образец. Я дал ему образец на темно -серую лошадь. Я предупредил, что нужно указывать масть, и столбиком выписал казахские названия, а напроти в каждого из них - русские: бурыл - чалый, жирен -рыжий, кула - буланый, сары - саврасый, кара -вороной, шубар - пегий, торы - гнедой. Кроме того, я счел необходимым написать и возможные «особые приметы»: клейма, тавро. Позднее, на следующей весенней ярмар ке, я узнал, что Сабит воспринял образец слишком буквально. В его описании все лошади стали темно -серой масти -и вороные и гнедые. У всех таких лошадей «правое ухо порото, под седлом подпарина, грива на обе сто роны...» Такое же удостоверение он писал на р огатый скот и баранов. А в какую передрягу попадали с таким «досто -биренем» хозяева продаваемых животных! Ловкие базарные стражники быстро смекнули, как извлечь из этого выгоду. Они обвиняли аульных казахов, что лошадь краденая, и отпускали их, насмерть пе репуганных, только за хорошую взятку. Так и случилось со многими. В не меньшую передрягу попал и автор этих «достобиренов».

Отец согласился на мою учебу в Пресногорьковке потому, что в то время его коржун довольно прочно держался на хребте шалого стригу нка. Но на то, чтобы снимать квартиру у русских, средств все же не хватало. Я поселился на окраине станицы, в доме Сагандыка. Он пас крупный рогатый скот, принадлежавший местным казакам. Его семья давно прижилась в Пресно горьковке. Женщины шили тулупы на продажу, сам он сапожничал, возил дрова и сено, зимой чистил проруби. Все они довольно чисто говорили по -русски, и в их присутствии я долго не решался прибегать к этому языку из - за совершенно ужасного своего произно -шения. Подружился я с младшим братом Саг индыка. Его звали Сыздык. В детстве он бегал в русскую школу - и тогда же русскими буквами записал казахскую поэму «Кыз -Жибек».

Но если с Сыздыком я чувствовал себя свободно, то особенно стеснялся Салимы и Шайзат. Им исполни лось четырнадцать и тринадцать лет, и, по тогдашним понятиям, они считались взрослыми девушками. Этим насмешницам доставляло удовольствие ставить в неловкое положение аульного паренька, который только -только попал в большую обжитую станицу. Я решил - раз я стал таким взрослым и начитанн ым, что сам Бекет -ага хорошо обо мне отзывается, то надо стараться преодолевать природную застенчивость. Что, они съедят меня, что ли?.. Первым делом надо показать двум остроязыким сестричкам, что я ничем не хуже тех, кто вырос и живет в Пресногорьковке. Случай для этого скоро представился. Я возвра щался домой из школы. А дорога вела мимо базара. Немолодая русская женщина бойко покрикивала: - Яблочки, яблочки!.. А кому яблочек... Из русско -казахского словаря, в который я загляды вал, мне было известно, что яблоками называется «алма» - сочный, вкусный и сладкий плод, растет на деревьях. Очевидно, именно потому, что я знал значение слова, а в глаза не видел яблока, я и остано вился возле нее. В наших краях яблоки не росли. - По две копейки штука, - ответила же нщина на мой вопрос, почем ее товар. - А сладкие, а вкусные -чистый мед. Я взял у нее десяток. Плоды были зрелые, готовые лопнуть от малейшего Прикосновения. Положить их мне было некуда, пришлось рассовать по карманам куртки и брюк. Шел я осторожно, как чел овек, непривычный к седлу и проделавший долгий путь верхом. Уже, почти у дома я почувствовал - карманы отсырели. На мое несчастье в юрте оказались гости. Салима и Шайзат с важным хозяйским видом сидели по обе стороны самовара и разливали чай. Мои возражени я не помогли, Сагиндык усадил меня за дастархан. Гости,

свернувшие ноги калачиком, потес нились, и я опустился на кошму рядом с ними. Не успел протянуть руку за пиалой - и карманы брюк из сырых стали мокрыми. Предательские темные пятна выступили снаружи. А те яблоки, что я положил в карманы куртки, раздавили соседи. За дастарханом было тесно, и мы сидели локоть к локтю. Чаепитие продолжалось долго. Во -первых, надо рассказать все новости друг другу, а во -вторых - аульные казахи очень любят хлеб, печеный из к ислого теста, и молодые гостеприимные хозяйки подавали буханку за буханкой. Наконец все напились и наелись. Девушки убрали самовар и отправились собирать топливо. Я выскольз нул следом за ними. У Сагиндыка со мною состоялся уговор, что я буду помогать по х озяйству. Мы отошли от дома, и я набрался храбрости - отдал девушкам свои гостинцы. - Вот/.. Яблоки... Для вас купил. Для тебя, Салима. Для тебя, Шайзат, - буркнул я. Салима степенно взяла в руки изрядно помятое «яблоко», взглянула на мои мокрые штаны и не выдер жала - расхохоталась. Шайзат, порывистая, избало ванная своим положением младшей, любимицы, выбила из моих рук красные плоды, подхватила их и побежала обратно, крича на ходу: - Мама! Мама! - Она заливалась веселым смехом. -Ты посмотри, какие гостинцы куп ил нам Габит на базаре! Яблочки, говорит, а это помидоры! Помидоры! Салима, заразившись ее весельем, совсем обесси лела от смеха и повалилась на траву. Так бесславно закончилась моя первая (но не последняя) попытка поухаживать за девушками. Откуда мне было знать, что в Пресногорьковке и вообще в тех краях местные жители называют «яблочками» помидоры. ...Четыре года в Пресногорьковской школе. Я еще застал - перед нач алом уроков все ученики, независимо от

