Парень, который вернулся в родной аул летом двадцать первого года, был не похож на того, который когда -то уезжал отсюда. Возмужал? Да... Много пови дал? Да, ты много повидал... Так я разговаривал сам с собой, сидя на берегу моего озера и глядя на свое отражение в спокойной прибрежной воде. Я действительно и зменился. На эту мысль меня наталкивало и то, что «советский учитель» Есым Досболов разговаривал со мной как равный с равным.

Если бы кто -нибудь издали наблюдал за нами, то подумал бы: эти двое вот -вот подерутся. Вскакивают с места, размахивают руками, кри чат друг на друга. На самом деле мы проявляли полное единодушие и просто убеждали один другого, что дальше терпеть нельзя. Волостной Совет, аульные Советы по -преж нему в руках баев. Они вроде в стороне, должностей там не занимают: Действуют через подставны х; целиком от них зависимых и послушных их воле. Лжебельсенды - называли таких людей в газетах. Ложный актив. По существу байские прихвостни. Однажды Есым, я и с нами еще трое активистов, которые думали так же, как мы, с утра поехали в аул, где находилась новая власть - волревком. Председателем его был сын одного из баев, и весь состав ревкома состоял из представителей различных сильных родов. На каком -то новом языке, угрожающем по своему скрытому характеру, мы потребовали созыва волост ного съезда и обсужд ения дел в волости. Председатель волревкома кивнул и ушел, пообещав вскоре вернуться. - А что, если они не захотят уступить? - задумчиво обратился к самому себе Есым. - Как - не захотят! - Это бурлили мои девятнадцать лет. - Людям все объясним, они заставят их по дчиниться! И не забывай, что я родился в год барса.! -Я воинственно взглянул на свою партизанскую бер данку, осмотрелся по сторонам, нет ли поблизости кого -нибудь, кто захотел бы оказать нам сопротив ление. Председатель вернулся. - Собирать людей - много зай мет времени; - сказал он. - Кто на джайляу, кто еще на зимовке... У каждого своих дел много. Лучше.мы сами... Хотите отстранить нас от работы - пожалуйста! Отстраняйте. Беритесь сами - и управляйте делами. А мы уходим по доброй воле. Видимо, они не захотели на людях обсуждать, спорить до хрипоты, опровергать справедливые обвинения. Шума не захотели.

Так на протяжении получаса в нашей волости были смещены без разбора председатель волревкома, секретарь, военком, заведующий отделом народного образования, заведую щий земельным отделом. Мы принялись распределять между собой обязанности. После похода с партизанами я стал питать особое пристрастие к оружию. Шашка на поясе, винтовка за плечами, а еще лучше - наган в кобуре, и больше мне ничего не надо! Учитывая боевой опыт, меня единогласно решили назначить военкомом. Очень странно, но в губернском центре нас не только не осудили за беззаконие, за самоуправство, а утвердили в новых должностях. Утвердили и наше первое реше ние - о переносе волостной столицы в другой аул. Есым убедительно обосновал его: у бывших хозяев здесь слишком много приспешников, а в другом ауле, в бедняцком, нам легче будет сговориться с людьми. Но старый аул со скрипом поддавался новшествам. Вспоминаю свои разговоры с одним пожилым чело веком из соседнего аула, его звали Омар. - А ты чей же будешь, парень? Чей родом? - спра шивал он, не узнавая меня и после двадцатой встречи. Внимательно выслушав ответ, он продолжал рас спросы: - А-а... Как же! Вот, оказывается, ты кто. Я тебя узнал... Все еще на ста ром месте? -Да, Омеке, на том же самом. - А кто теперь ваша милиция? - Он имел в виду главное лицо в волости. - Все тот же молодой жигит. - Ну слава аллаху... А каператып - кто?- Это он интересовался председателем потребкооперации, который считался вторым по влия тельности чело веком в волости. - Вы его знаете, Омеке. Высокий такой... - Значит, все по -прежнему, все на своих местах. Ну слава аллаху, слава аллаху. И мы расставались до следующего раза, когда все эти вопросы повторялись в той же последовательности; Д ругих вопросов я от Омара не слышал. Он знал одно: милиция - это

власть. Каператып - лавка. От власти лучше подальше, к лавке - поближе... Хорошо, что на этих местах остались прежние люди, которых он уже знал и к которым привык. Я искренне огорчился, когда через девять месяцев в волостях: упразднили должность военкома й я лишился своего оружия. Кто знает, не случись этого, я бы сегодня ходил в генералах, а не остался на всю жизнь рядовым солдатом. А тогда я не мог примириться с мыслью, что должен буду расст аться с оружием, и потому пошел работать в милицию, заместителем начальника, а в аулах меня стали звать Габит - орынбасарЧ Но время шло, и я все чаще вспоминал разговоры с Бекетом Утетлеуовым, его советы и наставления. Вспоминал пророчество Сильвии Михайловн ы. Но вместо поэм и рассказов я пока писал протоколы: лошадь мухортой масти, украденная у Мухаммеджана из аула Алдай, задержана в Пресновке, но ее новый хозяин Тулеу отрицает, что он ее украл, а говорит, что купил... Я принимался за расследование, но уже п онимал^ что эта работа - не навсегда, не надолго, что меня ждут новые дороги.

