«Сауна» звучало гораздо круче. Да и выглядела она соответственно. Обычные городские да деревенские бани с ней и рядом не стояли. А уж тем более банные комнаты интерната.

Стены и потолок, отделанные золотистой пахучей доской-вагонкой, лампы с красивыми плафонами, плитка в моечной без единой щербинки, аккуратные, будто совсем новенькие, лавки, настоящие деревянные шайки вместо помятых, видавших виды жестяных тазов. А еще идеальная чистота и никаких трещин, ржавых труб, подтекающих кранов.

– Да чего за нами присматривать? – заценив обстановку, с праведным негодованием высказался Бармута. – Мы что, маленькие?

– В интернате мы сами моемся, – подключился Жека, а следом и остальные загалдели:

– Да куда мы отсюда денемся? С подводной лодки. Не надо нас пасти.

– Ладно, пасти не стану, – согласился Павел. – Но проверять буду. И с парилкой поаккуратней. А лучше совсем дверь в нее не закрывайте.

– Ну вообще-то у меня бабушка в деревне живет, – сообщил Илья со значением. – А у нее баня. Там по-другому и не помоешься.

– Ну вот и отлично. – Павел посмотрел на него одобрительно. – Значит, останешься за главного.

Бармута моментально насупился, но ничего не сказал. А стоило практиканту скрыться за дверью, все, конечно же, ринулись прямиком в парилку, словно приняв его предупреждения за вызов и желая доказать: они-то как раз достаточно взрослые и самостоятельные, чтобы самим выбирать, что делать и как. И уж особенно в такой ерунде.

В парилке было обжигающе жарко, еще сильнее пахло деревом и разогретыми камнями. В шайках отмокали дубовые веники. Юсуф постарался, будто для дорогих гостей.

Ребята расселись по полкам, где кому приглянулось. А Сарафанов сразу забрался на верхнюю, растянулся во весь рост, но продержался недолго, уже через пару минут скатился вниз и потрусил к выходу.

– Чего, Сарафанище, уже зажарился? – хохотнул ему в спину Владик Снегирев.

Игорь остановился, обернулся, глянул яростно, но… дальше все равно не выдержал, торопливо распахнул дверь, вывалился наружу, окутанный легким облачком пара, будто и правда дымился.

– А я бы хоть до ужина спокойно просидел, – самодовольно заявил Жека, приняв нарочито расслабленную позу.

– Не-е, – со знанием дела протянул Денис Мокиевский из седьмого класса, вывел без тени сомнения: – Сдох бы.

Жека снисходительно глянул на него сверху вниз.

– Ты за всех-то не говори. Если сам такой. Ты наверняка сдохнешь, а я нет.

– Пацаны! – озаренный очередной идеей, воскликнул Бармута. – А кому по чесноку не слабо́ тут дольше всех продержаться? – Выцепил взглядом Храмова, прищурившись, уставился ему прямо в глаза. – Вот ты, Илюх, сам сказал, что у твоей бабки в деревне баня. И как?

– Нормально, – невозмутимо откликнулся тот.

– Кто дольше? – на всякий случай уточнил Димка. – Забились?

Илья в ответ только дернул бровью. Он ведь уже сказал, так чего повторяться? Другие тоже поддержали, без уточнений и лишних слов. Хотя сразу было ясно, между кем задумывалось главное состязание, но у остальных ведь тоже имелся шанс утереть нос самым старшим, оказаться круче и выносливей. И кто бы отказался им воспользоваться?

Первыми спеклись шестиклашки. Почти в полном составе, стараясь двигаться очень осторожно, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, сползли с полков и, не проронив ни слова, высыпали наружу. Дольше остальных продержался только Владик, чисто на предельном усилии, но зато и к выходу ринулся бегом, выскочил из парилки как ошпаренный и чуть не навернулся, предоставив Сарафанову повод злорадно загоготать в отместку за недавнее унижение.

В конце концов самых стойких осталось только трое: Бармута, Жека и Илья. Каждый из них тоже давно бы с удовольствием выбрался из этой небольшой, наполненной нестерпимым жаром комнатки, практически превратившейся в пыточную. Но уступать никто не собирался. Так и сидели, не просто потея, а истекая потом, который ручейками струился по лицу и телу, почти задыхаясь и бесконечно повторяя про себя, словно заклинание, прочно увязшую в раскисшем сознании, полную ненависти и надежды мысль: «Ну когда они уже сдадутся? Больше не могу терпеть. Больше не могу».

