Я попал к своим нагаш и1 как раз во время уборки урожая и с утра до позднего вечера проводил в поле, учился вязать тугие снопы, гонял лошадей по кругу во время молотьбы... Полевые работы наконец все были переделаны, но время отдыха не наступило. Лов рыбы тоже входил в обычай этого рода. Вместе с другими ребятами и пожилыми мужчинами я плел из камыша длинные, в два человеческих роста, щиты. Мне показали, как надо плести: к толстому концу стебля подкладывается, наоборот, тонкий, снова толстый, к так до бесконечности. Лед на реке достиг толщины в два пальца. Мы про - долбили его и перегородили речку щитами. В четырех или пяти местах были оставлены проходы, и в них расположены ловушки, плетенные восьмеркой. Каза (смерть) назывался такой способ. Шла ли рыба вверх по течению или вниз, она не могла миновать ловушку. Как сейчас - не знаю, а тогда в Убагане водилось много рыбы. Только успевай вытаскивать! О стылый лед отчаянно шлепались, били хвостами, а потом затихали щуки, окуни, сазаны, лещи, караси. Особенно долго не могли примириться со своей участью шустрые чебачки. Но успокаивались и они, и в лучах холодного зимнего солнца отливали серебристой синевой, как закаленные в ледяной воде клинки кавказских кинжалов. К середине зимы на продажу и в запас был о налов лено достаточно рыбы, и наступила передышка. В соседнем ауле находилось двухклассное русское училище. В декабре, не по правилам, красноносый учитель принял меня в первый класс. Я не могу вспомнить его имени, говорили, что он был откуда -то из -под Ак тюбинска.

1Нагаши - родня по материнской линии.

Но я не забыл размера взятки: шесть рублей - это четыре пуда рыбы, той самой рыбы, которую мне приходилось собирать по утрам, когда река дымилась от мороза, а встававшее над степью солнце было багровым. Вскоре красноносого учителя уволили. Тогда мы и познакомились с Бекетом Утетлеуовым. Я могу сказать одно: в то далекое время, когда сельских учителей знали наперечет, нужно было какое -то особое счастье -попасть в руки этого педагога, который видел свое назначение не только в том, чтобы научить темн ых и диковатых аульных ребятишек письму и счету. После уроков он иногда рассказывал нам разные увлекательные истории, которые расширяли наши представления о жизни. От него мы впервые услышали имя - Крылов. Он читал нам его басни в своих переводах, и мы весело смеялись над тем, как хитрой лисице удалось обмануть ворону, захвалить ее так, что ворона каркнула во все горло и выронила из клюва кусок курта. Бекет знакомил нас с произведениями Абая и Алтынсарина. Что -то забывалось: нам ведь было все -таки не много лет. Но что -то и западало в память. - За что бы ты ни брался, берись чистыми руками! -Бекет повторял это довольно часто, по самым разным поводам. И мы бегали мыть руки чуть ли не каждую перемену, А то, что выражение имеет и другой, более глубокий смысл, я п онял значительно позднее, Бекет заметил мою страсть к народному эпосу, к дастанам - и стал давать мне книги. Для начала принес свои стихи, они назывались «Жиган -терген»1. Стихи пришлись мне по душе, я запомнил отдельные строчки и твердил их про себя. Бекет спросил: «А что же именно тебе понравилось?» Я долго краснел, запинался, но так и не сумел толком объяснить - что. Мысли -то у меня были, а вот выразить их не хватало слов. Он не настаивал и дал мне поэму «Шахмаран», велел читать и потом пересказать ему вс е своими словами. Поэма увлекла меня. Я несколько дней провел над книгой, отказываясь от беготни с ребятами. Не могла не тронуть