Домой на побывку приехал Сабит Муканов; Мы с ним встретились. Это было в разгар лета, в двадцать третьем году. Оказывается, Сабит к тому времени давно пере* кочевал в Оренбург, на рабфак. Что такое рабфак?.. Рабочий факультет. Туда принимают тех, для кого в прежние годы дорога к высшему образованию была закрыта. Честно говоря, я завидовал Сабиту. Ведь он с восемнадцатого года жил в больших городах, его кругозор был гораздо шире, чем у меня. Он легко и свободно рассуждал о положении дел в стране, о будущем Казахстана, о международных отношениях.

Юрынбасар - заместитель.

И знал об этом не понаслышке, а из первых рук - из Оренбурга1. Жил он у самого председателя Совнаркома - поэта -революционера Сакена Сейфуллина, который поддерживал подающую надежды творческую моло дежь. И это понятно: ведь председатель Совнаркома республики Сакен Сейфуллин - один из осново положников современной казахской литературы, большой поэт, чьи стихи расходил ись по нашему степному краю, пожалуй, быстрее, чем подписанные им постановления. - Едем! - говорил Сабит, - Что тебе здесь сидеть? А в Оренбурге у нас - знаешь... И начинал рассказывать о своих знакомствах, встречах, о своих стихах. Его слова падали в благод атную почву. Я мысленно представлял себя там, в большом городе, среди студен тов. Я удивлял их своими рассказами об увиденном, своим знанием жизни... - Ты говоришь - едем? И я говорю - едем! - так однажды заявил я Сабиту. Остались позади юрты родного аула. В который раз... Я оборачивался в седле. Юрты исчезли из глаз. Мой конь, сообразив, что дорога предстоит не близ кая, что это не просто поездка в соседний аул, перестал упрямиться, заворачивать обратно и пошел веселее. Наконец добрались до Петропавловска, а там пришлось распрощаться с верным конем, который по крайней мере трижды уносил меня от гибели. Как сейчас помню: в Петропавловске ухожу с постоялого двора, а он смотрит мне вслед, словно понима я, что наша разлука навсегда. Конь у меня был рыжий, с белой звездочкой на лбу, а задняя нога в белом чулке. В Оренбурге Сабит с вокзала повел меня на квартиру Сейфуллина. Поэта -председателя окружало столько молодых поэтов, певцов, композиторов, что появ ление еще двоих не могло его удивить. Еще двое? Ну еще двое...

1Правительство республики в те годы находилось в Оренбурге .

Правда, самого Сакена мы почти не видели. Когда он возвращался из поездок в Оренбург, то с утра до поздней ночи бывал в Совнаркоме. Кроме того, он занимал и пост редактора в газете «Енбекши ка зах», единственной, выходившей на казахском языке. (Сейчас это - республиканская газета «Социалистик Казахстан».) Он все время уходил, но с нами оставались его стихи. В стихах и великолепный скакун, который соперни чает с ветром, и задумчивая домбра, котор ой известны самые сокровенные движения человеческой души, и огненный паровоз, который стремительно и неудер жимо проносится сквозь древнюю степь, пожирая пространство, - все эти образы становились револю ционными символами. Стихи мы читали в тесной каморке, в квартире Сейфуллина. Единственное окно выходило на веранду. Здесь было темновато, но это нас даже устраивало. Можно не очень следить за чистотой. Не обязательно подметать пол, не говоря уже о том, чтобы его мыть. Я был по натуре беспечен, и Сабита тоже не приходилось считать образцом порядка и организованности. По углам валялись махорочные окурки. Мы их не выметали сознательно. Когда по ночам у нас кончался «темеке», то до утра мы не беспокоились о куреве, подбирая «бычки». Тогда -то я и понял, что безала берность в иных случаях приносит неоспоримую пользу. На ночь мы вдвоем устраивались на односпальной железной кровати. Сетка была давно порвана, и мы накрыли кровать фанерными листами от ящиков из -под чая. Часто среди ночи раздавался грохот, сопровож даемы й приглушенными чертыханиями, - мы своими боками проверяли прочность пола. Хочешь не хочешь, приходилось подниматься и наскоро латать кровать. Сабит тут же засыпал снова, не обращая внимания на подозрительные шорохи и потрески -вания. Конечно, чего бы проще - заменить изломанную фанеру новой. Но Сабит полагал, что я должен этим заняться, а я думал, что он. Мы прожили в комнатке почти полгода, и все

