Не знаю, может быть, мой внешний вид произвел впечатление, в редакции решили - активис т... И устроили проверку грамотности. Вот когда пригодились мне алифсин -а, альбасин -и, алифтур -о... Газета издавалась на арабском алфавите, другого в то время не было. Технический секретарь, вручая копию приказа о моем зачислении, дружески посоветовал: - Корректор корректором... Но ты среди своих лучше называй себя литературный сотрудник. Звучит более солидно, более внушительно. Секретарь не очень далеко опередил меня по возрасту, и я весьма охотно последовал его совету. И среди знакомых считался литературн ым сотруд ником, не написав еще ни одной путной строки. И все же называться так к чему -то обязывало. В редакции я впервые столкнулся с тем, что писать -это профессиональная необходимость. Здесь у меня перед глазами были более опытные, более взрослые люди, которые уже успели чего -то достичь. Первым среди них я называю Беимбета Майлина.

С его именем - теперь уже безоговорочно и навсегда -связаны первые опыты реалистической казахской прозы. Ведь если наша поэзия имела за плечами богатые традиции, то прозу прихо дилось начинать почти на пустом месте. Первая повесть Майлина «Памятник Шуги» была издана за два года до рево люции. Повесть пользовалась успехом, ее читали, спорили о ней. У нас в редакции Майлин был ответственным секретарем. В те годы новый редактор, кот орый сменил на этом посту Сейфуллина, постоянно предста вительствовал на заседаниях и совещаниях, то уезжал в длительные командировки. Практически газету делал Беимбет, Отзывчивый, добрый, расположенный к людям, он особенно внимательно относился к начинающ им. Но чего не терпел и что могло вызвать у него бурный приступ негодования - это небрежность, лень, безот ветственность. Однажды поздно ночью (помню это хорошо, а вот что прошло с тех пор больше сорока лет - не в состоянии поверить), после того как номер был подписан, Майлин собрал у себя весь коллектив редакции.

Ответственный секретарь делал придирчивый разбор номеров за месяц. Он был очень недоволен тем, как мы работали: писали плохо, не подняли многих жизненно важных вопросов. Досталось от него и заведу ющим отделами, и литсотрудникам. Он обстоятельно разобрал и материалы отдела критики и библиографии: статьи, рецензии... Почти все они за отправную точку брали бесспорное, но однообразное утверждение: нечего и думать о росте литературы, пока мы не покончим с отставанием критики. После этого соображения начиналось нечто вроде соревнования - как бы похлеще обругать писателя. Если он, допустим, был человек начитанный и образованный, то его, не утруждая себя доказа тельствами, обвиняли в феодально -байском проис хождении. Если же чувствовалось, что автор учился не много, его без лишних слов называли невеждой. Я сидел относительно спокойно. Мое дело - грам матика, а особых ошибок в том месяце у нас не проскочило. Майлин сказал:

- И еще одно... Вам об этом, наверно е, надоело слушать. Но мне еще больше надоело говорить! Качество переводов... Вот, я сейчас вам прочитаю... Занятый какими -то своими мыслями, я не сразу вслушался в текст. А как только вслушался, мне сразу захотелось стать маленьким и незаметным. Беимбет ч итал одно из двух переведенных мною, а не кем -то иным, постановлений. - Поняли что -нибудь? - спросил он, положив обрат но на стол газетный лист. Ответа не последовало, потому что понять действи тельно было трудно, в том числе и самому переводчику. - Как это смогут понять в аулах? Или мы выпускаем газету для того, чтобы она шла на раскурку? Летучка кончи лась почти в три часа ночи; Майин роздал литсотрудникам целый ворох рукописей. г - Это на обработку. Сроку вам два дня. Сдать в готовом для печати виде. Все начали расходиться, а я топтался в дверях кабинета. Я решил, что Майлин никогда больше ничего не поручит мне -

человеку малограмотному, недобро совестному, занимающему в редакции явно не свое место. Наверное, выгонит. В лучшем случае переведет в рассыл ьные - таскать оригиналы в типографию, а из типографии - гранки и сверстанные полосы. Нечего сказать, хороший подарок я преподнес сам себе ко дню рождения... - Подожди, - остановил он меня. Я приготовился выслушать длинное нравоучение и опять ошибся. Майлин только посмотрел на меня - очень выразительно, - вздохнул и протянул рукопись статьи на казахском языке. - Выправишь. И принесешь мне. Срок тот же, что и для всех. Иди... Дело происходило накануне восьмого марта, и статья посвящалась женскому вопросу. Я два дня не показывался на лекциях, сидел в общежитии, готовил статью к печати. Писал, зачеркивал, переписывал, делал вставки. В назначенный срок я переступил порог майлин ского кабинета. Беимбет оторвался от лежавшей на столе сверстан ной полосы, и его больши е серые

глаза следили за тем, как я кладу перед ним рукопись. - Принес ? - Принес … - Садись . Он читал внимательно, иногда возвращаясь к предыдущим абзацам. В одном месте сделал пометку красным карандашом. - А это ты откуда взял? - Из «Правды». Вопрос относился к одной из моих вставок. Речь шла о том, что в Великобритании, стране высокой и старой цивилизации, женщины только в тысяча девятьсот восемнадцатом году добились права голоса на выборах, а наши казашки - на год раньше, в семнад цатом. Начитанный студент, я п опытался объяснить это известным ленинским положением об угнетенных ранее народах, которые вступают на путь социалис тического развития, минуя стадию капитализма. Как умел Майлин обрадоваться чужой удаче, даже если удач а - просто логичное, вытекающее из хо да рассуждений сопоставление в обыкновенной статье. Молодец! А свое что -нибудь пробовал писать?

