Год моего рождения установлен с точностью, можно сказать, астрономической. Причем, как это ни покажется странным, почти по теории относитель ности... Слепой на правый глаз конь был растерзан волками осенью, а позднее - в день в есеннего равно денствия, разделяющий год коровы и год барса, - на свет появился я. Зима еще не уходила, весна не наступала. Был Науруз1. Невыясненным осталось только одно обстоятель ство: мальчик родился до восхода солнца или после? Если к году коровы отнес ти рождение, то выходило ему владеть несметными стадами и пройти свой путь в добре и в довольстве. Если же барс принял его под свое покровительство - тоже хорошо... Кто рискнет напасть на него первым? Но этого - до восхода солнца или после - никто не помни т. Наверное, был буран, и все сидели в юрте. Не помню и я. И все же - есть тут астрономия? Есть... А относительность? Есть. Первый мой день не был отмечен никаким выдаю щимся событием в небольшом ауле на северной окраине казахской степи. И даже собаки не затевали драк из -за лакомых костей. Бывают годы, когда и кости не всегда достаются собакам.
Науруз - у многих восточных народов начало нового года, который наступает в день весеннего равноденствия, 22 марта по новому стилю ; год коровы, год барса - календарь с двенадцатилетним циклом, каждый год носит название какого -нибудь животного.
Правда, тогда все это меня не касалось. Не касалось, кто царь на земле, где мне предстоит прожить жизнь, и кто пророк, чье слово предопределяет судьбу человека, все его посту пки, радости, огорчения. Безразлично было, кто всесильный управитель волос ти. Я не придавал также значения и тому, богаты мои родители или бедны. Как я теперь понимаю, моему приходу в этот мир никто особенно не радовался. Просто семья - и без того многоде тная - увеличилась на одного мальчишку Как его назвать - тоже не долго ломали голову* Есть Хамит, старший. Сабитуже есть. По созвучию третьему сыну дали имя — Габит. Моя мать изредка вспоминала: -Упрямый был... Никогда не-плакал, даже если хотел есть. Боль шая жизнь обходила наш аул стороной. Она доносилась лишь бойким перезвоном колокольцев; Тройки к нам не сворачивали. По санному следу по чернотропью они проносились мимо, в аул старого Торсана - от нашего полчаса ходьбы пешком. Двое -из его сыновей были волостными управителями, а двое -на подступах к власти. О том, что не всегда наш аул стоял на отшибе, мы узнавали из рассказов стариков. Старики осуждали нынешний образ жизни, их выцветшие глаза загорались и распрямлялись плечи, когда они начинали вспоминать о шумных, много людных тоях, о скачках с богатыми призами: о храбрости и удальстве жигитов нашего рода, которые неизменно выходи ли победителями из разных схва ток и столкновений . Старики сожалели, что в прош лое отошли времена больших кочевий, когда аул на долгие недели снимался с места и уходил мерить немерецую степь. Уже стихал залихватский напев бубенцов, но про - должались разговоры, вызванные его появлением. - От этих колокольчиков добра не жди, - вздыхал Рахмет, человек робкий и немногословный, чья семья да же для аула считалась большой;
- Да,— соглашался с ним его младший брат Кожак. -От такого гостя не отделаешься тем, что зарежешь барана к его приезду! ~ О, алла! — продолжал Рахмет. - Боюсь - за недоим ками едут, проверять, кто сколько остался должен... Эти поборы!.. Эти подати! Посчитать бы только по нашей волости — целая семья, даже такая, как моя, могла бы сытно прожить сто лет. Что же царю и -его домашним все т*е хватает? Кожак насмешливо щ урился: - О, старший брат мой!.. Если бы только одна наша волость! Таки х волостей у белого царя тысячи и тысячи. - Кожак, ты, наверное, ошибаешься, - высказывал сомнение Досан: он неизбежно путался, если надо было сосчитать что -нибудь свыше ста. - Столько аулов, столько волостей на всем свете не наберется! - Ну да! Ты бы поездил, мой Досан, посмотрел... Кожак в ауле бывал не часто. Он давно уже работал в Кургане - грузчиком, его мир был гораздо шире, чем у тех, для кого поездка в недалекую Пресновку станови лась событием. К словам Кожака прислушивались, хоть они порой звучали неож иданно и резко. Разговоры обрывались так же неожиданно, как и возникали, - что толку жаловаться, если твои жалобы никто не слышит, а если и слышит, то оставляет без внимания. Если же Кожак начинал о земной несправед ливости, то или Рахмет, или Досан привычн о кивали: так уж устроен мир. Все от бога. И не их ума дело разбираться во всех этих сложностях.
