тридцати вариантов! Так мы блуждали в дебрях арабской грамоты, и некоторым так и не удалось оттуда благополучно выбраться . Так, одним из первых из школы в пастушки выскочил мой брат Сабит. Время от времени в юрту наведывались взрослые - послушать, как идет учение, повидать, за что они каждый четверг позванивают зеленоватыми медяками, которых не так ведь и много в расписных ст арых сундуках. По требованию учителя мы в присутствии кого -нибудь из родителей нараспев выкрикивали громко и отчетливо: - Алифки -кусин -ан, алифки -кусин -ен, алифки -ку-тир- он!.. Ан -ен-он! Чаще других на занятия приходил наш дядя Ботпай. Хоть он тогда и не ку пил коней в честь обряда обрезания, но мы все равно любили его. В ауле Ботпай был известен как тонкий знаток и ценитель ловчих птиц и скаковых лошадей. Но особенно славился он умением обращаться с домброй и кобызом, которые в его руках становились живыми. Ботпай слушал, прикрыв тяжелые веки, и поначалу нас брала зависть, что вот ему -то можно, ему никто не запрещает мирно дремать под напевную зубрежку Но, оказывается, он не дремал. - Это что за слова у тебя такие? - не без ехидства спрашивал он молодого муллу .- Алифки -кусин -ан... Неужели это божьи слова? А?.. Скажи мне, неученому Мулла опасливо ежился. Ботпай слыл человеком крутого, властного нрава, грубоватым на язык, способ ным на неожиданные поступки, и потому отвечать ему надо было, хорошо подумав. - Ботек е, это же божья премудрость, - осторожно начинал мулла. - А книга составлена самим пророком, да будет благословенно его имя и его дела! Что значат слова эти, известно только духовным отцам в Уфе; в Казани... А простым смертным надлежит повторять их с покорно стью и смирением. При разговоре с Ботпаем усы у него не топор щились, он становился вежливым до приторности. А мы замирали от

восторга - есть на свете хоть один человек, перед которым грозный и неумолимый учитель сам начинает робеть и заикаться, словно про винившийся мальчишка. Слова о покорности, о смирении Ботпай пропускал мимо ушей и наставительно говорил мулле: - И это называется учением! Недаром же говорят люди: ломка языка. Запомнили бы «ан -ен-он», и доста точно. На кой черт им твои алифки -кусин! Приду через неделю. Будут ученики молоть ту же чепуху — я заберу своего сына. Неделя миновала и еще неделя. Мы, разумеется, распевали «алифки -кусин, алифки -кутир», и сын дяди Ботпая продолжал распевать вместе со всеми.

Случалось, навестить родителей приезжала Батима -дочь Ботпая, отданная замуж в другой аул. Она привлекала не красотой, красивой нельзя было ее назвать. Но у меня в памяти и по сей день не стерся ее живой об лик. Женственная, обаятельная,,. А что в ней казалось совсем необычным, так это чувство полной независимости - редкость для женщины старого и, скажем, не только старого аула. Своих детей Батиме бог не дал. Помню, мы, маль чишки, роились вокруг нее, и она всегда занималась нашими делами: утирала разбитые носы, мирила, поссорившихся, потому что никто не мог противо стоять ее уговорам и просьбам, утешала обиженных, выговаривала виноватым. Приезды Батимы нарушали однообразие аульной жизни вовсе не потому, что она любила возиться с ребятишками. Стоило ей взять домбру, -и самые простые, давно известные всем мелодии таинственным образом обретали новую жизнь, будто впервые их слышишь. Она не только играла, но и пела. Я и сейчас могу при желании услышать ее звучный, бархатистый голос, закрыть глаза - и очутиться на берегу озера Кожабай , заросшего тальником и камышом увидеть, как широ кая

