На другое утро после чаю Антонина Павловна оделась для выхода и сказала мужу:

– Ну, что же ты не собираешься? Двенадцать часов.

– Не хочется, кисонька, – виноватым голосом сказал доктор.

Речь шла о передвижнической выставке картин, куда они собирались давно уже пойти. Антонина Павловна рассердилась:

– Но как же это? Ведь ты же обещал Посконскому идти вместе? Он будет ждать.

– Ведь ты знаешь, кисонька, я ничего не понимаю в этой мазне. Бог с ней, с этой выставкой.

– Если не хочешь идти, не нужно было обещать. Это называется свинством. – Антонина Павловна всмотрелась в лицо мужа. Тот старался смотреть в сторону, но Антонина Павловна подняла пальцем, одетым в перчатку, его лицо, и с неудовольствием спросила:

– Что это? Опять хандра? Ну-ка, посмотри в глаза. Не так, прямо, прямо. Так и есть!..

Полозов поцеловал ее руку повыше перчатки и тоном извинения произнес:

– Это пустяки, Тонечка. Просто нездоровится слегка. Ты иди с Посконским, а я поработаю, и все пройдет. Да скажи Посконскому, что вечером я к нему зайду поболтать.

Антонина Павловна строго и прямо глядела в глаза мужу, но тот перебирал на столе бумаги.

– Михаил Петрович!

Полозов кинул быстрый взгляд на жену, обжегся о строгий взгляд ее серых глаз с темными зрачками и, улыбаясь, проговорил:

– Ну ей-богу же ничего. Какая ты смешная!

Антонина Павловна покачала головой и вышла, шелестя шелковою юбкою.

Оставшись один, Полозов бросил бумаги, лег на диван на спину, так что его широкая борода уставилась кверху, и рассердился на жену.

– Что за безобразие! – подумал он, с укором смотря на портрет жены. – Точно это от меня зависит иметь дурное или хорошее настроение. Хандрю и хандрю. Ведь я хандрю, а не ты – тебя я не заставляю хандрить?

Доктор, казалось ему, понимал те основания, которые принуждали жену сердиться на него, когда он бывал печален и тосковал: она думала, что если он хандрит, то это значит, она не сумела сделать его вполне счастливым. На этот раз основания эти показались доктору смешными и вздорными. Однако чувство вины перед женою не проходило, и доктор еще раз повторил доводы, почему он имел право не пойти на выставку. Во-первых, он не понимает этой мазни, что называется живописью, и не любит. Жена его и Посконский любят и понимают – так пусть они и идут.

– А мне еще работать нужно, – спокойно солгал он. Глаза его рассеянно обежали комнату, скользнули по разбросанным листкам диссертации и уставились в окно, откуда глядел на него серый осенний день. Смягченный двойными рамами глухо доходил неумолчный грохот улицы.

– Мерзавец! – подумал доктор. – Какое право имел этот дурак назвать меня мерзавцем?