Сарафанов специально улучил момент, когда Павел остался один, подошел, чуть смущаясь, глянул исподлобья, дождался, когда тот спросит:

– Что, Игорь?

Не только потому, что не решался заговорить первым. Просто Павел, наверное, единственный из всех называл его по имени. Учителя всегда обращались по фамилии, ребята тоже. Или вообще сокращали ее до прозвища «Сарафан», нелепого и унизительного.

Хотя у многих прозвища были. Владика Снегирева звали Снегирем, Дениса Мокиевского Мокич, Заветова Жекой. Бармуту тоже обычно по фамилии, но она звучала по-особенному, загадочно и непонятно. А Сарафан что? Девчачья шмотка. И никто не обращал внимания, что, слыша его, Игорь обижался и злился. А вот Павел…

Павел все понимал. И что Сарафанову не нравится собственная фамилия, и что сам он вовсе не такой, каким его считали другие. Даже если он действительно не слишком быстро соображал и учился так себе, это же вовсе не значило, будто от него совсем никакого толку.

Кто-то должен быть умным, а кто-то сильным и выносливым. Это тоже важно и нужно, на одних мыслях и словах далеко не уедешь. Кто-то много болтает, а кто-то действует. Это нормальное положение дел, когда один говорит что, а другой делает. И каждый по-своему ценен.

Павел тоже так считал. Потому и обращался к Игорю по имени. Потому и смотрел на него внимательно и одобрительно. Как на равного. Почти.

На полное равноправие Сарафанов и не претендовал, прекрасно осознавал: это не просто недостижимо, это вообще неправильно. Ему на самом деле не хотелось быть никаким особенным. Вот Бармута, Жека, Храмов – они да. А Игорю достаточно и таким, как все. Тем более среди этих всех он окажется самым сильным.

– Ты чего-то хотел? – опять спросил Павел, и Сарафанов кивнул, с таким усердием, что даже шее стало больно.

– А можно… – пробасил, сурово сведя брови, чуть замялся, но уже через секунду решительно выпалил, словно рапортующий солдат: – Можно я буду вас охранять?

– Охранять? – удивленно переспросил Павел. Улыбнулся, но почти сразу вновь стал серьезным. – Ну-у… хорошо. Но не то чтобы охранять. Вроде бы мне никто не угрожает. Но помогать, да, можешь помогать, если понадобится. Я буду только рад.

И в который раз рот разъехался чуть ли не до самых ушей. Сарафанов был не просто доволен, а невероятно счастлив и готов взяться за дело прямо сейчас, не откладывая. За любое, вообще за любое! Насколько бы трудным и тяжелым оно ни оказалось. Расчистить весь снег в одиночку. Заставить ребят вести себя дисциплинированно. Да всё что угодно, о чем бы Павел ни попросил. Но тот лишь поинтересовался:

– Кстати, что вы там решили с зарядкой? Беретесь? Или все-таки передумали?

– Не передумали, – гордо возразил Сарафанов, но тут же нахмурился. – Только Илья отказался.

– Илья? Почему?

– Сказал, что ему это на фиг не сдалось, – честно выложил Игорь, хотя тут же добавил: – Но это сначала. Потом тоже согласился.

– Отлично, – произнес Павел, и Сарафанов опять расцвел широкой улыбкой, восприняв его слова в том числе как похвалу лично ему.

Но так ведь и было!

Потом Павел ушел, сославшись на дела, и Сарафанов почувствовал разочарование. Но не в нем, конечно, не в нем, а оттого, что никаких срочных дел и способов проявить себя так и не нашлось. А ведь прямо руки чесались и нервы возбужденно вибрировали от нетерпения. Поэтому, стоило услышать, как Снегирев бубнит под нос какие-то гадости про Павла, у Игоря в глазах потемнело от моментально овладевшей им ярости.

– Ты это про кого, недоумок?

– Сам недоумок! – только и успел огрызнуться Владик, прежде чем Сарафанов с налета впечатал его в стену.

Но бить не стал – еще успеется. Прежде всего вцепился руками в горло, сдавил, перекрывая поток непозволительных слов, приблизив свое лицо к снегиревскому, прорычал сквозь сжатые зубы:

– Не смей, гнида! Не смей так говорить!