багровая полоса заката смотрится в воду далеко от берега, там, где чистое, не заросшее пространство. Батима играет на домбре, а Ботпай - на кобызе. Играть согласно на двух этих инструментах, кроме отца с дочерью, у нас никто не умел. Батима играе т так словно она одна на берегу и никого, кроме нее, поблизости нет, А ведь вокруг собралось множество людей из аулов, которые перекочевывают сюда, к озеру, на жайляу1. Я чувствую и дру гое: волнение толпы, пораженной всегда, словно впер вые, ее даром, передается Батиме а через ее пальцы -струнам -домбры... И моло дая: женщина вся светится -» хотя солнце уже село, и. потемнела вода, и рядом перешептываются кашШ - Теперь я вспоминаю, что тогда, пожалуй, мне впервые пришлось столкнуть ся, как остро может ранить -чужой талант и насквозь пронзить - чужой успех.,. Среди слушателей сидят и другие музыканты. Вернее, они сами себя считают музыкантами. Домбра, та же домбра, в их руках скучно дребезжит, вызывая одно раздра жение. Кто -то из них слушает, придав лицу презр ительную недоверчивость. Кто более честен – становиться в эти мгновения маленьким, опустошен ным, на все время , пока домбра не смолкнет в руках Батимы. Наступившую тишину вдруг нарушает чей-то голос : -Да-а... Тут сразу видно, что без обмана … что Батима - действительно дочь Ботпая! Ботпай в таких случаях гордо посм атривал п о сторонам. Его небогатая юрта притягивала людей. Раздовались прекрас ные песни Ахана и Биржана1, которые привозила с собой Батима, звучали то задумчивые и печальные, то бурные, зовущие в дальнюю до рогу мелодии Арки2. Ботпаю мы обязаны еще одним увлечением . В те годы к нам приходили дастаны , изданные в Казани, Уфе и Ташкенте.

1Жайляу - летние. пастбища .

Удивительное дело , книги , как и люди , вызывали к себе разное отношение. Кто-то по своему просто душию мог увлечься и легендой по названию «Сал-сал ». Там в слащавых, в озвышенных тонах воспевались походы Али, одного из самых близких сподвижников пророка, Али даже породнился с семьей Мухаммеда, женившись на его дочери. По мнению л юдей, сложивших этот дастан для широкого чтения, сусальные слова в честь Али, безудержное восхваления его мудрости, его доблести - вот что должно укреп ить веру рассеять сомнения у простого народа. Но дядю Ботпая обмануть было трудно. Его п остоянными, глубоко почитаемыми друзьями стали «Кыз Ж ибек», «Козы -Корпеш» и «Кер-оглы ». Заучивать остальное он, видимо, считал занятием нед остойным, пустой тратой времени. Ботпая нельзя назвать исполнителем в обычном смысле этого слова. Он пересказывал произведения по - своему. Он давал объяснения, оценивая поступки действующих лиц и высказывал свое отношение к ним. Помню, читая «Козы -Корпеш», он яростно вскакивал и начинал последними словами поносить Кодара за его коварство, за то, что он на каждом шагу старался воспрепятствовать счастью влюбленных. «Кыз -Жибек»... По ходу пересказа он не раз останав ливался и с негодованием говорил: - Это насле дили своими грязными лапами всякие невежды. Всякие муллы, ходжи! А раньше, в народе, было вот так, как я сейчас вам спою... И на ходу вносил поправки. Или же делал нравоучи - тельные отступления.

ААхан (Ахан -сери) - композитор и поэт конца XIX и начала XX века. -гБиржан - композитор, певец, поэт конца XIX века, . -Арка - Центральный Казахстан.

«Кыз -Жибек»... Вот молодая женщина резко, насмешливо отвергает обычай, по которому жена умершего достается кому -нибудь из его братьев. Жибек не успела оплакать своего Толегена, а его младший брат Сансызбай уже домогается ее. Он слышит в ответ: Мальчик ты бедный! Что тебя заставляет лезть под одеяло, Которым твой стар ший брат укрывался?.. Ботпай произносил это неторопливо, давая воз можность каждому вдуматься в горький смысл этих слов. Если же среди слушателей находились такие, что взяли за себя после смерти старших или младших братьев их жен, то Ботпай прерывал расска з и обра щался прямо к ним: - Это про вас! Это про вас, низких скотов, говорит наша достойная Жибек! Те краснели и растерянно улыбались. И вот - тут бы мне привести пример, как кто -то из них, устыдившись, расстался с женщиной, еще сохра нившей память о сил ьных объятиях того, кто ушел навсегда... Но, к сожалению, такого примера я при вести не могу. Ботпай кончал свой рассказ, все расходились по домам, и все шло как было. Несмотря на это, Ботпай и Батима помогли мне увидеть, какую все же власть имеет над людь ми искусство. Там, на берегу озера Кожабай, или в ауле возле юрты Ботпая люди становились лучше, чище, и если домбра, кобыз не могли мгновенно изменить их представлений о жизни, то все же два врага, разругавшиеся насмерть, могли спокойно сидеть рядом и слу шать... Такая власть не шла ни в какое сравнение с жестокой властью волостного управителя, судьи или несговор чивого сборщика податей, который приехал проверить их уплату и может увести от юрты последнего барана.