история царя змей. Меня поразило высокое благородство, с каким он отнесся к человеку, попавшему в беду, и так горько было потом убедиться в черной неблагодарности, в предательстве человека. Бекет остался доволен моим пересказом. Он спросил, что я ещё читал, и я назвал ему дастаны, которые попадали мне в руки там, дома, когда я ходил учиться к мулле. Как-то вечером к учителю собрал ись гости. Он позвал меня и заставил выступить. Я сперва ужасно застеснялся. Казалось, я не смогу вспомнить ни слова. Но возникла первая строчка, потянула за собой другую, третью... Это были отрывки из «Кыз -Жибек». Гости в один голос хвалили искусство юног о чтеца. Для неграмотного народа каждый, кто умеет оживить немые слова, написанные в книге, уже считался ученым, уважаемым человеком. Для меня, два года просидевшего в школе муллы, уроки в первом классе показались легкими. Многое я схватывал быстрее, чем те мои товарищи, для кото рых учение было в новинку. А ничто так не портит, как ощущение своего превосходства. К тому же я видел: новый учитель расположен ко мне. Злоупотребляя его хорошим отношени ем, я - не прошло и месяца - заявил Бекету: - Мугалим1, я хочу вам сказать: я уже первый класс закончил. Сейчас учу книги второго класса. Бекет даже растерялся от такой заносчивой само - надеянности. Но грубым он с нами никогда не был. - Как это - закончил? - удивленно спросил он. - Да, вы проверьте... Букварь - весь знаю. Какие числа надо сложить или отнять одно от другого - тоже сумею! Вы проверьте, если сомневаетесь. Какая -то доля истины в моих словах была. Подражая почерку учителя, я стал писать хорошо и разбо рчиво. И букварь заучил от корки до корки, не хуже, чем дастан.

«Жиган -терген» - здесь в смысле: зарисовки из наблюдений.

Бекет строго нахмурился. Но кто у нас не знал, что сердиться по -настоящему он не умеет. - Разговор у нас такой, словно ученик Габит - это я, а учитель Бекет - это ты... Мне кажется, было бы справедливее, чтобы не ты мне сообщал о своих успехах, а я похвалил бы тебя. А? Как ты думаешь? Я уже ничего не думал. Я медленно сгорал от стыда. Бекет дал мне время справиться с моим непритворным смущением, а потом сказал: - Учишься ты и вправду хорошо, ту т я ничего не могу возразить. Но если хочешь стать человеком, никогда не будь доволен собой. Всегда говори сам себе: я мог бы сделать больше, чем сделал... Я молча переживал свой позор. Бекет добавил, будто ничего не произошло: - Послезавтра к нам приезжает инспектор. Он будет проверять, как работает школа. Он просил, чтобы я показал ему не только средних, но и лучших учеников. Ты готовься. Я вызову тебя по арифметике. Я бы предпочел прочесть что -нибудь, к тому вре мени я заучил и несколько русских стихов. Но ладно, арифметика так арифметика. Хоть и надо было думать: «Я мог бы сделать больше, чем сделал», а приятно щекотало самолюбие, что он посчитал меня в числе лучших. ...Мы знали, что инспектор - это начальник, как волостной , а может, и еще выше. Он и одет был как начальник - в темно -синей форме с золотым шитьем; носил усы и бородку клинышком. Когда он вошел в класс и вежливо с нами поздо ровался, я удивился. Там, у себя в ауле, я привык: если начальник, значит, будет громко кричать, чего -то требовать, замахиваться камчой. А этот - какой -то непохожий, какой -то другой. На стене в тяжелых позолоченных рамах висели портреты самого царя и самой царицы. Инспектор, как положено, 1Мугалим - учитель, наставни к.

