В этом мире было слишком много вещей и людей, снискавших ненависть Шэнь Цзю.

Ну а когда вот так ненавидишь всех и вся, едва ли можно рассчитывать на то, что кто-то сочтёт твой нрав добрым. По счастью, к тому времени, как Шэнь Цзю сделался Шэнь Цинцю, он, по крайней мере, научился это скрывать.

Ну а из всех обитателей хребта Цанцюн первое место среди людей, которых он ненавидел, бессменно занимал Лю Цингэ.

Ведь он сумел достичь успеха в столь раннем возрасте, обладая выдающимися способностями, потрясающими запасами духовной энергии, а также изумительной техникой владения мечом. Его семья была весьма состоятельна, оба родителя – живы и здоровы. Любое из перечисленных качеств было способно заставить Шэнь Цинцю скрежетать зубами три дня и ворочаться без сна три ночи кряду, что уж говорить о том, кто совмещал в себе их все!

Вдобавок на ежегодном состязании двенадцати пиков хребта Цанцюн по боевому мастерству противником Шэнь Цинцю оказался именно Лю Цингэ.

И, само собой, у Шэнь Цинцю не было ни малейшего шанса на победу.

Любой сказал бы ему, что проиграть будущему главе пика Байчжань отнюдь не постыдно – скорее, это чистой воды закономерность.

Однако Шэнь Цинцю так не думал. Вместо того, чтобы принимать заслуженное восхищение своей стойкостью, он видел лишь торжествующий взгляд Лю Цингэ, приставившего к его горлу острие Чэнлуаня с таким видом, словно иначе и быть не могло.

Пик Цинцзин издавна славился безупречными моральными качествами своих адептов, и Шэнь Цинцю успешно притворялся одним из них, но Лю Цингэ неизменно умудрялся извлечь на свет худшие из его побуждений, вплоть до того, что разыгрывать с этим человеком гармоничные братские отношения Шэнь Цинцю считал пустой тратой времени и сил.

Самой частой фразой, обращаемой им к Лю Цингэ, была:

– Однажды я точно тебя убью!

Цветущая девушка с пипой[12] бросилась прочь в испуге, накинув тонкие одежды.

– Ты-то? – метнул в него мимолётный взгляд Лю Цингэ.

Всего одно слово – а сколько в нём язвительности! Шэнь Цинцю развернул запястье, собираясь извлечь меч из ножен, но, видя, что дело принимает нехороший оборот, Юэ Цинъюань надавил ему на локоть, не давая обнажить клинок.

– Шиди Лю! Уходи! – прикрикнул он на Лю Цингэ.

Тот, казалось, был лишь рад удалиться, больше не желая в этом участвовать. Холодный смешок – его и след простыл, так что двое мужчин остались в одиночестве в комнате «Радушного красного павильона»: один – полуодетый, другой – образец безукоризненности; что и говорить, контраст между ними был разителен.

Дойдя до столь редкого для него состояния гнева, Юэ Цинъюань стащил Шэнь Цинцю с кровати:

– Как ты можешь вытворять подобное?

– А что такого?

– Где это слыхано, чтобы два старших ученика хребта Цанцюн устраивали потасовку в доме веселья[13]?

– Откуда им знать, что мы с хребта Цанцюн, если мы сами не сообщим им об этом? Школа школой, но где в её правилах сказано, что мы не можем посещать такие места? Хребет Цанцюн – не монастырь, и пусть он держит под контролем небо и землю, моя потребность в женском обществе никого не касается. А если шисюн считает, что это повредит репутации нашей школы, то лучше бы ему научить Лю Цингэ держать язык за зубами.

Среди правил хребта Цанцюн действительно не было такого запрета, но само собой предполагалось, что его адептам надлежит сохранять сердце в чистоте и совершенствовать свою натуру, стремясь к самодисциплине, в особенности если речь шла об адептах пика Цинцзин, благородных, возвышенных и исстари блюдущих целомудрие. И всё же Шэнь Цинцю успешно пользовался тем, что это правило оставалось неписаным, этой казуистикой оправдывая свои бесславные похождения.

Поперхнувшийся возражениями Юэ Цинъюань какое-то время не мог вымолвить ни слова. Наконец, проглотив возмущение, он расстроенно ответил:

– Я буду молчать, шиди Лю и остальные – тоже. Никто не узнает.

– В таком разе премного благодарю милостивых господ, – съязвил Шэнь Цинцю, обуваясь.