Владик пытался вырваться, отбивался, извивался, хрипел, но Сарафанов не ощущал его отчаянных пинков и тычков, даже достаточно сильных. И когда на нем повисли Васильев и Добриков, пытаясь оттащить от приятеля, тоже не заметил, словно начисто лишился чувствительности. Но, вероятно, так и было в действительности.

Праведная ярость не просто застилала глаза, она занимала все мысли, все сарафановское существо. И чем упрямее Снегирев трепыхался, еще и пытаясь что-то там говорить, тем сильнее становилось желание его заткнуть. И не пугали ни ненормально вытаращенные глаза, ни побледневшая кожа, ни прерывистый трепет пульса под ладонью.

– Только попробуй еще хоть раз пасть свою поганую разинуть, – цедил ему в лицо Игорь.

– Сарафан! Сарафан! Ты чего? Он же сейчас задохнется, – долетало откуда-то издалека, но ничуть не трогало, просто тихонько звенело в ушах назойливым писком ночного комара. – Отпусти-и-и!

– Нет! – Сарафанов отмахнулся бы, если бы руки не были заняты более важным.

И все-таки их услышали. Дверь дальше по коридору распахнулась, из комнаты выглянул Илья Храмов, начал хмуро:

– Вы тут… – Но так и не договорил.

Оценив происходящее, сорвался с места, за мгновение преодолел разделявшие их метры, с разгона врезался в Сарафанова плечом, будто тот был не человеком, а дверью, которую потребовалось вышибить.

От мощного толчка Сарафанова мотнуло в сторону, хотя Владика он не отпустил, и того потянуло следом. Он безвольно навалился на Игоря, помешав удержать равновесие, отчего оба не устояли на ногах, грохнулись на пол, раскатились в разные стороны.

Владик так и остался лежать, пучил глаза, ощупывал и тер горло, словно его по-прежнему что-то сдавливало, жадно заглатывал воздух. Сарафанов тоже дышал тяжело, так что ноздри широко раздувались. Но он почти сразу сел и, набычившись, смотрел исподлобья.

Илья выругался, зашипел на него:

– Ты чего творишь? – Потом по очереди оглядел остальных. – Что тут у вас произошло?

– Ничего! – воскликнул Васильев, пояснил, пыхтя от негодования: – Мы просто шли, а Сарафан набросился на Владьку.

– За что?

– А фиг его знает, – подключился Добриков, хотел добавить что-то вроде «сбрендил» или «с катушек слетел», но, скосив глаза на Игоря, промолчал.

Илья тоже перевел вопросительный взгляд на Сарафанова. Тот пробубнил угрожающе:

– Пусть думает, на кого гонит.

Если честно, Илья толком так и не понял, в чем суть. Но и разбираться до конца не очень тянуло.

Он не воспитатель и не учитель. Для него драка не ЧП, а просто жизнь. Всё бывает, иногда по-другому дело не решишь, кто бы там что ни говорил. А взрослым не обязательно сообщать, чтобы испуганно не раскудахтались.

Тем более Илья точно знал: Владик и правда иногда нарывался, намеренно подначивал Сарафанова, пользуясь, что тот один, а сам в компании, да и старшие заступятся именно за него. Ну и тем, что был ловчее и быстрее, бегал хорошо.

Хотя сегодня это не помогло, попался. Но и Сарафанов вроде бы палку перегнул, едва не придушил по-настоящему. Поэтому Илья не торопился уходить: внимательно следил, чтобы больше ничего не случилось, пока пацаны не разошлись по комнатам. Только тогда развернулся, но даже пару шагов не сделал, как его окликнули:

– Илья, подожди!

И пришлось останавливаться, опять разворачиваться, наблюдать, как приближается Павел.

– Все нормально? – поинтересовался тот еще на подходе.

Видимо, пока поднимался по лестнице, услышал возню и крики, заподозрил неладное, но Илья флегматично выдал:

– Нормально.

Оказавшись рядом, Павел машинально заглянул внутрь комнаты.

