Я служил ординатором в одной из московских больниц. Как-то на днях один умирающий старик, уже два месяца лежавший в палате № 6 и всех пленявший своей кротостью, призвал меня к себе и, испуская последнее дыхание, поведал следующую грустную повесть.

«Однажды я поехал на конке. Однажды – потому что дважды сделать этого нельзя. Я был молод, весел, полон жизни и веры в будущее. У меня была молодая жена и двое ребятишек. Судьба мне улыбалась – но я поехал на конке. О, не думайте, что я был сумасшедшим – нет, это была просто ошибка, один из тех грехов юности, к которым нужно быть снисходительным.

Жил я тогда на Новинском бульваре, и ехать мне нужно было к Сухаревой башне. Хотел, видите ли, жене каких-то подарков купить. Несчастный! Тронулись мы с места, насколько помню, в 1861 году. Не могу вот точно сказать, сколько времени мы сдвигались с места. Не больше полгода, думаю, иначе я, даже при тогдашнем моем легкомыслии, наверное, не поехал бы. Но судьба свершилась. Конка тронулась.

Беззаботно съежившись на скамейке, придавленный с одной стороны пухлой купчихой, с другой истязуемый костлявым, колючим, как иголка, господином, я размечтался о тех сладких временах, когда все люди станут братьями и сильный не будет давить слабого. Не стану лгать перед лицом смерти: купчиха была не особенно тяжела, и не будь она горяча, как утюг, мою участь можно было бы назвать сносною. К уколам со стороны господина я довольно скоро привык, тем более что, воткнув свой локоть мне в бок, он, по-видимому, успокоился. Во всяком случае в голове у меня было не совсем ясно, так что, напиши я тогда завещание – мысль о чем мне приходила, – оно едва ли могло бы иметь законную силу. Вероятно, поэтому я не мог дать себе ясного отчета, стоим ли мы на месте или движемся. Я предполагал, что движемся. В моем наивном и юном мозгу конка представлялась предметом, предназначенным к движению, – роковая ошибка! Нужны были годы тяжких испытаний, чтобы убедиться, что нет ничего в мире неподвижнее конки, что самые полюсы, о которых принято думать как о неподвижных точках, сравнительно с конкой являются вертлявыми и бешеными ребятами.

Время шло. Заходило и восходило солнце, день сменялся ночью, и, если не ошибаюсь, наоборот – мы все двигались… не то не двигались, этого я решить не могу. Тучное тело купчихи стало уменьшаться, худеть – вероятно, от недостатка питания, я вздохнул свободнее. Но… о ужас! тощий и костлявый мой сосед благодаря сидячей, вероятно, жизни стал полнеть – и я был снова подавлен.

Никогда не забуду того чудного дня, когда, не верящий сам своему счастью, я почувствовал себя свободным от соседей. Не знаю, куда они девались. Но я был один, один во всем вагоне. О сладкий миг!

Не могу, наверное, сообщить, двигались мы в этот момент или не двигались. Но я был тверд в своих убеждениях. Конка должна двигаться – и что бы мне ни говорили – я останусь при своем. Что одежда моя истлела, что борода моя закрывала колена, а нос упирался в противуположную стенку, я не придавал значения. Да здравствуют убеждения и черт побери пошлый опыт!

Менялись времена года. То грозная вьюга завывала за окнами, то невыносимый жар палил мое отощавшее тело, я был непоколебим и продолжал… вот не могу только сказать наверное, двигаться или стоять на одном месте.

Летели года. По изредка покупаемым мною газетам я узнавал, что в мире совершаются крупные перевороты. Взятие Парижа, коммуна, Гамбетта, Бисмарк и кн. Мещерский. Сменялись поколения. За отчаянными семидесятниками появились кроткие восьмидесятники – когда впервые грусть и тоска закрались в мое сердце.

Дорогая жена! Милые дети! Где вы, что с вами? Небось ругаете покинувшего вас отца – но может ли ваш отец изменить своим убеждениям? Нет, никогда! Конка должна двигаться – и я доеду до Сухаревой башни!

