конечно, сейчас я понимаю, что эти люди пытались умничать и больше красовались друг перед другом, чем отвечали на мой вопрос. Я и тогда это понимала, хоть и не до конца. Мы иногда понимаем гораздо больше, чем кажется окружающим. Насколько я помню, говорили они так:

– Развод – это нож, разрезающий узел, который не следовало завязывать, – сказал один из них.

– Развод – это прыжок в темноту, – сказал другой.

– Нет, это не так. Это прыжок со сковородки в пекло, – возразил мистер Джонс.

– Развод – это комедия для богатых и трагедия для бедных, – сказал маленький человек в очках.

– Развод – это припарка, которая может помочь, но не вылечит, – вклинился новый голос.

– Развод – это указатель с надписью «Из ада – в рай», но многие сбиваются с дороги, – усмехнулся кто-то.

– Развод – это трусливое дезертирство с поля боя за жизнь, – весомо сообщил капитан Харрис.

Он был старым, богатым и холостым. Капитан Харрис считался лучшим постояльцем отеля, и почти всегда все делают то, что он говорит. Но не в этот раз. В разговор немедленно вступил старый мистер Карлтон.

– Судя по вашему собственному опыту, Том Харрис, вы не особо годитесь в судьи. Вот что я вам скажу. Три четверти мужей и жен во всем мире хотели бы развода этим же вечером, но его не будет.

Он, конечно, вспомнил о своей жене. Она страшная, и у нее две бородавки на носу.

Было сказано еще много, очень много. Но остальное я уже забыла. К тому же тогда они говорили не со мной. Так что я схватила свои нитки и выскользнула из магазина, радуясь, что мне удалось сбежать. Но, как я уже говорила, таких, как они, было немного.

Конечно, теперь я знаю, что такое развод. И все уже улажено. Нам выдали какую-то справку или постановление, и в следующий понедельник мы едем в Бостон.

Но весь последний год был ужасен. Сначала нам пришлось поехать в это жуткое место на Западе и пробыть там целую вечность. Я там все ненавидела. Я знаю, что мама тоже. Я ходила в школу, и там было довольно много девочек моего возраста и несколько мальчиков; но они меня не очень интересовали. Я даже не могла развлечься рассказами о том, что у нас скоро будет развод. Оказалось, что у них он тоже будет, у всех до единого. А когда что-то есть у всех, уже нет никакого удовольствия этим обладать.

Кроме того, они были очень нелюбезны и неприятны и много хвастались своими разводами. Они говорили, что мой развод скромный и совсем не интересный, потому что у мамы не было любовника в соседнем городе, а отец не сбежал со своей стенографисткой, никто никого не застрелил и все такое.

Это выводило меня из себя, и я дала им это понять. Я сообщила им, что наш развод – правильный, благородный и респектабельный, так сказала няня Сара. Наш развод вызван несовместимостью характеров. (Это означает, что вы действуете друг другу на нервы и перестаете заботиться друг о друге.) Но они только смеялись и говорили всякие неприятные вещи. Мне больше не хотелось ходить в школу, и я сказала об этом маме, и о причине, конечно, тоже сказала.

Боже мой, я сразу же об этом пожалела. Я-то думала, что мама будет суровой, надменной и презрительной и скажет что-нибудь, что поставит этих девчонок на место. Откуда мне было знать, что она разразится бурными рыданиями, прижмет меня к груди, намочит меня всю слезами и воскликнет: «Девочка моя, маленькая, как я могла так поступить с тобой!»

И я ничего не могла сказать, чтобы успокоить ее или заставить замолчать. Я несколько раз повторила ей, что не маленькая девочка, а почти юная леди и что со мной не происходит ничего плохого. Все было хорошо, мне только не нравилось, что девчонки хвастаются, что их развод лучше нашего.

Но она только все сильнее плакала и все крепче прижимала меня к себе, раскачиваясь взад и вперед. Она забрала меня из школы и пригласила домашнюю учительницу, так что мне больше не приходилось общаться с девочками. Так было лучше. Но сама она не стала счастливее, и я это видела.

Там было много других дам – красивых, – но, похоже, они нравились ей не больше, чем мне их дочери. Я подумала, может, они тоже хвастаются, и спросила ее; но она снова начала плакать и стонать: «Что я наделала, что я наделала?» – и мне пришлось опять пытаться утешить ее. Я не смогла.

Она постоянно сидела у себя в комнате. Я пыталась заставить ее нарядиться и вести себя так же, как другие дамы: выходить на улицу, гулять, сидеть на просторных террасах, танцевать и обедать за маленькими красивыми столиками. Она так и делала, когда мы только приехали, брала меня с собой, и мне это очень нравилось. Дамы были такими красивыми, румяными, с яркими глазами; все веселились, одевались в шелка и атлас, в платья с блестками, носили бриллианты, рубины, изумруды, шелковые чулки и серебряные туфельки.