- Нет. Не мог же я сказать «да», имея в виду то сочинение, которое не пер ешагнуло через порог Пресногорь ковской школы. - Может быть, попробуешь? Через несколько дней я показал ему небольшую зарисовку, она называлась: «Когда Эдеге хорош, а когда плох». Я постарался коротко описать знакомые мне взаимоотношения между батраком - Эдеге и его хозя ином. Гонишь табун на пастбище хорош, поехал за топливом - хорош. Но тот же Эдеге становится плохим, стоит ему присесть отдохнуть или завести разговор, что не худо бы купить ему новые сапоги. В очередном номере газеты мое произведение заняло двадцать одну строку. Впервые - с подписью. - Видел? - спросил меня при встрече Майлин. -Я там исправил всего четыре слова. Пиши дальше. «Пиши дальше». Эти слова меня преследовали, они не давали покоя. Они положили конец моим сомнениям. Я не спал четыре ночи. Я писал рассказ - «В

бушующих волнах». Мне очень нравилось название. Я старательно переписал рассказ, трижды приносил рукопись в редакцию и трижды уносил обратно: так и не решился показать Майлину, не набрался храбрости заставить его окунуться в мои разбушевав шиеся волны. Кончилось тем, что рассказ был поме щен в нашей рабфаковской сте нгазете - на всех листах подвалом, длиной в два метра двадцать сантиметров, Одни меня ругали, другие хвалили, третьи вообще молчали. Через несколько дней о рассказе стали забывать, хоть стенгазета все еще висела возле комитета комсомола. Днем в перерыве ме жду лекциями я задержался в аудитории, и вдруг сюда ворвался мой сокурсник: - Что ты сидишь! Беги скорей вниз! Майлин читает твой рассказ! Расталкивая встречных, я съехал по перилам. Но Майлина в вестибюле уже не застал. Из разговора с товарищами выяснилос ь: Майлин в тот день побывал и в соседнем институте. Писатели старшего поко - ления, как я теперь понимаю, заботились о

смене -искали ее в учебных заведениях, среди молодежи. Вечером мы вчетвером - в своей комнате в обще житии - готовились к завтрашнему семи нару. Раздался стук в дверь. «Войдите», - сказал кто -то из нас Дверь отворилась, и вошел Майлин. Мы вскочили, и гостю было предложено одно временно четыре табуретки. - Разве я такой толстый? Мне вполне хватит и одной, - засмеялся он. - Ну и надымили же вы свое й махрой... Он угостил нас толстыми папиросами, которые в то время считались большой редкостью и роскошью. Выяснил, по какой теме у нас проводится семинар и не боимся ли мы засыпаться. Мы ответили, что боимся, как не бояться, но надеемся успеть все прочест ь. Майлин повернулся ко мне: - Как дела, жигит? Я ответил, что дела у меня идут хорошо, а дома я сегодня потому, что не моя очередь дежурить по номеру, пусть он не думает... - А я не думаю... Я не это пришел проверить. Я днем прочел твой рассказ в стенгазет е. Разговор у нас с тобой будет

подробный, особый будет разговор, а пока только скажу: неплохо, совсем неплохо. Что же не показал мне? Сердце у меня в груди билось неровными толчками. Майлин говорит - неплохо... Потребовались годы и годы, чтобы я понял - в моем беспомощном рассказе его, Майлина, привлек прежде всего сам факт: молодой парень, и вдруг не стихи, которые у нас писал каждый второй, а рассказ... Но как окрылен я был одобрительным «неплохо». Значит, значит, это начало? В том, что это начало, я еще больше уверился, когда мой первый рассказ стал обрастать подробностями, событиями, в него входили, как домой, новые и новые люди. Рассказ постепенно превратился в повесть. Я не мог придумать другого подходящего названия, так и осталось «Тулаган толкында» - «В бушующих волнах». Вечерами я подолгу сидел за столом, освещенным с краю неяркой керосиновой лампой, и белый лист -справа налево, как принято в арабском письме, -покрывался узором слов. Я оставался один. Но это не было одиночеством. И как только вмещала их всех

