Талантливый репортер, он же подающий надежды молодой беллетрист Лев Степанович Сабурский, был весел. У репортеров, даже талантливых, и у молодых беллетристов радость выражается теми же примитивными способами, как и у простых людей, не знакомых с искусством воплощать свои и чужие горесть и радость в прочувствованных и вдохновенных строках (пять копеек строка).

Тихое и интеллигентное немецкое семейство, бесплатно дающее практические уроки языка тому счастливцу, который пожелал бы снять у них комнату со столом, уже в течение двух месяцев с серьезною грустью наблюдавшее, как этот молодой человек чудовищно коверкает чудный немецкий язык, было поражено, услыхав ранним утром странные звуки, исходившие из комнаты жильца.

– Он поет? – спросил Herr Блюмберг, останавливая на полдороге подносимую ко рту чашку кофе.

Фрау Блюмберг прислушалась.

– Да, он поет.

– Но почему он так странно поет? Быть может, он не поет?

Обдумав вопрос, фрау Блюмберг послала сына Фрица осведомиться у господина о характере и причине звуков. Оказалось, что он «напевает».

– Но мы должны будем заявить господину, что отдавали комнату без пения.

– Напевания, – поправил муж.

– Все равно. У нас дочь невеста.

Кухарка Авдотья, подававшая жильцу газету и самовар, выскочила из его комнаты с несвойственной ее грузному телу поспешностью, и хотя к добру и злу была постыдно равнодушна, на широком лице ее выступила краска смущения.

– Ишь, козел! – охарактеризовала она нравственные, по-видимому, свойства жильца, так как физические этого не допускали: у Льва Степановича бороды не было и вообще все знали его за человека, и даже красивого человека.

Чтобы обрадовать репортера, необходимы веские причины. Такие были. Мало того: всё, решительно всё сложилось к тому, чтобы Лев Степанович радовался. Во-первых, просмотрев свой отчет о думском заседании, он с радостью убедился в гуманности редактора, имевшего в руках синий карандаш – и ничего не вычеркнувшего. Это было неправдоподобно – но это был факт симпатичный, как назвал бы его Лев Степанович, если бы ему потребовалось описать это небывалое явление. Но это были всё пустяки. Рублем больше, рублем меньше, сотней рублей больше, сотней меньше – разве это что-нибудь значит теперь, когда богатство, слава, счастье – всё у его ног!..

Вероятно, танец был индейский: судя по двум па, сделанным Львом Степановичем, только вольный сын пампасов мог с такою легкостью, но без соблюдения правил перемещаться в пространстве.

Если бы неделю, только неделю тому назад кто-нибудь, обладающий даром провидения, сказал Льву Степановичу, что он будет петь и исполнять индейские танцы, Лев Степанович принял бы это за неуместную шутку или злостный намек на отсутствие вокальных и хореографических способностей – и только. Только неделю, всего неделю тому назад не было ничего в мире унылее Льва Степановича. Сухая, безжизненная работа – без надежды выбиться когда-нибудь на дорогу; глубокая, искренняя и преданная любовь к «ней» – без всякой надежды на взаимность. И вдруг – сразу, как Deus ex machina[10], – меняется декорация. На месте унылой, бесплодной, дикой местности, где в одиночестве томилась его душа, вырастает волшебный замок, а в этом замке «она» и слава…

Нет, комната слишком мала, чтобы вместить Льва Степановича с его необъятной радостью. К черту работу! На воздух! К людям! Разве не для него так ярко светит солнце?! Разве не для него хмурая осень скинула свой печальный наряд и природа, как засыпающая красавица, улыбнулась и теплом, и весеннею ласкою?

– И впрямь козел! – должна была повторить свое изречение Авдотья, запирая за жильцом дверь.

Поняли-таки, признали талант. Когда в одно утро – неделю тому назад – Лев Степанович увидел в газете напечатанным свой рассказ, который он считал похороненным в портфеле редактора, он даже испугался. Таким ничтожным, вульгарным казался рассказ – простой, бесхитростный. Льву Степановичу совестно было даже в редакцию идти. И вдруг – хор похвал, да каких похвал! Неловко вспоминать даже. И Сергей Игнатьевич, этот суровый Сергей Игнатьевич, просит: давайте еще рассказов, еще и – еще. Целую неделю только и слышал Лев Степанович, что похвалы да похвалы. У него уже голова кружиться начала. А тут вчерашний день. Но это уж прямо что-то невероятное. Там еще можно было ожидать, что рано или поздно его оценят, – но думать, что он встретит Евгению Николаевну, проведет с ней почти целый день и она не скажет ему обычное, трижды проклятое нет…

<1898>