Полина не поняла толком, кто произнес: «Это не твоя вина», но в голове что-то щелкнуло, и она, будто в телевизоре программы переключили, внезапно очутилась в машине. Совсем маленькая. Играла себе на заднем сиденье, напевала что-то. Папа за рулем, мама рядом, и завтра день рождения. Но они ехали отмечать не его, а Новый год.

В первое время Полина не обращала внимания на разговор родителей, но постепенно их голоса становились все громче и громче. И все раздраженнее.

Такое случалось и раньше. Дома, если делалось страшно, Полина пряталась под стол, как зверек в норку, старалась не высовываться. Но это же не мешало слышать.

Мама сначала истерично верещала, потом плакала. Папа сначала рычал, потом убегал из квартиры, наотмашь хлопая дверью, и возвращался уже поздно, когда Полина спала, или даже на следующий день, зато с цветами, или конфетами, или подарками.

Но в машине не спрячешься. Поэтому Полина тоже запела громче, стараясь заглушить разговор, будто его и не было. А папа развернулся и громко рявкнул:

– Заткнись! – Уже на нее.

Всего на миг развернулся. Но его хватило, чтобы машину мотнуло на обледеневшей дороге сначала вправо, потом влево.

Папа ругался, выворачивал руль, но это ничуть не помогало. Их закружило, будто на карусели, а потом завертело, закувыркало, переворачивая вверх ногами под грохот и звон. Стекла лопнули, стрельнули осколками. Один, большой и длинный, похожий на нож, вонзился Полине в голову, и… темнота.

Но так было в жизни, а сейчас по-другому. Полине дали шанс все изменить. Сказали, можно делать что угодно. Она все равно ни в чем не виновата, если хочет как лучше. Правда, кто это сказал, она не понимала. Мысли путались, но она твердо знала, что непременно должна попытаться.

Чтобы родители не ссорились, не ругались. Чтобы мама не плакала из-за папы. Чтобы он не кричал ни на нее, ни на Полину. Тогда у них точно все будет хорошо.

Она, словно кино, перемотала реальность назад, до того момента, когда начала петь громче. Вместо этого сказала:

– Папочка, меня тошнит.

Папа что-то недовольно пробормотал себе под нос, но машину остановил, обернувшись, зло глянул на маму. Та, не удержавшись, всхлипнула, отвернулась к окну, пряча слезы. Плечи ее мелко затряслись.

– Да сколько можно? – сквозь зубы яростно процедил папа.

Полина, не глядя, нащупала рядом с собой на сиденье осколок. Тот самый, что воткнулся ей в голову, она знала точно, хотя подобного еще не случилось. Не думая, откуда он здесь, крепко сжала, не боясь пораниться об острые края, а затем…

Затем она просто взяла и вонзила стекло папе в шею.

Кровь брызнула ей в лицо, попала в глаза, заставив зажмуриться. Но Полину это не остановило, она опять ткнула, уже вслепую. Мама истошно завопила:

– Поля! Ты что делаешь?! – Попыталась схватить за руки, но Полина уворачивалась, продолжая размахивать осколком, задевая и ее, и себя. А мама по-прежнему кричала, но уже иначе, не испуганно, а зло: – Да что ж ты творишь? А ну успокойся! И нож брось. Кому говорю, брось!

Если бы Полина умела открывать дверь, она бы выскочила из машины и сбежала, а внутри деться ей по-прежнему некуда: не улизнуть, не спрятаться. Поэтому мама без труда ее поймала, стиснула, смяла, словно игрушечную или бумажную, тряхнула изо всех сил. А может быть, и не мама. И тогда уже Полина заверещала во все горло:

– Отпусти! Отпусти! – Забилась отчаянно.

Но державшие ее руки сжались только крепче, выдавливая воздух из легких. Дыхание перехватило, осколок – или действительно нож? – вывалился из ослабевших пальцев, громко звякнул о кафельный пол. В глазах потемнело. И морок сполз, словно обгоревшая кожа, неопрятными липкими ошметками, а за ним проявилось настоящее.

Прежде всего острым железным запахом крови, сочившейся из порезов, не придуманных, а самых реальных. Следом горячими солеными слезами, мешавшими рассмотреть кухню, на которой вчера дружно лепили вак беляши, и валявшийся на полу нож, густо перепачканный красным. Еще шипением воды, стекавшей на раскаленную плиту из-под крышки огромной кастрюли.

Наверное, тетя Тоня поставила что-то вариться и отвлеклась.

Да, отвлеклась. Ведь это именно она держала Полину. Именно ее голос, а не мамин, пытался достучаться до затуманенного поломанного сознания.

Почувствовав, что Полина обмякла и успокоилась, повариха немного ослабила хватку, но отпустить окончательно пока не решалась. Да она понятия не имела, что ей теперь делать, когда девочка, совсем недавно казавшаяся такой милой, тихой и ласковой, вдруг обернулась диким зверенышем, набросилась на нее с ножом.