спросил, знаем ли мы, кто изображен на них. В ответ по тянулись руки. - Хорошо... Ты скажи, - обратился инспектор к Мусатаю, который даже привставал на месте от нетерпения, всем своим видом показывая, что он -то расскажет лучше всех, если только его попросят. Но когда, не вникая в смысл, заучиваешь длинное предл ожение на чужом малознакомом языке, оно быстро вылетает из памяти. Мусатая хватило только на то, чтобы проворно вскочить и стать в проходе, четко вытянуть по швам руки. Потом он растерялся от собст венной смелости. Шумно проглотил слюну и буркнул: - Нызнаю ... Инспектор искоса посмотрел на нашего учителя, и тот покраснел, как мальчик. - Тогда ты скажи... - Инспектор обращался к самому здоровому из нас парню - двадцатилетнему Жакыпу, с трудом умещавшемуся на своей последней парте. Так же с трудом он вылез из нее и вытянулся* не зная, куда девать большие руки. - Иаго... - начал Жакып, вздохнув. - Не «йаго», а его, - поправил инспектор, и этого было достаточно, чтобы Жакып растерялся и умолк окончательно. Наш бедный учитель совсем упал духом; его глаза медленно б луждали от парты к парте, где сидели те, ни кого он мог рассчитывать. Я понял его и начал старательно тянуть руку, не хуже, чем только что -Мусатай. - Ладно. Попрошу тебя, - повернулся инспектор ко мне и кивком головы показал на женщину, которая с высоты смотрела на неуклюжего казахского парня, каким я был в то время. Учился я в первом классе, а было мне уже почти четырнадцать. И язык мой, как у всех великовоз -растных учеников, оставался неповоротливым. Для меня особенно трудным было слово «и я», которым нач инался непомерно длинный титул императрицы в сея Руси. «Ия», а то и вовсе «ия» - у меня каждый раз получалось по -разному и всегда

неправильно. Поэтому я постарался побыстрее перескочить злосчастное слово. Мне это удалось, и дальше я все выпалил одним духом. Было видно, что инспектор остался доволен. Он кивнул Бекету и вызвал меня к доске. Таблицу умно жения я знал и ни разу не сбился, отвечая, сколько будет четырежды восемь, пятью девять, восемью семь. Решил я и две задачи, которые он задал. Бекет понемногу пришел в себя и предложил инспектору спросить меня и по русскому языку Тот подумал и велел прочесть басню. Что я читал? «Чижа и голубя» или «Мартышку и очки»?

Чижа захлопнула злодейка -западня: Бедняжка в ней и рвался, и метался, И голубь молодой над ним ж е издевался... Раз я и сейчас могу свободно прочесть ее до конца, читал я скорей всего именно эту басню. В нашем классе было пять девочек. Три из них, боясь инспектора, не пришли в тот день в школу. А одна из двух - та, что была побойче, - тоже прочла стих. Меня инспектор наградил сборником Лермонтова, а девочку - томиком Пушкина. Выходя после уроков из класса, девочка ударила меня Пушкиным, а я ответил Лермонтовым. Я читал Лермонтова, некоторые стихи даже заучил наизусть. Но смысл их был для меня не всегда понятен. Что же такое «император», «парус», «капитан»? Вот стихотворение «Терек». Терек по -казахски осина, и я никак не мог уразуметь, что же получается: «Терек воет, дик и злобен, меж утесистых громад». Ветер, что ли? Бекет, спасибо ему, объяснил: Терек - есть такая река на Кавказе, течет в горах, потому такая бурная. Другое дело - басни. Там многое было понятно. Сам автор объяснял, в чем их мораль. Там действовали звери, которых можно было встретить в нашей степи или же на страницах дастанов; там все было расстав лено по своим местам: кого

считать хорошим, кого -плохим, кого осудить, над кем посмеяться, кому посочувствовать. Всего четыре дня минуло после отъезда инспек тора. И одно событие навсегда определило нашу жизнь, нашу судьбу. - Свобода! Свобода! - кричали всадники, носясь по улицам, заскакивая в ближние аулы. - Царя больше нет!.. Свобода! - И требовали суюнши1. Но есть царь или нет его, а на следующее утро мы все пришли в класс. Первое, что бросилось в глаза, - учитель успел снять со стены августейших о соб, прислонил их к столу. Оказывается, их портреты были намалеваны масляными красками по жестяным листам. И роскошные позолоченные багеты тоже были из тонкой жести. - Сегодня - никаких занятий! - сообщил нам сияю щий Бекет - у него на пиджаке, словно цветок, алел бант. - Раз все свободны, и вы свободны, дети. А вот этих двух... - Он щелкнул пальцем по одному из порт ретов. - Этих можете таскать по всему поселку, воло чить их по земле. Так, чтобы к вечеру никто и признать не мог! И кричите, кричите во все горло, что царя больше нет, что теперь - свобода! Кричать -то вы, по -моему, умеете неплохо. Да, кричать мы умели. Быстро нашли веревочные обрывки - и поволокли за собой царя и царицу, До самого вечера мы носились п о улицам, навещали соседние аулы. Наша шумная ватага была слышна издалека. Люди выходили навстречу. Одни молча наблюдали за всем происходящим, никак не высказывая своего отношения. Говорят, царя нет... А вдруг он снова возьмет в свои руки власть, и что тог да будет с теми, кто поносит его на разные лады при всем народе. Другие не скрывали своих чувств. Они кричали, радовались, приглашали нас в дома и угощали, кто чем мог.