Когда возникло стойкое ощущение, что волосы на голове загорелись, а перед глазами стало неотвратимо темнеть, Жека все-таки не выдержал. Осознав, что сделал все возможное, поддерживая друга, и почувствовав, что еще несколько секунд и просто отключится или на самом деле задымится, он кое-как поднялся, добрел до двери.

Жека не просто ее открыл, а навалился всем весом, не в силах стоять, и она сама подалась вперед под его тяжестью. Он едва не упал, но у него наконец-то получилось вдохнуть полной грудью и обычный воздух, а не раскаленную лаву. Только потому Жека и не потерял сознание.

Кое-как преодолев ватную слабость в коленях и сильно пошатываясь, он сделал несколько шагов, на автомате зацепил пальцами край двери, толкнул, захлопывая, постоял немного, пережидая головокружение и хаотичное мелькание мириадов темных точек перед глазами, потом продвинулся дальше.

Как раз в этот момент появился Павел, увидел его, мертвецки бледного, осоловевшего, с трудом державшегося на дрожащих ногах, воскликнул негодующе и одновременно взвинченно:

– Да вы в своем уме?! Предупреждал же! – Он скользнул стремительным нервным взглядом по остальным, моментально вычислил отсутствующих, заорал чуть ли не во весь голос: – Бармута и Храмов где?

Мальчишки, перепуганные его реакцией и внезапно нахлынувшим ощущением чего-то ужасного, растерянно замерли, даже слово не в силах вымолвить, даже не в состоянии рукой махнуть. Но Павел уже и сам все понял, и даже раньше, чем спросил, в несколько широких прыжков оказался возле парилки, распахнул настежь дверь, ввалился внутрь и опять заорал:

– Быстро! Игорь! Денис! Сюда! Бегом!

Услышав свои имена, Сарафанов и Мокиевский машинально вскочили с лавок, бросились на зов, но, заскочив в парилку, застыли на пороге. Однако остановил их не обжигающий непереносимый жар, а представшее перед глазами зрелище.

Парни уже не сидели, а лежали на полке. Илья – откинувшись назад, а Димка – завалившись на бок, абсолютно неподвижные и безвольные, больше напоминавшие кукол-марионеток, у которых разом перерезали все нити, а не живых людей. У Бармуты свесилась вниз рука, лицо впечаталось в доски полка и будто даже промялось, словно пластилин, если надавить на него пальцем.

– Они… – пробормотал Сарафанов, еле двигая непослушным языком и мгновенно пересохшими губами, – умерли?

Мокиевский дрогнул всем телом.

– Не пори чушь! – в который раз проорал Павел. – И шевелитесь! Не стойте! – Сам подскочил к Илье, вцепившись в руки, потянул на себя, ни на секунду не переставая командовать: – Хватайте Димку и тащите! А вы там! Снегирев! Душ включай. Прохладный. Два. Владик, слышал? – Он чередовал приказы с ругательствами и сердитым бормотанием: – Болваны. Малолетки безмозглые. Вот и доверяй вам, идиотам. «Мы сами. Мы уже взрослые». Заветов, тоже под душ! Быстро! Добриков, помоги ему!

Предельно взведенные, на адреналине они даже не заметили, как доволокли двух страдальцев до душа, усадили на пол, привалили спинами к стене.

Павел, не обращая внимания на бившие сверху упругие струи, метался от одного к другому, лупил их по щекам, приводя в чувство. Его футболка и спортивные брюки почти моментально промокли, прилипли к телу, но он не обращал на это никакого внимания.

Жека более-менее очухался, выбрался из-под душа, плюхнулся на ближайшую лавку, обхватил голову руками. Остальные опять застыли, молчали, с потерянным видом широко открытыми глазами наблюдали за происходящим. Слишком четкое понимание, чем все могло закончиться, тяжелым грузом давило на плечи, набатом пульсировало в висках.

Мальчишки зашевелились, только когда увидели, что Илья с Димкой начали приходить в себя. А Павел наконец-то перестал метаться, вздохнул с облегчением, не распрямляясь, обернулся, скомандовал:

– Вы все! Одевайтесь и убирайтесь отсюда. В темпе. И больше никаких вам саун. Даже не заикайтесь.

– Да мы и сами больше сюда не пойдем, – набычившись, пробубнил Денис Мокиевский. – Фигня какая-то.