У моего отца была заветная мечта, которую он вынашивал с юношеских лет: разбогатеть! Но несмотря на все усилия, его хозяйство напоминало коржун, навьюченный н а шального, необъезженного стригунка. Стригунок мечется из стороны в сторону, и коржун мотается у него на спине, а то и вовсе свали вается на землю от какого -нибудь резкого скачка. Иной раз нам удавалось приблизиться к достатку, и отец ходил счастливый и г ордый, и даже голос у него звучал по -
иному. Но - недолго. Всегда что -нибудь случалось: грозная оттепель в начале зимы, когда все тает, а потом мороз образует непробиваемую корку на пастбищах - джут. Или всплывала старая недоимка. Или повышался налог. Глаза у отца становились рассеянными. Казалось, он смотрит куда - то вдаль, стараясь не замечать надвигающейся нищеты. В таком положении - мы, мальчишки, имели по одной рваной рубашке - оказалась наша семья, когда подошло время совершать обряд обрезания, установ ленный самим пророком задолго до того, как мои братья и я появились на свет. Мне было четыре года или немного больше, когда нашу юрту навестил рыжебородый мулла -ходжа. И шапка у него тоже рыжая, она нахлобучена до самых бровей, и, наверное, от этого лицо м уллы кажется зловещим. Он достает нож и начинает деловито точить его, поплевывая на брусок. А его нож и без того был острый. Только вчера вечером мы видели, как мулла, по обычаю, одним движением срезал ухо с головы барана, заколотого ему на угощение, еще р аз шевельнул ножом и второе ухо тоже срезал. Под непрестанное жиканье ножа мы трое при молкли и тревожно следили за холодным блеском стали в руках муллы. Наши родители наперебой расхваливали своих сыновей, словно кому -то навязы вали их в работники. По слов ам отца, по словам матери, выходило, что не было еще на всем свете таких умных и послушных, таких терпеливых и бес страшных мальчиков. И если только Хамит, Сабит и Габит не будут противиться свершению таинства, то каждый из них получит по скакуну. Это пооб ещал отец, он, видимо, в ту пору разработал очередной безоши бочный способ быстрого и легкого обогащения, А мать говорила: раз мы сегодня станем совсем большими, то самое время отдавать нас в школу мулле. Она постелила у стены одеяло, взбила подушки, прежд е чем их разложить. Мулла ногтем попробовал лезвие и, видимо, счел, его достаточно наточенным. Рыжебородое лицо стало сосредоточенным, строгим. Он положил нож радом с собой и стал выпевать молитвы.
Мне хотелось иметь обещанного скакуна. Мне хотелось в школ у. И все же, когда Хамит, подмигнув нам, первым выскользнул из юрты, я незаметно последовал за ним. Небольшая роща защитила нас от дождя. Я сообра жал: о каких скакунах говорил отец? Возле нашей юрты можно было увидеть одну -единственную старую лошадь, по м асти - чалую. Так вот, Чалка, как награда за обрезание, может достаться лишь одному. А двое других? Может быть, для двоих исполнение обряда отложат, пока не будет у нас табуна? Но стоило высказать эти мысли вслух, как Хамит меня тут же оборвал: - Вы еще не умеете ездить на коне... Сабит ему возразил: «Умеем!» Но старший брат презрительно хмыкнул, обозвал нас глупыми телятами и собрался для поучения отвесить каждому по затре щине, но тут... Чьи-то уверенные и ласковые руки сгребли нас в охапку, нос к носу... На одеяле в юрте мы лежали по старшинству Хамит - первым , с того края, что ближе к тору1, Сабит -посередине, ая – ближе к выходу. С какого края начнет мулла? Если бы от двери! Первым у меня он спросит: «А твоя лошад ь обрезания какой масти?» Я тотчас, чтобы никто не опередил, отвечу: «Чалка!» Пусть тогда братья обхаживают меня, хоть я и младший, и просят дать прокатиться на моей лошади... Я буду им позволять, но не так часто. Сабит сообразил, что в самом невыгодном по ложении находится он. С кого бы мулла ни начал, Сабит окажется вторым, - он на всякий случай захотел поменяться со мной местами, но я в ответ лягнул его, чтобы не приставал. Он стал щипаться и страшным шепотом пообещал потом сровнять мой нос с лицом.