– Ты один? А остальные где?

– Кажется, ящик пошли смотреть, – опять довольно безразлично сообщил Илья.

– Ясно. – Павел едва заметно кивнул, но не отвалил, произнес по-дружески: – Слушай, давно хотел спросить. А ты почему не в комнате с Димой и Женей? Они ведь, как и ты, тоже из восьмого.

– Из параллельного, – уточнил Илья.

– Ну и какая разница? – Павел дернул плечами. – Разве вы не друзья?

– Нет.

Услышав настолько прямолинейный и бесхитростный ответ, он озадачился еще сильнее, недоуменно свел брови. Как и большинство, ожидал, что Илья начнет юлить, нести какую-то неопределенную ерунду. И сейчас наверняка удивленно, чуть осуждающе и тоже вполне предсказуемо спросит: «Почему?»

Собственно, так и вышло. Вот только ограничиваться одним вопросом Павел не стал, сам и предположил:

– Потому, что они из другого класса? Или… – он сделал паузу, прищурился, – предпочитаешь держаться в гордом одиночестве?

– А что? – Илья усмехнулся, засунул ладони в карманы спортивных штанов, привалился плечом к косяку. – Скажете, это плохо? Нельзя отрываться от коллектива?

– Ну-у, – задумчиво протянул Павел и тоже привалился, только спиной к стене, не вложил руки в карманы своих джинсов, но зацепился за их края большими пальцами, повернул голову, чтобы видеть собеседника, произнес: – Совсем отрываться, думаю, все-таки не стоит. Коллектив, Илья, в целом вещь полезная. Особенно когда нужно совершить что-то грандиозное. Но и сливаться с толпой, согласен, тоже не дело. Поэтому, что «плохо» и «нельзя», точно не скажу. Тут я на твоей стороне, – заявил уверенно, затем, отведя взгляд, добавил немного глуше: – Да я и сам такой. Лучше буду один, чем абы с кем. – И замолчал.

Илья почувствовал, теперь его очередь что-то сказать. И будто бы даже не захотелось, а именно должен.

Их мысли действительно сходились, а это случалось не часто. Ведь обычно взрослые, да и не только взрослые, даже если считали иначе, вслух все равно говорили то, что положено, что надо и как правильно.

Но он так ничего и не сказал – привык отмалчиваться. Все равно же мало кто слушал и еще реже менял мнение, если уже заранее решил, даже убедившись, что ошибался.

Зато Павел продолжил:

– А знаешь, я ведь тоже без отца рос. Только я и мама. Ну и бабушка с дедом. Но они далеко жили, мы у них редко бывали. Раз в год в лучшем случае, не чаще. Поэтому я прекрасно представляю, как это. Когда у остальных полные семьи и один ты не такой. Все: «Папа то, папа это. Научил, обещал, подарил, купил. Завтра мы с ним туда пойдем, а летом вообще поедем». Только мне сказать нечего. Даже имя и фамилию назвать не мог. До тринадцати просто представления не имел, кто он.

Илья слушал, разглядывая линии на полу.

– А после тринадцати? – спросил. – Познакомились?

– Можно сказать, да, – охотно отозвался Павел. – Поговорили даже. – Легко поймал направленный на него взгляд, словно подцепил на крючок душевности и откровенности, поделился доверительно: – Я его к нам в гости позвал. Он пообещал, что придет, только не прямо сейчас, а потом. Адрес записал и телефон. Но не пришел. Сказал, что некогда было, дела и вообще…

Илья оттолкнулся локтем от косяка, встал прямо, качнулся с пятки на носок и обратно.

– А мой приходит, – выдал невозмутимо и весьма бодренько. – Сам. И звать не надо. Когда зарплату и бабушкину пенсию пропьет. Чтобы деньги занять. Он сто раз к нам назад просился, типа сначала начать. Обещал, что завяжет, если мама его пустит. Она один раз поверила, а он, пока нас дома не было, ее швейную машинку вынес и продал. – Затем без пауз и всяких переходов произнес: – Я пойду, я обещал. – Захлопнул дверь и, опять засунув руку в карман, двинул в сторону лестницы.