Мы ходили к мулле три лета и две зимы, и я познал хитрости арабской грамоты, читал народные предания и мог

сравнивать тексты с тем, как их пересказывает дядя Ботпай. Отдельные отрывки я и сам был в состоянии воспроизвести наизусть, но при всех на это не решался. Отцу удалось поправить дела. Больши м табуном, правда, он не обзавелся. Но свершись обряд обрезания в то время, каждому из нас, трех братьев, досталось бы по лошади, чтобы покрасоваться на празднике. И рубашки - новые, и мулле по четвергам - не по две, а по три копейки, пусть знает, что мы н е нищие. Отец победно, с видом: «А что я говорил?», на всех посматривал, а у матери прорывались тяжкие вздохи. Она по опыту знала, чем обычно сменяется такое относительное довольство. И, к сожалению, дурные предчувствия ее не обманули. Наступил год кабана. Он принес джут. Говорили, джут послан нам за людские грехи. - Не за грехи, а за лень, за тупоумие! - кричал Ботпай. Но люди посмеивались над ним, когда он косил камыш, по пояс стоя в озерной воде. В степи не существовало поговорки, по которой «смеется тот , кто смеется последним». Этим последним у нас ока зался впоследствии тот же Ботпай. Вспоминая о тех днях, я понимаю, что в тяжелом бедствии были повинны степная лень и беспечность, кумыс и бешбармак. Мы, бедняки, взяв за пример богатую родню, слишком заде ржались на джайляу. Но родня -то нанимала работников и позаботилась - скосить сено. А когда все остальные перекочевали на предзимние пастбища, то оказалось; скот кормить нечем. Засуха пожгла травы, травы превращались в труху от копыт животных, бродивших в поисках пищи. А осень только начиналась, и впереди была долгая сибирская зима. Занятия в школе прервались. Нечем стало платить мулле. Он уехал. Наша семья была большая - шестнадцать человек. Но только четверо - работники. Все остальные либо дети, либо стари ки.

Зима наступила, и трое взрослых ушли к чужим порогам, в батраки. Овцы и козы, коровы, лошади дохли от бескормицы. И ничего нельзя было сделать, и никто не мог помочь! Голод поселился у нас и стал самым главным в доме. Мне он до сих пор представляется в образе нашей бабушки и голодных детей, то есть нас самих. Почти половину нашей землянки занимала гро моздкая печь. Постоянно кипела вода в чугуне и громыхали голые кости. Кости павшей скотины, костный жир, который в хорошее время вытапливали для варки мыл а,- все шло в котел. Хамит с Сабитом приспособились, и я не отставал от них: когда из костей вываривается костный мозг, то капли жира плавают сверху и постепенно соби раются по краям чугуна. Полумрак от постоянного пара - и вот, улучив удобную минуту, когд а взрослые отвернутся или выйдут, мы быстро снимаем жир ложками, припасенными заранее. Угроза наказания не может нас остановить. Застань нас кто -нибудь из домочадцев за этим занятием, быть бы нам битыми. Но ложка навара стоит самой жестокой кары. Чай пили белый и горький. Так он назывался потому, что в кипятке плавали листки шалфея. И все равно мы с нетерпением ждали этой минуты: к чаю полагалась жареная пшеница. Бабушка распределяла: взрослым по две ложки, а детям по одной. Настороженные взгляды были прико ваны к бабуш киным рукам. - Зачем ты трясешь ложкой?.. - Глубже, глубже черпай! - Да, когда очередь доходит до меня, твоя ложка всегда скользит по самому верху... Узловатые старческие пальцы мгн овенно решали: кому добавить пол наперстка, из чьей доли - справедливости ради - стряхнуть несколько зернышек... Мы, дети, старались подсесть к бабушке поближе, угодливо заглядывали ей в глаза, а вечерами, перед сном,