1Тор - место в юрте для почетных гостей.
Но зр я мы с ним препирались. Мулла, как и поло жено, начал со старшего. - Скажи, сын мой... Назови масть твоей лошади, которую ты оседлаешь на праздник в честь древнего торжественного обряда. - Чалка! - ответил Хамит, и голос его звучал радост но, но тут же он взвыл от непереносимой боли. Мулла со спрятанным в рукаве ножом еще и не подошел к Сабиту, а тот уже принялся всхлипывать. Но оказалось, что не от предчувствия боли. - Нет! Нет! Нет у меня лошади -и-и!.. Он судорожно вздрагивал всем телом и вопил во весь голос и продолжал вопить, когда мулла, сделав свое дело, присел на корточки возле меня. Плакала тихонько и мать. Она переживала нашу боль, она сочувствовала нам, кляла черствую бедность, из -за которой они с отцом нанесли сыновьям невольную обиду в такой знаменате льный день. В самом деле, можно было бы конем обрезания назвать и жеребенка, но такового у нас не было. А мне было все равно. - У меня тоже нет никакой лошади, - сказал я и решил: как бы ни было больно, ни за что не плакать. И я не плакал. Грустно вздыхал, сидя у сундука, и брат отца - Дядя Ботпай. Он не удержался и упрекнул муллу: - Зачем было трижды задавать вопрос о лошадях, вы ведь, молла -еке2, заранее знали, ч то ответ будет один. - Так положено не нами. Мулла недовольно пожал плечами, спрятал свой нож и ушел. А дядя Ботпай утешал нас: - Не плачьте, не терзайте людям сердце... Я, я куплю вам скакунов, самых резвых, какие только есть в степи. Разве от вашего него дного отца дождешься? Разве будет у него табун?
гЕке - означает уважительную приставку к имени при обращении к человеку, старшему по возрасту.
Можно было бы обидеться на дядю Ботпая за его плохие слова про отца. Но какие тут обиды? Тем более, что и отец улыбался вместе с нами. Значит, тоже обрадовался, что дядя Ботпай подарит нам лошадей, которые мо гут догнать ветер. С тех пор, как был совершен обряд, миновало два года. Снова зашумели листьями березы в роще, возле которой мы постоянно зимовали в хижинах, сло женных из дерна. Настало время кочевать на берег большого озера Кожабай. Освободившееся ото льда, оно заманчиво синело в зелени весенней степи. Туда на лето перебирались не только мы, но пять -шесть аулов наших соседей. Под вечер аксакалы всех аулов чинно расселись на склоне холма неподалеку от берега, долго приветст вовали друг друга, справляли сь о здоровье, желали благоденствия. Наконец приличия были соблюдены, и старики заговорили о том, ради чего собрались: как оплачивать муллу, которого приглашали для детей, для «ломки языка». Так называлось обучение письму и чтению. Полагается мулле за наук у: корова с теленком, установленные законами и обычаями религиозные приношения; сюда относится плата за проводы ушед ших в иной мир; кроме того, по четвергам ученики должны приносить своему наставнику понедельную мзду, соответственно достатку родителей и степени их уважения к мулле не больше пяти копеек, но и не меньше двух. Проводить занятия: по неделе в каждой семье. Родители по очереди предоставляют юрту под школу и содержат муллу, как подобает его сану. У бедности есть своя гордость, она хочет все обгов орить заранее, чтобы не возникало никаких недовольств и недоразумений, чтобы никто не мог попрекнуть поживой за чужой счет. Мне приходилось слышать и читать: многие маль чики в ночь накануне первого знакомства со школой беспокойно ворочаются, часто вскакив ают: боятся проспать. Про себя я этого не сказал бы. Набегавшись за день, я свалился как