вероисповедания, выстраивались в актовом зале на моли тву. Впереди в нарядной шелковой рясе стоял преподаватель закона божьего - священник Малинов ский. Рядом с ним директор Михайлов, дьякон и учителя. Начинали мы неизменно: «Отче наш, иже еси на небеси... Да святится имя Твое... да придет царствие Твое... да будет воля Твоя...» Он, Ты, Боже праведный - мы произносили это с большой буквы, в просторном зале на втором этаже гулкое эхо вторило нам. От сильного баса Малиновского, если он бывал в ударе, дребезжали стекла. Ему вторил дьякон - душа церковного и «свет ского» ученического хора. Дьякон был молодой, красивый, и наши девушки охотно пели у него. Как всякий артист, он ценил их преданность. На уроках музыки и пения дьякон в сторону мальчишек и не смотрел. Казалось, он обучал одних девушек. Что было хорошо в Пр есногорьковской школе, так это усиленное внимание к русскому языку, к словес ности, как по старой памяти называли преподавание литературы. Очевидно, наши учителя считали - и справедливо, что именно литература поможет их питомцам разбираться в сложностях жи зни. Сколько души они вложили, сколько усилий потратили на то, чтобы сгладить шероховатости суконного моего языка, научить вникать в смысл слов, которые произ носишь. Какое нужно было, например, терпение, чтобы на протяжении двух лет неутомимо поправлять м еня: не суппйкс, а суффикс. Плексия - неправильно, надо - флексия. В школе думали и о нашем земном будущем, а не только о высоких материях. Желающие могли обу читься столярному ремеслу, сапожному, были свои каменщики, свои швеи. К двадцать первому году с К олчаком в наших краях было давно покончено. Но еще находились люди, которые надеялись вернуть прошлое. Весной вспых нуло восстание против Советской власти, и мы, девять учеников - переростков, способных носить оружие, вступили в отряд:

«Южная группа партизан Акмолин ской губернии». Им командовал Дмитрий Ковалев, родом из Анновки, небогатой мужицкой деревни. Вылазка белобандитов вскоре была подавлена. Мы через три месяца вернулись в школу, и, видимо, за причастность к боевым подвигам для нас отменили выпускной экзамен. Заменили его сочинением на свободную тему. Русский язык и литературу вела Сильвия Михайловна - не то латышка, не то полька. Молодая, красивая женщина. По ней многие тайно вздыхали, У нее глаза живые, яркие, глубокие, как озеро Кожабай, возле кот орого наш род проводит лето... Р1 голос у нее красивый, особенно когда смеется, - серебристый, напоминает колокольцы на тройке. Приятно слушать, даже если она, вот как сейчас, называет темы сочи нений. А от них зависит вся моя дальнейшая судьба. Сильвия Мих айловна говорила: - Выбирайте сами... Можно написать о том, что вот в эти весенние дни в наших краях крестьяне сеют хлеб. Хлеб! Не забывайте, что Поволжье голодает. Во многих городах до сих пор выдают осьмушку на взрослого. А у нас в станице у некоторых лю дей амбары лопаются... Хлеб - вот одна из тем ваших сочинений... Потом - у нас открылась весенняя ярмарка. Это тоже тема. Неко торые из вас участвовали в ликвидации опасной банды. Им, верно, есть о чем рассказать после похода. Я горделиво расправил плечи, когда она заговорила про тех, кто ходил с партизанами Ковалева, Но тему все -таки выбрал другую: «Пресногорьковская весенняя ярмарка 1921 года». Так было написано на доске рукой Сильвии Михайловны, и это название я вывел у себя в тетради. Только вчера я ход ил на ярмарку - и наблюдал там немало случаев, когда грустное и смешное шло бок о бок, и было непонятно - радоваться или печалиться. Ярмарки не бывает без того, чтобы не поторго ваться. Если продать, так подороже, а купить - поде шевле... Для таких, которы е не понимали языка друг друга, были общепринятые