Затрудняюсь определить, двигались мы или стояли на одном месте, когда после долгих лет я услыхал первое сочувственное слово. В вагон входили иногда пассажиры – но все это были люди шаткие, непостоянные, нетерпеливые, вскоре исчезавшие из вагона. И не было ни одной родственной души, которая поняла бы меня. Но вот я вижу, что в стену рядом со мной упирается чей-то нос и щетинистая щека прижимается к моей. То был кондуктор. Без слов, без звука поняли мы друг друга – и вагон огласился жалобным плачем двух старческих дрожащих голосов. Так стояли мы, упираясь носами в противуположные стенки, и горючие слезы капали на грязный пол, и от вздохов трещали лохмотья на нашей груди, и от стенаний… но, кажется, конка тронулась, не то, впрочем, остановилась, боюсь ошибиться.

– Моя жена! – стонал я.

– Мои дети! – хлюпал кондуктор.

– Но мы доедем?! – энергично воскликнул я.

– Я исполню свой долг! – твердо ответил кондуктор, и стенка затрещала от дружного натиска наших носов.

Изредка в окнах вагонов стали появляться ухмыляющиеся физиономии и, показав нам язык, скрывались. Некоторые ругались самым площадным литературным образом, третьи безмолвно указывали рукой на извозчиков – но мыслимо ли, господин доктор, скажите по совести – мыслимо ли, полвека проехавши на конке, сесть на извозчика!

Дальше память несколько изменяет мне…»

Бедный старик беспокойно заметался по постели. Я дал ему эфирно-валерьяновых капель, и он, успокоившись, продолжал:

«…Помнится мне, но смутно, что в вагоне стало что-то очень нехорошо… Как будто запахло чем-то нехорошим, прямо сказать, скверным. Мы долго искали причину. Оказалось – да, это так, именно так, – что друг мой кондуктор начал разлагаться. Т. е., собственно, у него разложилась только одна нога, но тем не менее запах был нестерпимый.

Прокричав для ободрения друг друга троекратное „ура!“, мы, кажется, тронулись дальше. Не буду передавать дальнейшей повести нашего разложения, но скажу, что, немощные плотью, мы были бодры духом, и, если бы не эти противные рожи, дразнящие нас из окна, мы могли бы почесть себя даже счастливыми, как люди, исполнившие свой долг перед родиной и своей совестью.

Наконец!

О, могу ли я передать вам тот могучий восторг и сознание торжества света над мраком, когда мы увидели Сухареву башню и через несколько лет подъехали к ней! Но… о горе! то была не наша Сухарева башня! Наша была серая, эта красная; вокруг нашей теснились постройки и была грязь – эта, высокая, стройная, поднималась на свободной, чистой площади. Но что было горше всего: мы с кондуктором мечтали, что дети наши ожидают нас у башни, что им передадим мы наш завет конки и они успокоят нас, великих старцев, и превознесут за мужество и постоянство… Кондуктор даже боялся слишком восторженных оваций, так как у него уже разложилась и голова и он легко мог погибнуть в дружеских, но слишком несдержанных и крепких объятиях… Роковая ошибка! На площади было пусто, а туда, по направлению к Красным Воротам, удирали на велосипедах наши дети. На наш горестный вопль один из них обернулся и, очевидно не узнавши, сделал нам иронически ручкой – и скрылся за углом…

И вот я здесь».

– А кондуктор? – перебил я.

Старик махнул рукой и меланхолически ответил:

– Разложился. Но вот что страшнее. Вы знаете, доктор, – старик попросил меня наклонить ухо к его рту и продолжал испуганным шепотом, – вы знаете, я начал сомневаться, что конка движется. А? Что вы на это скажете?

– Да, конечно, она движется… но медленно.

Старик, не обратив внимания на последние слова, радостно встрепенулся.

– Да, движется! Благодарю вас, молодой человек, благодарю. Теперь я умру спокойно…

Старик вытянулся и начал так выразительно хрипеть, что я счел свои обязанности конченными, как вдруг сильная дрожь пробежала по его худому телу. Резким движением приподнявшись на постели, он вытянул руки вперед и, сияя глазами и улыбкой, обнажившей белые десны, воскликнул:

– Движется! Движется! – и, упав на подушки, испустил дух.

Я старался отыскать причины этого странного сумасшествия, но, по отсутствии каких-либо данных, отказался от разрешения интересной задачи. Единственным наследством после старика остался билет от конки. Если кто-нибудь узнает по описанию умершего, я покорнейше просил бы доставить сведения и о его наследниках, для передачи им билета, а также просил бы другие газеты перепечатать у себя это заявление.

<1898>