убитый и на каком боку заснул, на том и проснулся. И братья мои, надо полагать, тоже не испытывали особого трепета при мысли, что с утра уже не удастся побежать куда захочется, а придется тихонько сидеть и слушать, что станет говорить мулла -учитель и делать, что он велит. Мулла к нам приехал молодой. Чтобы скрыть молодость, он свирепо топорщил усики и несколько раз перекладывал с места на место свежесрезанный гибкий пру т. Одновременно он вручал ученикам листки, там были изображены все двадцать девять букв арабского алфавита. Я, получив такой листок, не столько интересовался этими крючками, черточками, палочками, завитками, сколько поглядывал на змеиный хвост прута и дума л, зачем он мулле. Вчера только я слышал от него слова о любви и примирении, о том, что не надо доставлять ближним огорчений и неприятностей. Рассадил он нас по возрасту. Младше меня никого не было, в ту пору мне исполнилось шесть лет. Поэтому в любой юрте мое неизменное место было у порога, в обществе ягнят и козлят. Зачастую моими соседями оказывались одряхлевшие от старости собаки, кото рые вздыхали и сочувственно смотрели на меня слезящимися глазами. Мулла и учил нас по старшинству. Он подзывал самого большого мальчика и тыкал в алфавит длинным пальцем. Я ни у кого до тех пор не видал таких холеных ногтей. Алиф, би, ти... - каким -то незнакомым голосом произносил мулла. - Повтори трижды сказанное мной: алиф, би, ти. А теперь ступай на место и учи. Но это бы ло только самое начало письменной премудрости. На наших глазах одна и та же буква претерпевала восемь, а то и девять неузнаваемых превращений. От непривычки, от растерянности мы далеко не сразу усваивали смысл этих таинственных звуков, и тогда ни у кого не оставалось сомнений, зачем мулле понадо бился свистящий прут, который он срезал в тальниках на берегу озера.
Вот буква «а». Сперва она произносилась более мягко и называлась алиф, а изображалась как постав ленная стоймя палочка. При этом надо было запом нить, что в таком случае ни сверху, ни снизу никаких черточек не ставится. Мулла тем же «ученым» голосом наставлял нас: - Нет в алифе черточек, но одна точечка стоит под «би» и две имеются над «ти». При новой встрече с той же буквой алиф она имела сразу три произношения. - Алифсин -а, альбасин -и, алифтур -о... Если сокра щенно читать, получается - а-и-о... А читается как одно незнакомое слово аио, то есть как самостоятельные буквы а, ир. Повторяйте, повторяйте, не ленитесь, негодники! Если прибегнуть к совреме нному казахскому алфа виту, то пришлось бы писать: улы (сын или великий) -аогулы, ондирис (производство) - аондйрис, он (десять) - аон, ер (седло, мужчина, смельчак) - аир... Если бы хоть на этом кончались колебания палочки, начертанной тонким штрихом в на ших листках! Но ее шатало как ветром. Сталкиваясь с нею в четвертый раз, мы с голоса муллы начинали однообразно нарас пев зубрить: - Алифки -кусин -ан... Алифки -кусин -ен... Алифки -кутир - он... Ан -ен-он! Тальниковый прут в руках муллы придавал нам усердия, но не мог прибавить понимания, в каких случаях проклятая черточка утолщается и звучит уже не смягченно, а твердо. Сам учитель иной раз путался в объяснениях, усы у него шевелились, он хватался за прут, и в такие минуты я нисколько не жалел, что я -младший - сижу у входа. Во всяком случае ни за что не согласился бы поменяться местами с Хамитом. Мой бедный брат сидел под рукой у муллы. Наверное, нынешнему читателю трудно уследить за коварной буквой «а». Но ведь он при желании может пропустить эту страницу. А как ово приходилось нам? Если бы только «а»! Двадцать девять букв, у каждой по восемь - девять звучаний. Это получается что -то около двухсот