Павел сердито зыркнул на него, но ничего не сказал. Опустился на колени, на несколько мгновений устало прикрыл глаза, потом подвинулся к стене и тоже сел, привалившись к ней спиной между Храмовым и Бармутой, и только тогда повторил глухо, вроде как даже не ребятам, а сам себе:

– Одевайтесь и убирайтесь к черту.

Хотя подгонять никого не требовалось. Мальчишки высыпали из моечной, даже вытираться толком не стали, несколько раз торопливо мазнув по волосам и по телу полотенцами, натянули одежду и гуськом направились к выходу.

Когда они ушли, Павел, Илья и Димка еще минуты две сидели под душами, словно под дождем, почти не двигаясь и не говоря ни слова. Потом Бармута, не отрывая затылка от стены, чуть повернул голову, посмотрел на практиканта.

– Не говорите никому, ладно?

Тот ответил не сразу, задумчиво молчал какое-то время и лишь затем пообещал:

– Хорошо, не скажу. – Потом резко оттолкнулся от стены, сел прямо, выдохнул сурово и возмущенно: – Но какого лешего вы тут устроили? Хотели копыта откинуть?

– Нет, – возразил Илья. – Просто выяснить, кто выдержит дольше.

Павел поднялся, крутанул краны, выключая воду, сначала на одном душе, потом на другом, одновременно произнося:

– Ага. Или кто сдохнет раньше? Вот это будет вернее. – Бросил ироничное: – Молодцы! – После прищурился, усмехнулся. – Думаете, так определяют, кто достойней?

Бармута вскинулся, пронзительно глянул снизу вверх.

– А как?

Но Павел опять не спешил отвечать, а может, и совсем не собирался, оставляя Димку в замешательстве. Стянул с себя футболку, выкрутил, чтобы отжать, посетовал:

– Ну и как я теперь пойду, весь мокрый?

– Могу вам одежду принести, – предложил Илья, но Павел отмахнулся.

– Да ладно, и так дотопаю. Найду что сказать, если спросят. – И неожиданно добавил, коротко рассмеявшись: – Хотя кому какое дело? Может, я всегда так в сауну хожу. – Он опять посмотрел на парней. – А вы долго еще собираетесь сидеть? Давайте поднимайтесь. – Протянул Бармуте руку.

Димка охотно, даже с каким-то особым удовлетворением, словно ему предлагали не помощь, а дружеское рукопожатие, ухватился за его ладонь, распрямился. Павел хотел помочь и Храмову, но тот уже поднимался сам.

– Вы, конечно, большую глупость сделали, – опять заговорил практикант. – Но да ладно. Я в вашем возрасте тоже такое творил. Опыта мало, а показать себя хочется. Да ведь?

Парни, вытираясь, внимательно прислушивались, догадываясь, что это он и есть тот самый ответ, который так заинтересовал Бармуту.

– И уже то, что вы до конца не отступили, даже понимая, насколько это опасно, о многом говорит. Далеко не каждый готов отвечать за свои слова, рисковать ради принципов. Только настоящий лидер.

Глуховатый голос Павла, наполненный напряженной хрипотцой, проникал глубоко в сознание, вызывая непонятное волнение, которое одновременно и тревожило, и приятно будоражило.

– А вы именно такие, – без тени сомнения заявил он. – Я все больше в этом убеждаюсь. Что вы ребята особенные, не как большинство. Что на многое способны. И знаете что? – многозначительно подытожил, сделав небольшую паузу. – Можете обращаться ко мне на «ты». Конечно, в неофициальной обстановке. – Затем резким движением перекинул полотенце через плечо. – А теперь идем. – Зашагал к двери.

Бармута моментально рванул вслед за ним, не веря, будто Павел сказал уже всё, и очень надеясь услышать что-то еще более значимое и важное. Ну должно же оно быть, непременно должно. А иначе зачем эти слова? Про особенность, про лидера, про риск и принципы. Иначе зачем эта привилегия общаться на равных? Настиг, преданно и внимательно заглянул в лицо и уже хотел спросить вслух: «А дальше? Что нам делать? Как себя проявить? Чтобы все вокруг тоже убедились, насколько мы необычные, насколько достойные», но практикант и без лишних объяснений понял, сдержанно улыбнувшись уголками рта, опять пообещал:

– Потом еще поговорим.

– Когда? – нетерпеливо выдохнул Бармута, а Павел притормозил, произнес с доверительными интонациями:

– Завтра, Дима. Уже завтра. И сейчас вам самое время отдохнуть и до конца в себя прийти. И остальных предупредите, чтобы тоже помалкивали.