Снаружи опять вовсю мела метель. Такая, что даже дорожки чистить бессмысленно. Да и вообще на улицу выходить не хотелось, когда даже просто из окна смотреть настолько неуютно.

Юсуф для успокоения совести потаскал туда-сюда свой самодельный движок, но через какое-то время обреченно махнул рукой – не засыпет же их совсем, в конце концов. Зайдя в здание, он прямо как был, в валенках и ватнике, протопал на кухню, решив, что лучше картошки начистить, чем делать бесполезную работу.

Жена была не в духе. Руки замотаны бинтами. Обожглась, что ли?

– Тут вообще-то кухня, а ты с улицы одетый! – принялась пилить, не успел он переступить порог.

– Я ж помочь, – отозвался Юсуф миролюбиво, сходил в подсобку, послушно разделся, сунул ноги в Зинины тапочки, а вернувшись, дополнил: – Пока твоя подсобница не вернулась.

Антонина Петровна хмыкнула, отмахнулась одной рукой, другой что-то помешивая в кастрюле. Разговаривать совсем не хотелось, а уж делиться произошедшим тем более.

Хотя еще накануне сердце екало, когда смотрела на девочку. И потом даже обсуждали с Юсуфом: не прямо уж удочерение, а то, что жалко этих интернатских, и насколько же им наверняка хотелось оказаться сейчас дома с семьей. Но как екало, так и перестанет.

Повариха еще раз помешала варево и, не глядя на мужа, все-таки спросила, чтобы разрушить начинавшее напрягать недружелюбное молчание:

– Трактор вызовешь?

– Пока так метет, бесполезно. – Юсуф кинул в ведро с водой гладенькую чистенькую картофелину. – Сегодня точно не буду, а завтра с утра посмотрю.

От его сдержанности и невозмутимости Антонине Петровне постепенно становилось спокойнее, взбудораженные нервы приходили в равновесие. Но внезапно муж с непривычной для него прытью сорвался с места, ринулся в коридорчик, ведущий к двери заднего выхода, и стремительно вылетел на улицу.

Заметив, как за окном промелькнула человеческая фигура, упавшая сверху, Юсуф поначалу ничего не понял, но уже через секунду по-настоящему перепугался, подскочил с табуретки. А увидев, как промелькнула вторая, воткнулась в сугроб ногами, ушла в него почти по пояс, догадался: эти малолетние обормоты вовсе не падают, а намеренно прыгают. Но легче ничуть не стало.

Ведь под снегом прятаться могло что угодно. Убиться, скорее всего, не убьешься, но запросто переломаешь, и ноги – это в лучшем случае. А если позвоночник?

Отбросив нож и недочищенную картофелину, сторож помчался к заднему выходу, вывалился на улицу, побежал вдоль стены, проваливаясь в сугробах, но зато успевая хорошо разглядеть происходящее.

Мальчишки были явно не из самых старших. Двое стояли внизу, задрав головы, без курток и шапок. Хорошо хоть обутые нормально, а не прямо в носках или, как Юсуф, в тапках. Третий сидел на перилах балкона, примеривался, но никак не решался прыгнуть.

– Серый, давай! Не дрейфь! – подзуживали его снизу, не замечая Юсуфа.

– Не смей! – гаркнул сторож, но то ли опоздал, то ли мальчишка испугался крика, вздрогнул, потому и не удержался.

Он упал тяжело и неловко, будто мешок с картошкой, рухнул лицом вниз и замер. Двое других тоже застыли в ступоре, уставившись на приятеля и растерянно моргая. А Юсуф, не сдержавшись, выругался:

– Да чтоб вас! Вы чего удумали, шайтаны?

Глубокие сугробы мешали подобраться к пацану, но спустя несколько секунд он уже сам зашевелился. Поднялся, облепленный снегом с головы до ног, встряхнулся, как пес, отфыркался. На первый взгляд вроде бы целый.

Юсуф, пока наблюдатели не очухались, схватил их за шиворот, пихнул в тощие шеи.

– Алга!

– Чего? – Пацаны уставились недоуменно.

– Вперед! – повторил Юсуф уже по-русски и, по-прежнему придерживая за шкирки, повел «героев» к центральному входу, а тот, который Серый, крайний сбитый летчик, сам покорно почапал следом, понимая, что все равно никуда не деться, и из солидарности с товарищами.

Все трое молчали, только кидали на Юсуфа исподлобья угрюмые и неприязненные взгляды, словно на фашиста какого-то. А он, не в силах до конца успокоиться, сердито выговаривал им всю дорогу:

– Управы на вас нет. Разбаловались, привыкли к хорошей жизни. Маетесь ерундой от благополучия. Мне десять было, когда война началась. Так я на завод пошел работать, а не с балкона в снег сигал.

– Так то война, – буркнул один из пацанов. – А сейчас ее нет.

– А тебе нужна, что ли? – припечатал его Юсуф, глянул чуть ли не яростно и опять выругался, уже по-своему.

У дверей намело уже немало, хотя сторож совсем недавно здесь чистил, и пришлось отгребать снег ногами, несмотря на то, что был всего лишь в Зининых тапочках, а иначе открыть нормально не получалось.

