Вернувшись домой, Полозов поцеловал вышедшую к нему жену. Всегда утром или днем, когда он уходил, и вечером, когда он возвращался, они обменивались поцелуем, и это настолько вошло в привычку, что даже присутствие посторонних не стесняло их. Антонина Павловна, жена доктора, была высокая стройная женщина, несколько даже суховатая. Пепельные волосы обрамляли ее продолговатое лицо с темными густыми бровями и серыми глазами, зрачки которых, очень большие и бархатисто-темные, придавали глазам выражение задумчивой мечтательности и глубины. Двигалась она неслышно, мягко и уверенно и ботинки носила какие-то особенные, без каблуков. Когда доктор обнимал ее своими дюжими руками, ему иногда казалось, что вот сейчас она растает, как облачко дыма, и когда он разведет руки, там ничего не окажется. Бывали минуты – очень редкие минуты, когда ему казалось другое – казалось, что он обнимает какое-то маленькое хищное животное, которое, мурлыча и ласкаясь, сейчас оцарапает его. Эта мысль стала являться у доктора с тех пор, как на плече его появился шрам от ряда мелких острых зубов, среди горячей ласки незаметно впившихся в тело.

За обедом Полозов рассказал жене о случившемся, но умолчал о том, что вор назвал его мерзавцем. Антонина Павловна испугалась и вскрикнула:

– Но ведь он мог убить тебя! Ах, какой ты сумасшедший.

– Ну что за нелепость, – с неудовольствием сказал доктор и посмотрел на Володю. У того глаза горели от восторга и кулак энергично сжимался.

– Что ты? – спросил хмуро доктор.

– Ах, папа…

– Ну что?

– Я бы его… я бы.

Полозов нахмурился и строго спросил:

– А ты знаешь, за что бы ты его?

– А зачем он крадет? Разве красть можно? Мама, красть можно?

Мать была авторитетом, к которому всегда обращался Володя. Михаил Петрович счел нужным сделать поучение и рассказал ему, что очень часто люди крадут потому, что им нечего есть, что у них есть дети, которые хотят кушать. Может быть, и у этого есть дети или больная мать, которой нужны лекарства…

– Зачем же ты тогда схватил его? – удивился Володя. – Мама, зачем?

Антонина Павловна следила за прислугой, которая подавала обед, и рассеянно слушала разговор.

– Ах, все это глупости, – сказала она. – Просто это лентяй, дармоед, который не хочет работать. Их тут много в Москве шатается, почему их только не сажают в тюрьму. А только ты, – обратилась она к мужу, – не изволь этого делать, мало ли что может случиться. Ударит ножом, вот и геройствуй. И без тебя схватили бы.

Положительная и резкая манера говорить противоречила внешности Антонины Павловны и производила неприятное впечатление на людей, которые встречались с нею первый раз. Но она ни для кого не хотела ломать себя и ненавидела кривлянья. Потом, когда к Антонине Павловне присматривались, эта манера начинала нравиться.

После обеда доктор прилег на диван. Приходили мысли о воре, но после сытной еды думалось как-то плохо, и доктор просто смотрел на кабинет, обставленный с деловитою серьезностью, на портрет жены в большой дубовой рамке и прислушивался к ее голосу. Она что-то выговаривала кухарке, сухо и холодно.

– Охота тебе, кисочка, волноваться, – лениво сказал доктор, когда жена села возле него.

– Ты ничего не понимаешь. Это необходимо… Ну сколько сегодня принес, мой котик?

Михаил Петрович начал вынимать из кармана скомканные бумажки. Обыкновенно он делал это с усиленной медленностью, чтобы шутя посердить жену, которая нетерпеливо хватала деньги своими тонкими пальцами и разглаживала их на коленях. Но теперь он делал это молча и быстро, и когда достал все деньги, Антонина Павловна поцеловала его.

– Милый ты мой! Тридцать рублей.

Доктор смотрел на ее тонкие и белые пальцы, ласково шелестевшие бумажками, и думал, что Тоня раньше так не любила денег, как теперь, и что в тридцати рублях рубль семь гривен содержится очень много раз. Вот был-то бы доволен вор, если бы ему удалось украсть эти деньги! Но это ерунда, что Тоня плохая женщина. Она не виновата, что мужа ее назвали мерзавцем.

– О чем задумался?

– Так, Тонечка. Осень уже на дворе.

– Да, пора шить себе кофточку. Ну, голубчик, иди писать.

– Не хочется что-то, Тоня.

– Нечего, нечего. Иди, – жена ласково обняла его и шутя начала приподнимать с дивана.

– Какая ты славная, Тонечка!

– Да неужели? – рассмеялась та и начала разглаживать бороду доктора. – Ну правда, отдохни. Ведь тебе немного осталось? – речь шла о диссертации, которую писал Полозов.

– Немного.

– Значит, скоро… профессор?

Володя, поймавший где-то таракана и отрывавший ему ножки, бросил насекомое и побежал в кабинет.

– Чего вы смеетесь? Мне можно с вами? Мама, можно?