моя маленькая комната - друзей -партизан по отряду Дмитрия Ковалёва и многих из тех, кого я в разное время встречал в аулах: баев, бедняков, красно армейцев, белых карателей и алашордынцев, слепых в своей ненависти к новым порядкам. Была в повести любовь: Биржан -рыбак не мог смириться с тем, что его любимую, его Шайзу продают в жены старому, но зато богатому баю Оспану! Она войдет в его дом как токал - младшая жена. А что за жизнь у них! Ночью нет покоя от мужа, днем - от старших жен, которые из рев ности готовы разорвать ее на части. В иные времена - не избежать ей этой участи. Но Биржан и Шайза бежали из аула в город, где теперь находились красные, и там нашли свое счастье. Пока я описывал то, что происходило на моих глазах, в чем я сам принимал уча стие, все шло легко и, как мне тогда казалось, вполне хорошо. Но вот настал в рукописи момент, когда потребовалось распутать завязанные узлы, и у меня, как я ни бился, ничего не получалось. Не найдя лучшего способа, я вынужден был уподобиться одному

решите льному герою древности и лихо разрубил узлы! Но то, что красочно и убедительно в мифологии, оборачивается огорчительной неудачей, если имеешь дело с конкретным современным сюжетом. Это в дастане герой совершал подвиг за подвигом по той простой причине, чт о он - герой и так ему положено по его геройскому званию. Повесть в конце получилась скомканной, недосто верной, торопливой. Я бы не поленился переписать ее еще и еще раз, но не знал - как, не видел, что там еще переделать. Я и теперь могу лишь позавидова ть Льву Толстому, который несчетно принимался за своего «Хаджи Мурата». И дело же здесь не в трудолюбии, усидчи вости, терпении, взыскательности. Меня поражает его удивительная, необъяснимая орлиная зоркость: он в каждой фразе, в каждом повороте событий, в каждом движении мысли понимал, что именно его не устраи вает, он в точности знал, как добиться нужного оттенка, как еще улучшить текст, казалось бы, и без того совершенный.

Так или иначе, повесть «В бушующих волнах» - мое первое произведение, которое увид ело свет и попало на суд к читателям. Правда, как показали дальнейшие события моей жизни, и это не послужило толчком для постоянной, а не от случая к случаю, литературной работы. По прошествии многих лет мне трудно сказать - плохо, что так случилось, или хорошо. Я не нараба тывал мастерства, методично сидя за письменным столом (а только за письменным столом, в бесконеч ных черновиках, отброшенных и заново написанных вариантах, фраза за фразой, оно и рождается). Зато - я жил, я накапливал запас жизненных наблю дений, размышлял о том, что мне пришлось увидеть... А без этого нет и не может быть никакой литературы. ...Я сейчас не пишу повесть моей жизни, а перелис тываю ее отдельные страницы. Я был сыном своей степи, которая вспоила меня и вскормила, и я понимал, к ак нужны ей люди, обладаю щие научными познаниями в сельском хозяйстве. Может быть, потому, что в моей памяти был слишком жив страшный джут кабаньего года, я выбрал Омский

сельскохозяйственный институт, он назывался тогда Сибак (Сибирская академия). Но пос ле первого курса меня мобилизовали на год - для работы в аулах. Потом срок мобилизации был продлен на два года, и я навсегда оторвался от налаженной институтской учебы. Работа в сельском хозяйстве, как и военно - мили цейская деятельность, не стали содержани ем всей моей жизни. Меня по - прежнему привлекала нетро нутая белизна листа бумаги, она заставляла заново переживать события, участником которых я был, заставляла думать и вспоминать о том, что я видел, что знаю, о чем должен рассказать. Ведь никто другой ни когда не сделает этого за меня. Оказывается, за сорок лет я написал не так уж много. Два романа, около десяти повестей и пьес, четыре десятка рассказов. «Лучше меньше, да лучше», Я ста рался придерживаться этого правила, но не собираюсь навязывать его всем . Я достаточно прожил на свете и понимаю: то, что хорошо для меня, не обязательно хорошо для всех. (К сожалению, только писать мень ше бывает куда проще, чем лучше )

Повесть «В бушующих волнах» - тысяча девятьсот двадцать восьмой год. К ней примыкают и неко торые рассказы, написанные в разное время, - о больших социальных переменах в степи, о том, как степной народ сам готовил перемены в своей судьбе. Сюда же я бы отнес и драму «Амангельды» - о вожаке народного восстания в самый канун революции. Незадолго до в ойны меня привлекла судьба нашего выдающегося поэта и композитора. Его звали Ахан -сери. Он был муллой, занимал в обществе видное положение - и бросил все, ушел в искусство, которое и в конце XIX века считалось занятием не совсем при личным, ненадежным, неу стойчивым, а для муллы - и вовсе грешным. Мулла в прошлом - у него были свой счеты с богом, и Ахан стал, пожалуй, первым в казах ской поэзии откровенным бунтарем, выступавшим то насмешливо, то гневно против незыблемых устоев религии. Отдельные эпизоды его бурной биографии прямо просились в пьесу, и мне казалось, что я должен написать ее. Под названием «Ахан -сери» - «Актокты» она шла во многих драматических театрах;