Того, что пленники сбегут, Юсуф не боялся. На улицу полураздетыми не вернутся, а здесь он всегда их найдет, хорошо запомнил. Подпихивая в спины, загнал мальчишек в фойе.

– Обмахнитесь тут, – скомандовал, – а то натопчете. И с одежды натечет.

Пока пацаны послушно отряхивались и обхлопывали друг друга, каким-то неизвестным десятым чувством на расстоянии ощутив неладное, появилась Марина Борисовна, вытаращила глаза, всплеснула руками.

– Это еще что?

– Да вот, – отведя взгляд, пояснил сторож. – На улице выцепил. С балкона в сугроб прыгали.

У воспитательницы лицо моментально изменилось, перекосилось болезненно, глаза потемнели, взгляд стал холодным и жестким.

– В сугроб? – переспросила она звенящим шепотом. – С балкона? Да вы… вы…

С каждым словом ее голос становился все выше и надрывней. Казалось, еще чуть-чуть, и она завопит, как пожарная сирена. Но тут, видимо, услышав разговор, из дискотечного зала выглянул Павел, откинул за спину рулон ватмана, который держал в руках, и торопливо ринулся к собравшейся в фойе компании, прямо на ходу произнося:

– Марина Борисовна! Марина Борисовна! Давайте лучше я с этими моржами разберусь? По-мужски.

Сначала воспитательница и на него посмотрела недобро, но уже через пару мгновений опять изменилась в лице. Черты расслабились, словно оплыли, эмоции ушли, уступив место привычному в последнее время безразличному усталому выражению, глаза потухли. Марина Борисовна поморщилась, равнодушно махнула рукой.

– А! Делайте что хотите.

Но, прежде чем уйти, все-таки глянула на практиканта с благодарностью. А тот приосанился, упер руки в бока, сверху вниз уставился на троицу, мысленно перебрав их по именам: Владик Снегирев, Добриков Сережа, Васильев Вова. Кажется, все из шестого класса.

Юсуф, посчитав свою миссию выполненной, медленно побрел на кухню, что-то сердито ворча себе под нос.

– Та-ак! – протянул Павел грозно. – Не живется вам спокойно? Фантазия хорошо работает, только всё не в ту сторону. Кроме как глупости, больше ничего придумать не способны. А завтра что, подледным ловом займетесь? С полным погружением. А?

Снегирев зыркнул насупленно, надул губы, пробормотал чуть слышно:

– Мы, чё, совсем того?

Павел, скорее всего, расслышал, но напрямую соглашаться не стал, продолжил:

– А что, давайте! Идиотов на свете и без вас хватает. Никто и не заметит: тремя больше, тремя меньше.

Владик растерялся. Сначала решил, что практикант так прикалывается – ведь вроде же говорить подобное непедагогично, но, подняв взгляд, наткнулся на встречный. Такой, что захотелось зябко поежиться.

Голубые глаза Павла мерцали жестким холодным льдом. Острый вымораживающий взгляд будто пронзал насквозь, легко проникал до самых печенок. Владику даже показалось, что практикант ничуть не шутит, что он на самом деле не против, если они…

– А чё мы сделали-то? – возмущенно и даже немного испуганно воскликнул Снегирев. – Подумаешь, в сугроб прыгали. Первый раз, что ли? И вообще… вообще… – Он едва не захлебнулся словами и, окончательно утратив самообладание, отчаянно выкрикнул: – Ты кто такой, чтобы тут командовать? Ты вообще даже не учитель!

Васильев и Добриков, совершенно сбитые с толку, топтались на месте, изредка косясь друг на друга и на остальных, думали чуть ли не хором, что Владька сейчас довыпендривается. А за его нахальное выступление, между прочим, всем достанется и еще больше, чем за прыжки с балкона. Но Павел не стал никак реагировать на последние снегиревские вопли, скомандовал негромко, но весомо и четко:

– Марш в свою комнату. Балкон закрыть. Минут через десять приду проверю. Чтобы был полный порядок. – Потом просто взял и развернулся, двинул назад к залу, даже ни разу не оглянувшись, не проверив, а его точно послушались?

Но мальчишки и правда в фойе не остались – смысл тут торчать? Потопали к лестнице. А вот Владик не выдержал, обернулся, буркнул вслед исчезнувшему за дверью Павлу:

– Да пошел ты!

Он так и не смог успокоиться, пока добирались до комнаты. Внутри бушевал огонь негодования и упрямства.

Что дворник – его-то вообще какое дело? – что Марина Борисовна, что Павел устроили трагедию из ничего. Будто они не прыгали с балкона, а, например, шеи живым голубям сворачивали. Особенно этот Павел. Всего лишь практикант, а туда же. Еще и не просто отчитал, а посмеялся, унизил, обозвал идиотами.

– Заманал. Суется везде. Долбаный Пашечка. Сам ноль без палочки, а туда же, – бубнил Владик всю дорогу, хмурился, смотрел в пол и потому едва не врезался в попавшегося навстречу Сарафанова.

Они просто чудом не столкнулись. Но Сарафанов все равно отчего-то взвился.

– Ты это про кого, недоумок? – прорычал яростно и обрушился на Владика.