знаки: рубли показывались на пальцах, копейки - на суставах, полтинник обозна чался полпальцем. - Двадцать! - говорил русский крестьянин, дважды выбрасывая перед продавцом сжатые кулаки. - Жиырма!.. - утверждал с вое казах, тоже два раза выставив оба кулака, но несогласно мотая головой. - Чего же тебе еще? - недоумевал покупатель. Казах неодобрительно молчал, поглаживая шею быка, с которым и не стал бы расставаться, если бы не нужно было покупать серники, керосин, сит ец на рубашки и платья, в особенности чай! - Ладно, пусть... - решался русский, что -то прикинув в уме.- Пятерку прибавлю, - показывал он опять же на пальцах. - Бес? Жок, жок, - не соглашался продавец и наста ивал: - Бир бут ун. - Это означало: «Прибавь пуд муки». Казах не мог объяснить, что ему нужно, русский не понимал казаха, а толмача, будто назло, поблизости не было. Казах показал, как жуют хлеб. - Калач тебе?.. Буханку?.. - В голосе покупателя послышалась злость. Продавец же никак не мог изобразить муку. Тут ему ни лицо, ни руки не могли помочь, и сделка не состоя лась. Русский выругался по -казахски, казах - по-русски, и они разошлись. Русский махнул рукой, а казах сплюнул. Неподалеку от них несколько приезжих из аула, стараясь не выдать восхищения, рассматривали серого в яблоках коня, на котором перед ними, туго натягивая поводья, гарцевал цыган в яркой красной рубахе. Он один выпускал семьсот слов, пока те семеро успевали произнести семьдесят на всех. Его кнут резко свистел в воздухе. Цыган то соска кивал, предл агая любому, кто захочет, проехать на его коне. А кто проедется - уже не захочет с него слезть... То снова взлетал в седло, делая вид, что пришел в отчаяние от несговорчивости покупателей, от их непонимания собственной выгоды. - Даром же отдаю! Даром! - кричал он. - Ты ход проверь, милый! Садись и проверяй ход. Сам бы ездил, да деньги надо...

Три жигита, сохраняя недоверчивое выражение на лице, поочередно проехались на красавце -жеребце, потом отошли в сторону, посовещались, и один из них стал отсчитывать заму соленные пятерки, трешки, рубли. Цыган хлопнул нового хозяина по руке, из полы в полу передал ему повод - и растворился в ярмарочной толпе. Продолжение этой истории я узнал в доме Сагин дыка; покупатель оказался его знакомым. К вечеру конь захромал на пере днюю ногу, а к утру слег. Повели его к ветеринару. Ветеринар осмотрел, пожал плечами и сказал, что водка, которую накануне влили в коня, выдохлась, и, если хозяин в самом деле собирается на нем ездить, надо его каждый раз подпаивать. Растерянный приезжий б родил по ярмарке, рас спрашивал, не видел ли кто человека с черной бородой и кнутом, в красной атласной рубахе и черной жилетке. Вот из таких картинок и состояло мое выпускное сочинение - в ученической тетради оно заняло десять страниц. А через день или дв а весь наш класс толпился в коридоре, у закрытой двери учительской. Вызывался по одному. Нас, великовозрастных, было девять, как я уже говорил. Восемь переступили порог и возвратились с бумагами в руках: свидетельствами об окончании школы. Я настороженно п рислушивался. В учительской шел какой -то спор. Звонкий обычно голос Сильвии Михай ловны звучал приглушенно - сердито и обиженно. Она на чем -то настаивала, а с ней, видимо, не соглашались. Один только раз мне удалось разобрать ее запальчивые слова: - А я вам всем говорю!.. Мои товарищи держали свидетельства в руках, словно боялись их помять в карманах или потерять. Они сочувственно посматривали на меня, а потом ушли, когда выяснилось, что дело тут долгое. Я провел в одиночестве часа полтора. Наконец дверь распахнулась, и Сильвия Михайловна, вся раскрасневшаяся, возбужденная, пригласила меня в учительскую. Я вошел ни жив ни мертв. Директор хмуро листал мою тетрадь с

сочинением. Он с укором взглянул на меня: «Ты видишь?» - было в его взгляде. Да, я видел... Фиол етовые строки, сплошь исправ ленные красными чернилами Сильвии Михайловны, словно там шел кровопролитный бой, ни одного живого слова не осталось. Мои несогласованные склонения и спряжения, причастия и деепричастия напоминали стоящие вкось и вкривь крестьян ские телеги на ярмарке. - Сто пятьдесят! - воскликнул директор. - На десяти страницах сто пятьдесят ошибок! Я совсем сник. Как теперь быть? Остаться еще на год в школе? Или бросить все, уйти? Но тут директор неожиданно показал мне последнюю страницу. Невероя тно, но теми же красными чернилами там была написана большая цифра - 5. И вызывающе подчеркнута двумя красными чертами. Я закрыл глаза и снова открыл их. Директор больше не хмурился. Он улыбался. - Нет, это тебе не чудится... - Его голос звучал доброжелател ьно.- Скажи великое спасибо Сильвии Михайловне. Это она... Она одна против всех нас. Убедила. Говорит, что ты станешь писателем. Сильвия Михайловна сидела за столом. Директору она улыбнулась победно, а мне - ободряюще, дру жески. Так я впервые услышал о то м, что меня ждет впереди. Ни о каком писательстве я тогда, конечно, не помышлял. Я рвался домой - наводить порядки в своем ауле, в своей волости. По слухам, баи ловко приспособились и к новым условиям.