Снежинск — такие места принято называть медвежьими углами. Хотя в тамошних местах медведи и лет триста назад наверняка не водились. Зайцы да лисы только. Все потому, что лесов там не много и в большинстве своем они саженые. Бедная природа, бедные люди.

Злые, ожесточенные, обиженные на весь мир люди. Это я позже понял — про тамошних людей — когда уехал оттуда.

Времена тогда везде были не сахар, начало девяностых, но Снежинск всегда стоял на порядок ниже во всех отношениях.

Именно в начале девяностых те края и стали обозначаться модным термином «депрессивный регион». А вообще-то депрессия там началась еще в те годы, когда я в школу пошел. Угольные шахты стали закрываться одна за другой, народ пристраивали на открывшиеся заводы и заводики.

Даже в конце нашей улицы заводик консервный открылся. Бабы, раньше целыми днями торчавшие на лавочках у своих дворов и на огородах, теперь с достоинством графинь и баронесс несли свои задницы — утром на заводик, вечером с него.

У моей матери и отчима имелась неплохая по тем временам библиотека. Я читал все без разбора. Лет в двенадцать прочел «Жерминаль» Золя и поразился — это же о Снежинске, хоть и написано сто лет назад и о французах.

Мой двоюродный брат Генка тоже работал на шахте — тогда еще не закрывшейся. Генка был видным парнем, что-то даже французское в его облике неуловимо просматривалось — нос с небольшой горбинкой, острые скулы, вихрастые волосы. Или я его таким под влиянием «Жерминаля» и «Фанфан-Тюльпана» видел. Рослый, жилистый. Тогда еще слова «мачо» не знали — у нас в Снежинске тем более. Но к Генке это определение подходило. Девок Генка менял, как минимум, раз в месяц. И рассказывал в деталях, как он их трахал.

Мы с ним как-то пошли в гости к его приятелю. Приятель и его жена учителями в средней школе работали. Не знаю, что Генку могло с ними связывать.

Пока Генка с приятелем трепались в гостиной, мы с женой приятеля Генки готовили нехитрые закуски на кухне.

Она мне показалась какой-то нездешней. Вообще-то мне в мои шестнадцать лет некоторые другие женщины тоже нездешними казались. Но та выглядела сошедшей с картины начала прошлого — позапрошлого уже теперь — века. Большие голубые глаза с длинными ресницами, светлые слегка вьющиеся волосы, великолепная фигура, тонкие «породистые» руки с длинными гибкими пальцами.

Она выглядела не просто светлой — светящейся. Лучились глаза, отсвечивала белая мраморная кожа лица и рук, излучали свет волосы.

Она много всего знала. О кино, о литературе. Знала даже анекдоты о политиках, которые не знал я.

Потом мы понесли закуски в гостиную.

Приятель Генки оказался нудноватым мужичонкой тусклой внешности. Преподаватель истории мог бы и поинтересней быть. А этот нес какую-то околесицу про табель о рангах, про коллежских асессоров, тайных советников.

Мы ушли из гостей, и Генка сразу мне начал рассказывать о том, кто е. ал нездешнюю. Троих или четверых точно назвал. Себя в их числе не назвал — он честным был, Генка.

А в завершение он сказал:

— Не, Витька — он парень хороший.

Витька — это учитель истории, знаток табели о рангах.

Сейчас, двадцать шесть лет спустя, я почти с ужасом думаю — а что случилось бы со мной, если бы я не уехал из Снежинска? Нет, грязи и несправедливости я много повидал и в других местах, где мне привелось побывать. Но такого сосредоточения злобы, ненависти к себе подобным, желания унизить, втоптать другого в грязь — этого я нигде не встречал.

Тот рассказ Генки о нездешней — суета и зло великое, как выразился мудрый Екклесиаст, правда, по другому поводу.

Как сложилась бы судьба нездешней, не застрянь она в Снежинске?

* * *

В этих краях настоящая осень наступает поздно. В сентябре случается жара за тридцать, октябрь тоже удивляет гостей с северных широт непривычной для этой поры зеленью листвы и теплом. И бабье лето сдвинуто по времени ближе к концу осени.

Грачев открыл калитку садового участка, увидел осыпанные солнечными брызгами комья вскопанной земли, стебли увядшей ботвы и стены дома и подумал: «А что я здесь делаю?»

Но уже в следующий момент он вернулся к действительности: он должен поговорить с крепким лысоватым мужиком, вышедшим на крыльцо.

Мужик с виду походил на строительного рабочего, фермера или слесаря авторемонтной мастерской, но никак не на отставного военного.

— Вы Воронов Виталий Дмитриевич?

— Я Воронов Виталий Дитриевич, — мужик смотрел на Грачева спокойно и, как показалось Грачеву, слегка насмешливо.

Грачев сунул руку в карман куртки за удостоверением, но Воронов-старший остановил его:

— Не надо. Я полицейских за сто метров узнать могу.

— Я не полицейский, я капитан юстиции, — Грачев почти обиделся. Он почувствовал, что в чем-то уступает Воронову.

— Да мне без разницы. Пошли в дом.

Воронов-старший подал Грачеву руку, тот машинально ее пожал. Точнее, сунул руку в капкан. Потому что пожатие мозолистой, шершавой клешни Воронова-старшего походило на действие тисков, а не на работу мускулов.

Хозяин пропустил визитера вперед. Грачев вошел в просторное помещение и увидел привлекательную женщину, выглядевшую заметно моложе Воронова.

«Хм… Сожительница? Нет, я видел ее фото в квартире сына. Жена. Странно, на фото она выглядит старше».