1Суюнши - подарок за доставленную добрую весть.

Помню, одна пожилая женщина - казашка, которая сроду не видала царского портрета, все у дивлялась: - Ну и рожа у него! Он, сатана, ко всему и кривой на один глаз! Она не подозревала, что это Жакып отколупнул краску. В конце концов нам надоело таскать портреты. Мы сунули их в прорубь на Убагане.

Наступило лето. Это лето стало переломным в мое й судьбе. Бекет Утетлеуов написал прошение в Пресногорьковскую школу. Он лестно отзывался о моих способностях и настаивал на том, что мне необходимо продолжить учебу в русской школе. Ход моего рассказа опять немного нарушится, но сказать несколько слов о Б екете я должен. Он был одним из тех немногих казахов, которым удалось получить образование в учительской семи нарии. Мог бы остаться в городе, но не остался. Если бы одним словом определить всю сложность и непов - торимость его натуры, я бы сказал о нем - просве - титель. Таким он был в те годы, когда я, мальчишка, впервые встретился с ним. Таким знали его и все последующие поколения учеников - Бекет Утетлеуов долгие годы преподавал литературу в одной из школ Кустаная. Он никогда не бросал писать стихи, но бе з лишних восторгов, очень взыскательно относился к своему творчеству. За всю свою жизнь (Бекет умер несколько лет назад) он счел возможным опубли - ковать один сборник, который выдержал испытание временем и незадолго до смерти Бекета был пере - издан. " У ме ня нет сейчас возможности подробно расска - зывать о Бекете - так подробно, как он заслужил это своей жизнью. Но должен признаться, что и слово учитель у меня навсегда осталось связанным с его именем, пусть почиет он в мире, как хорошо говори -

лось в старин у, и пусть его дела продолжатся в делах его многочисленных учеников. ! А теперь вернемся в тысяча девятьсот восемнад цатый год. Вступительные экзамены в Пресногорьковке при несли мне уверенную пятерку по арифметике и блиста тельный провал по русскому языку . И все же меня приняли. Очевидно, поверили Бекету на слово. Осенью того же года в соседнем ауле - не помню, по какому случаю, -был той. Я натянул новые кожаные сапоги, из -за голенищ которых выступают плотные войлочные чулки. Назы вается такая обувь саптама . Я надвинул на самые брови ушанку из серого искусственного каракуля. Больше всего огорчений мне доставляло мое «пальто». Одна знакомая казашка перешила его из солдатской шинели. Перешила почти даром - она была добрая женщина, но стоит мне припомнить мой тогдашний вид, и я понимаю, что доброта все же не имеет отношения к портняжному искусству. Пальто делало меня горбатым, чего за мной не водилось, и руки казались длиннее, чем они были на самом деле. Я даже удивился, что меня узнал и окликнул на тое один знакомый - земляк. Сабит, Сабит Муканов заговорил со мной, несколько смущаясь. То ли мой вид привел его в недоумение, то ли моя природная замкнутость сдерживала даже такого общительного человека, как он. Немного привыкнув друг к другу, мы посмеялись. И подели лись своими намерениями на будущее. Сабит держал путь в Омск, на учительские курсы. Удивительно, что и до него дошел слух, как я на прошедшей весной ярмарке выписывал землякам «достобирены», то есть удостоверения на продажу лошадей. Неграмотные люди - старше меня годами -уважительно обращались ко мне: писарь, и, пожалуй, тогда я получил свой первый гонорар, в общей слож ности три рубля. По тем временам деньги немалые. Предвидя, что на большой осенней ярмарке ему тоже придется подработать на жизнь, Сабит и п опро сил у меня