Однажды я увидела, как две дамы курят. У них были такие хорошенькие тоненькие сигареты в золотых мундштуках, и я поняла, что это и есть жизнь, а не та скукота, что происходит в маленьких городках вроде Андерсонвилля. Я сказала об этом маме и собиралась спросить, таков ли Бостон, но не успела. Она вскочила так быстро, я подумала, что кто-то сделал ей больно, и воскликнула: «Господи, детка!» (Как я ненавижу, когда меня называют деткой!) Затем она бросила на стол деньги на оплату счета, и мы спешно ушли.

После этого она стала часто оставаться в своей комнате и не брала меня никуда, кроме прогулок на другой конец города, где было тихо: ни музыки, ни огней, ничего. И хотя я уговаривала ее вернуться в эти милые и веселые места, она больше не брала меня с собой, ни разу.

Однажды мы встретили маленькую черноволосую женщину с очень бледным лицом и очень большими грустными глазами. У нее, уж конечно, не было ни шикарных платьев, ни золотых туфелек! Она плакала на скамейке в парке, и мама велела мне полюбоваться лебедями, пока она не поговорит с ней. (Почему взрослые всегда заставляют нас смотреть на лебедей, или читать книги, или разглядывать витрины магазинов, или бегать и играть? Разве они не полагают, что мы прекрасно понимаем, что это значит – они собираются сказать что-то, не предназначенное для наших ушей?) Мама и та женщина на скамейке долго говорили, а потом мама позвала меня, женщина немного поплакала надо мной и сказала: «Была бы у меня такая девочка…» Потом она еще немного поплакала.

После этого мы часто виделись с той женщиной. Мне она нравилась, она была милой, красивой и приятной, но всегда ужасно грустной; я не думаю, что маме хотя бы вполовину было с ней так хорошо, как если бы она проводила время с теми веселыми и смеющимися дамами.

Но я никак не могла заставить маму взглянуть на это с другой стороны. Бывают моменты, когда кажется, что мама просто не может смотреть на вещи так, как смотрю я. Честно говоря, иногда кажется, что это она сущее противоречие и всегда идет против течения, а вовсе не я.

В общем, как я уже говорила, мне там не очень понравилось, и, думаю, маме тоже. Но теперь все закончилось, и мы вернулись домой собирать вещи для поездки в Бостон.

Все здесь кажется ужасно странным. Может быть, это оттого, что нет отца. Он написал очень вежливое письмо, попросив приехать за вещами и сказав, что уезжает в Нью-Йорк по делам на несколько дней, так что маме не нужно бояться, что он будет досаждать ей своим присутствием. Но мама тоже кажется ужасно странной. Сегодня утром она пела во весь голос и бегала по всему дому, собирая вещи, и казалась такой счастливой, а днем я застала ее на полу в библиотеке. Она плакала, как будто у нее сейчас разорвется сердце, стоя на коленях перед отцовским креслом. Она вскочила, как только я вошла, и сказала, что все в порядке, что она просто устала, вот и все. А когда я спросила, не жалеет ли она, что едет жить в Бостон, то ответила: «Нет, нет, нет, конечно, нет». Она невероятно рада, что уезжает, и хочет, чтобы понедельник поскорее наступил, тогда нас тут уже не будет.

Вот и все. Сегодня суббота, и мы уезжаем послезавтра. Наши чемоданы уже упакованы, и мама говорит, что хотела бы уехать уже сегодня.

Я попрощалась со всеми девочками и обещала много писать о Бостоне и обо всем остальном. Они почти так же волнуются. Я дала страшную клятву, что не стану любить бостонских девочек больше, чем их. Особенно это касается Кэрри Хейвуд, моей самой дорогой подруги.

Няня Сара все время предлагает помощь и делает вид, что ей жаль, что мы уезжаем. Но ей не жаль. Она рада. Я знаю, она рада. Она никогда не любила маму и думает, что теперь все будет, как она хочет. Но это не так. Я могла бы сказать ей кое-что, если бы захотела. Но я не хочу.

Сестра отца, тетя Джейн Андерсон из Сент-Пола, приедет к нему жить. Отчасти из-за отца, а отчасти из-за меня.

«Если ребенок будет жить с отцом шесть месяцев, то в доме нужна приличная женщина, а не старая нянька и носатая служанка!»

Они не знали, что я это слышала. Но я-то слышала. Тетя Джейн едет. Боже! Как бы рассердилась няня Сара, если бы узнала, но она не знает.

Думаю, я закончу эту главу здесь и начну новую в Бостоне.

Так интересно, каким все окажется: Бостон, мамин дом, дедушка Десмонд и остальное. Дождаться не могу! Понимаете, мама никогда не брала меня с собой. Только один раз, когда я была совсем маленькой. Не знаю почему. Наверное, отец не хотел, чтобы я уезжала. Я почти уверена, что он не хотел. Он никогда не хочет, чтобы я что-то делала. Вот почему я подозреваю, что он не хотел, чтобы я ездила к дедушке Десмонду. И мама взяла меня с собой только однажды, вечность назад.

А теперь конец. Новую главу я начну уже в Бостоне.

Только подумайте – в настоящем Бостоне!