– Что происходит? Антонина Петровна! – Лада влетела в кухню и остановилась, словно со всего размаха впечаталась в стену.

И новые вопросы застряли в горле. Потому что какой смысл в этих вопросах? То, что она увидела, вызвало озноб, самый настоящий, адреналиновый. От того, как начался этот день и как он продолжился, впору с ума сойти.

Повариха крепко сжимала Полину, та висела у нее в руках безвольным мешком. И опять кровь, везде кровь, и теперь уже точно настоящая, а не томатная паста.

Она текла из порезов на тети-Тониных руках, и на Полиных тоже, пропитала рукава поварского когда-то чисто-белого халата, светилась на нем ярко-красными пятнами, размазалась по девчачьим щекам и кофте.

– В-вы… – с трудом выдавила из себя Лада. – Что вы сделали?

– Это не я! – взвизгнула Полина.

Тетя Тоня выпустила ее, и она моментально метнулась прочь, юркнула под металлический стол, забилась подальше, съежилась, прижала стиснутые до побелевших костяшек кулаки к подбородку и повторила надрывным шепотом: «Это не я».

– Антонина Петровна, – чуть ли не умоляюще выдохнула Лада.

Повариха глянула на нее мрачно, пояснила нехотя, будто сама до конца не верила:

– Накинулась на меня. С ножом. Еле поймала.

– Как это с ножом? – внезапно донеслось из-за спины. – Пирогова? На вас?

Лада стремительно обернулась, прикрикнула на тоже проникших на кухню Юлю и Ралину:

– Девочки! Я же сказала оставаться в столовой! Ну почему вы никогда не слушаетесь?

Но те и сейчас как будто не услышали: стояли словно завороженные, пялились на повариху.

– Она вас убить хотела? – опять спросила Ралина, неестественно спокойно и простодушно, и Лада не сдержалась, крикнула уже по-настоящему, громко и раздраженно:

– Хакимова! Рымова! Прочь отсюда! В столовую. Нет! К себе в комнату! Быстро! Поняли меня? Быстро! Рымова!

Юля очнулась, попятилась, ухватив Ралину за руку, потянула за собой. Когда они скрылись за дверью, Лада, снова посмотрев на повариху, на ее изрезанные, сочащиеся кровью руки, пробормотала:

– Антонина Петровна…

Но та перебила:

– У меня аптечка есть, – сообщила глухо. – В кладовке.

Лада прекрасно видела, что тетя Тоня изо всех сил пыталась не сорваться, остаться разумной, но подбородок дрожал, выдавая предельное напряжение, взгляд оторопело метался по сторонам. Еще и руки тряслись. Она наклонилась, подобрала с пола нож, швырнула в мойку.

– Я сама, – заявила твердо, а может, и неприязненно, когда, вернувшись с аптечкой, вожатая откинула крышку с красным крестом и принялась выкладывать бинт, вату, пузырек с перекисью водорода, зеленку. – И приберу сама. А вы лучше уходите.

– Извините, Антонина Петровна! – стараясь не отводить глаза, виновато проговорила Лада. – Извините. Такого с ней никогда еще не случалось, – заверила и продолжила скороговоркой: – Поля на самом деле очень добрая и послушная. И одинокая. Совсем. Они всей семьей в аварию попали. Родители сразу погибли, и она, думали, не выживет. А она выжила, только с головой стало… немного не то. Еще и случилось все перед ее днем рождения. Поэтому она всегда грустит в это время. Но такого – честное слово! – с ней еще ни разу не было.

Повариха больше не перебивала, но когда Лада сама остановилась, чтобы перевести сбившееся дыхание, сухо повторила:

– Забирай ее и уходите. Мне еще обед готовить. Для вас, – добавила, отделив короткой, но какой-то слишком многозначительной паузой.

– Хорошо, – кивнула Лада, придвинулась к столу, под которым до сих пор пряталась Полина, присела на корточки, позвала:

– Поля, девочка! – Попыталась поймать ее взгляд, но не получилось. – Вылезай.

– Я н-не в-виновата, – прошептала Полина. – Я х-хотела как лучше. Ч-чтобы п-папа не кричал. Ч-чтобы машина н-не п-перевернулась.

Ее фразы воспринимались горячечным бредом. Она и выглядела болезненно: бледная, встрепанная, дрожащая, с красными воспаленными глазами. Вжималась в стену, перебирала ногами, словно пыталась пропихнуться еще дальше, проникнуть внутрь, исчезнуть. Лада протянула руку, не особо надеясь на успех, опять позвала, как можно ласковей и мягче, даже улыбнулась:

– Поля, иди ко мне. Полиночка, вылезай. Нельзя тебе тут.