наперебой почесывали ей спину. Мы хорошо усвоили, что благополучие наших желудков полностью зависит от ее расположения или нерасположения. Если же бабушка сердилась на кого -нибудь из нас, то был ведь дедушка, был отец... Заискивающе улыб нуться, вовремя подать чашку с чаем, предупредить: ты осторожней, а то пшеница у тебя рассыплется... Десяток зерен за это иной раз удается получить. Но чем дальше тянулась зима, тем напряженнее становились взаимоотношения за едой. В глазах взрослых улавливалось тоскливое безразличие, и все меньше выпадало добрых минут, в которые к ним можно было подластиться. Иногда, под авая кому -нибудь из старших чай, рука вом заденешь, словно ненароком, его кучку пшеницы. - Куда? Куда тянешь?! - послышится злой окрик, и большая рука, попутно ударив по твоей, ревниво подбирает все до зернышка. Вздохнешь и начинаешь делить свою долю на сем ь- восемь частей, лишь бы растянуть чаепитие. Чего -чего, а кипятку в тульском самоваре хватало всем. Хлебай сколько влезет, и никто слова тебе не скажет. Там, где много народу, а еды мало, неизбежно и часто возникают недоразумения, и каждому кажется, что об ойден, обижен, обделен именно он. Голод страшен тем, что он отчуждает даже близких. Стало тесно и неприютно под одной крышей. Братья решили отделиться. Разрыву между ними и моим отцом предшествовал такой анекдотический случай. У меня в чашке с тем же белым чаем случайно оказалась чаинка. Это у казахов примета к приезду гостя, совершенно нежелательного в такую голодную зиму Но я, глупый мальчишка, воскликнул: - К нам едет сват Муса! - Нет, это не Муса, а Бойтан, - возразил мне мой брат Сабит. - Видишь, какой р азлохмаченный старый мала хай на голове?

- Нет, Муса! - Нет, Бойтан! Муса был отцом жены третьего брата моего отца, его я уважал больше, чем Бойтана, отца жены второго брата отца. - Никто в этом доме не уважает мою родню! Никто в этом доме не желает, чтобы они п риезжали! -вмешался в детский спор один из братьев отца. - От такого тестя, с его вечно голодными, жадными глазами, я бы давно отказался! - ответил ему другой брат отца. И тут кулак брата постарше прошелся по левому уху брата помладше, тот ответил ему ударом п о правому уху... Началась потасовка... После долгих взаимных обвинений, попреков, ссор братья отделились друг от друга. Нам досталась одна овца, яловая корова со сломанным рогом и полуторагодовалый стригун, мухортый. И все они были съедены нами до весны, з а исключением стригуна. Делать было нечего - отец отдал в батраки Хамита, потом и наш Сабит ушел к чужому порогу. А через год -полтора наступила и моя очередь. В то лето тысяча девятьсот шестнадцатого года казахов начали призывать на тыловые работы, и к нам неожиданно приехал гость - родной брат матери. Он рассказал, что придется идти и ему и нужен кто -то, кто помогал бы п о хозяйству. У него двое ребяти шек, еще маленьких, и жена не может отлучаться из дома. Он уговаривал родителей отпустить меня к ним в аул . И мать и отец подумали, что все же в доме родст венника - не то, что в чужом, И отпустили меня с ним в Кустанайский уезд. Так далеко от родного аула я еще никогда не уезжал. В их краю аулы селились вдоль речки Убаган, Низкие серые землянки зимовок были з десь те же, что и всюду, но образ жизни люди вели несколько иной. По старой памяти они откочевывали на джайляу, но всего километров за пять, не дальше. Здесь уже давно занимались земледелием, и посевы требовали пос тоянного присмотра.