это время сопровождалось однообразными ночными происшествиями. Сабит как одержимый писал стихи, и ни на что друг ое у него не оставалось ни желания, ни времени, ни сил. Он радовался каждой удачно найденной рифме и заставлял меня радоваться вместе с ним. А я посмат ривал на него из -за учебника и думал с опаской: к добру ли Сильвия Михайловна, славная женщина, пред сказывала мне писательскую будущность? Неужели и меня ждет это: ради какого -то одного олова мучиться так, словно тащишь огромный мешок и вот -вот сва лишься под его тяжестью... Но если бы не литературные упражнения Сабита, мне туго пришлось бы в ту оренбургску ю зиму, особенно в первое время. Сабит печатал свои стихи в газете, в журналах и получал за это гонорар. Он и меня убеждал -писать. Но я пока не мог решиться, и он стал приносить из редакции для перевода различные постановления, директивы, отчеты, которых и в те годы было много. Официальные документы порой переводились так приблизительно, таким оказененным языком, что люди на местах - а им эти материалы адресовались в первую очередь - вряд ли понимали, о чем вообще идет речь.

Должен признаться, что и я вне с посильный вклад в это дело. Но так или иначе, переводчику платили. Гонораров Сабита и моих заработков за непред намеренное искажение официальных материалов вполне бы хватило на безбедную жизнь. Но мы совершенно не умели расходовать деньги и потому подчас влачили жалкое полуголодное существование. На рабфак Сабит поступил годом раньше меня и сейчас учился на втором курсе, а я на подготови тельном. Но в середине зимы мы, с ним встретились на первом. Меня досрочно перевели за успехи. А у Сабита оставалось несколько «хвостов» (тогда -то я узнал впервые слово, хорошо известное студентам всех поколений), и его вернули назад. Он не очень огорчился. «Большевики не падают духом и не отступают перед трудностями», - сказал он мне и продолжал по - прежнему писать стихи. А весной, когда экзамены уже хватали нас за глотку, неожиданно собрался и уехал. Оставшись один, я уже не с той прилежностью сидел над учебниками и тетрадями. Я все чаще отвлекался от формул и

дат. Я мог понять, как это случается: уносишься в другой мир, в гущу каких -то событий, известных только тебе, и чуткие пугливые образы толпой обступают тебя. В такие минуты, оказывается, можно забыть про все на свете: про «хвосты», про то, что да сегодня не завтракал, а вчера не ужинал, про свидание, назначенное не воо бражаемой, а самой настоящей девушке... Перелистывая томик Пушкина, я неожиданно нашел подтверждение своим новым ощущениям: Мгновения бывают у поэта, Когда он высший обретет покой, И дар, огнем торжественным согретый, Воспрянет в суете мирской. Тогда в сти хи легко ложатся строки И проливаются струей живой , И дума вдохновенная глубоко Овладевает всей его душой. Сомнение, робость, неверие в собственные силы -вот что мешало вдохновенной думе глубоко овладеть моей душой.

Но зато на рабфаке я стал прилежным чита телем. Преподаватель литературы Карл Карлович Безин, из обрусевших немцев, вопреки сложившемуся мнению, что немцы - народ пунктуальный, мог на полуслове прервать лекцию и читать, читать подряд Байрона, Беранже, Пушкина, Лермонтова, Блока, Гёте, Шиллера, Ге йне... Я не знаю, все ли однокурсники разделяли его увлеченные порывы. Про себя скажу: я разделял. Карл Карлович привил мне любовь не только к стихам. Гоголь, Горький и Джек Лондон - я не рас ставался с их книгами. И хитрый, обходительный Чичиков, буян Ноздрев, Челкаш, неподвижный мальчик из рассказа «Страсти -мордасти», Смок Беллью со своим верным другом Малышом - они стали для меня такими же взаправдашними людьми, как и мой земляк Омар, постоянно задававший одни и те же вопросы, как Бекет Утетлеуов, как Си львия Михай ловна, как Батима, дочь дяди Ботпая. Я видел: жизнь, которая окружала меня с детства, которую я знал до мельчайших подробностей и со всеми оттенками этих подробностей, может стать материалом

литературы, если бы нашелся писатель, знающий ее стол ь же хорошо, как мы - степняки. И я с самонадеянностью молодости решал - мне, мне надлежит попробовать свои силы и сказать свое слово! А решив так, я поспешно откладывал в сторону ручку с пером. Откладывал на неопределенное буду щее. Слишком горько было бы убедиться в своем бессилии перед чистым листом бумаги. Однако пора было что -то предпринимать, а не только шарахаться из стороны в сторону, будто конь, испугавшийся собственной тени. Я твердил: «Не буду я писать, какой из меня писатель». Но это больше так, чтобы обмануть себя. На предпоследнем курсе рабфака я все же решил заглянуть в редакцию «Енбекши казах» не только затем, чтобы попросить очередной пере вод. В тот день я особенно тщательно начистил хромовые сапоги, которые сопровождали скрипом каждый мой шаг, надел галифе - пристрастие к этим брюкам у меня сохранилось со времен моего военком -ства, выгладил толстовку, толстовку тогда носили все, кто хотел следовать моде.