Но поначалу действительно ничего не получилось.

И что теперь делать? Не звать же опять Павла.

Черт! Павел! А что, если дело именно в нем? До разговора с практикантом подобного с Полиной действительно никогда не случалось. Лада не соврала, лишь бы успокоить тетю Тоню. Подумаешь, порыдала возле елки – обыденная ситуация, и у детей бывает, и у взрослых. Но чтобы с ножом на людей бросаться…

И ведь Павел тогда попросил всех выйти. Зачем? Чтобы никто не помешал, не услышал? О чем же он там наговорил ей?

– Я н-не в-виновата, – повторяла и повторяла Полина. – Я п-просто х-хотела как л-лучше.

И это уже начинало действовать на нервы, но, если бы Лада сорвалась, стало бы только хуже. Поэтому она собрала волю в кулак, напряглась, вспоминая, о чем им там говорили на психологии.

– Да, конечно, я знаю. Ты хотела как лучше, – повторила она за Полиной. – Хотела спасти и исправить. Я понимаю и ни в чем тебя не виню, – заверила как можно убедительней. И почти сразу почувствовала прикосновение горячих влажных пальцев, сначала почти невесомое, затем вполне ощутимое, обхватила их, сжала. – Давай, Полечка, выходи уже. Сейчас мы с тобой умоемся, – пояснила, словно маленькой, но, похоже, на Полину это хорошо действовало. – Успокоимся, вытрем слезки. И больше ты так не будешь делать. Да, солнышко?

Полина медленно и неуклюже выбралась из-под стола, распрямилась и тут же опять съежилась. Украдкой взглянула на тетю Тоню, послушно потопала за Ладой, когда та потянула ее к выходу.

Всё, что случилось недавно, теперь казалось дурным сном. И не верилось, что пострадала именно тетя Тоня, добрая, приветливая, веселая. С чего бы? Она ведь на папу совсем не похожа. Не перепутаешь. Да и прошлое не изменить.

Лада, ни на секунду не отпуская девчачьей руки, довела Полину до комнаты, как обещала, сама умыла, вытерла, пригладила волосы.

Ралина, увидев их, сразу набычилась, а когда они вышли из ванной и направились к кровати, выпучила глаза, спросила ошеломленно:

– И что? Пирогова тут с нами останется?

– А что не так? – раздраженно уточнила Лада. – Она же вам ничего не сделала.

– Нам нет! А тете Тоне! – с праведным негодованием напомнила Ралина. – А если она и на нас нападет? – заявила и посмотрела на Юлю, рассчитывая на поддержку, но та, спрятав глаза, ковыряла заусенцы на пальцах.

И Хакимова разозлилась, отчаянно и яростно проорала во все горло:

– Не собираюсь я жить в одной комнате с этой ненормальной! – Только что ногами не затопала, как разгневанный ребенок. – А вдруг она меня убьет!

Полина застыла, низко опустив голову. Лада поморщилась – от истеричных воплей уже звенело в ушах, – задумалась на пару мгновений, а потом решительно распорядилась:

– Поля, собирай свои вещи. Уходим.

– К-куда? – прошептала Полина чуть слышно.

– В милицию. Или в дурку! – выкрикнула Хакимова.

Но Лада глянула на нее мрачно и сурово, так что Ралина язык прикусила, пояснила:

– К нам с Мариной Борисовной. И если кто-то из вас хоть кому-нибудь расскажет, что произошло на кухне, я найду, как усложнить вам жизнь.

Разумеется, узнав о новой и совершенно непредвиденной соседке, Марина Борисовна восторга не выказала. Хотя она вообще мало эмоций проявила. Коротко расспросила, что случилось, покачала головой.

– Как же я устала! – Вздохнула обреченно, пробормотала себе под нос: – Зря я сюда поехала. Не надо было. Дети эти. Бесконечные проблемы. Да какой тут отдых! – безнадежно махнула рукой. Затем забрала свою кофту, небрежно брошенную на свободную кровать, обратилась к Полине: – Что ж, располагайся, Пирогова.

Полина, продолжая смотреть в пол, кивнула, послушно принялась раскладывать вещи, но действовала, похоже, на автомате: движения заторможенные, скованные. И жутко стеснялась.

Нет, совсем не походила она на наглого распоясавшегося подростка, убежденного в своей безнаказанности. И, пожалуй, когда они вернутся в город, надо будет сводить ее к психиатру. Настоящему опытному доктору, не практиканту. А пока…

Пока Лада поговорит с Павлом. Выяснит точно, что происходило, когда все ушли из комнаты, оставив его наедине с Полиной. Спросит прямо: «Что ты с ней сделал? Что сказал? Отчего она сорвалась настолько». Пусть со стороны это, возможно, и представлялось нелепым. Но почему нет?

Да! Именно так она и поступит.