– Женское общество не пойдёт на пользу твоему совершенствованию, – добавил Юэ Цинъюань.

– Ты что, не слышал, каким тоном со мной говорил шиди Лю? – ухмыльнулся Шэнь Цинцю. – «Ты-то? Против меня?» Едва ли моему совершенствованию ещё что-то способно навредить.

– На самом деле шиди Лю – неплохой человек, – помолчав, заметил Юэ Цинъюань. – Он вовсе не хотел оскорбить тебя в особенности, он со всеми так разговаривает.

– «Со всеми так разговаривает»? – осклабился Шэнь Цинцю. – Кому ты это рассказываешь, шисюн?! Может, и с тобой тоже?

– Если ты отнесёшься к нему хоть немного теплее, – терпеливо ответил Юэ Цинъюань, – он вернёт твою доброту в двойном размере.

– Как я посмотрю, шисюн Юэ на редкость отзывчив и чуток. Но почему бы Лю Цингэ самому не пойти мне навстречу, проявив сострадание и добрую волю? Почему это я должен первым протягивать ему руку?

Видя, что Шэнь Цинцю и впрямь не прошибить никакими доводами, Юэ Цинъюань почёл за нужное оставить его в покое. В самом деле, не мог же он заявить: «Если бы ты не прибег к бесчестному приёму, напав на него исподтишка после поединка, между вами не зародилась бы вражда с первой же встречи».

Набросив одеяние, Шэнь Цинцю убрал Сюя в ножны и двинулся было к выходу, но замер, остановленный внезапной мыслью:

– Постой, а как ты меня тут нашёл? Кто тебе сказал?

– Я не обнаружил тебя на пике Цинцзин, – объяснил Юэ Цинъюань, – зато повстречал учеников пика Байчжань, которые как раз собирались подняться туда.

– И зачем они туда направлялись, позволь спросить?

Юэ Цинъюань не нашёлся с ответом, и Шэнь Цинцю со смешком закончил за него:

– Чтобы подкараулить меня и поколотить, верно?

Шэнь Цинцю и впрямь нередко вступал в противостояние с адептами пика Байчжань, но на сей раз их встреча была случайной. Один из учеников, находясь на задании в отдалённом городке, заметил, как знакомый ему человек заходит в крупнейший публичный дом в этой местности, «Радушный красный павильон». Все товарищи Лю Цингэ сполна разделяли его чувства к Шэнь Цинцю, а потому и этот ученик не собирался упускать удобный случай. Зайдя, он принялся насмехаться над Шэнь Цинцю, который, строя из себя недосягаемого и возвышенного небожителя, опустился до визита в подобное место, тем самым навлекая позор на всю школу.

Пары слов хватило, чтобы завязалась драка, и Шэнь Цинцю нанёс ему серьёзные ранения. Вернувшись на пик Байчжань, злополучный ученик натолкнулся на Лю Цингэ, который, расспросив его, тотчас рассвирепел и, вскочив на меч, помчался сравнивать счёт. Не перехвати Юэ Цинъюань адептов, которые поднимались на пик Цинцзин, намереваясь сровнять с землёй Бамбуковую хижину в отсутствие её хозяина, кто знает, что сталось бы с городком в результате столкновения этих двоих.

Хоть Юэ Цинъюань помалкивал, Шэнь Цинцю догадался обо всём сам: от адептов пика Байчжань добра не жди. Поэтому вместо того, чтобы продолжить расспросы, он внезапно сменил тему:

– А зачем ты искал меня на пике Цинцзин? Разве я не велел тебе оставить меня в покое?

– Я просто хотел узнать, как ты поживаешь.

– О, в таком случае приношу извинения, что заставил шисюна Юэ беспокоиться, – с деланой любезностью отозвался Шэнь Цинцю. – Я поживаю превосходно. Как бы невыносим я ни был, по счастью, глава пика Цинцзин мною не гнушается.

– Если у тебя там всё хорошо, – не отставал от него Юэ Цинъюань, – почему же ты никогда не ночуешь на пике Цинцзин?

В ответ Шэнь Цинцю лишь одарил его угрюмым взором.

Он понимал: Юэ Цинъюань тревожится, что его притесняют прочие обитатели пика Цинцзин.

Говоря начистоту, его догадка была не лишена основания, и всё же причина крылась не в этом: пусть Шэнь Цинцю и не пользовался особой любовью товарищей, выгнать его из общей спальни они бы всё же не осмелились.

Он попросту терпеть не мог спать впритирку с людьми своего пола.

В прошлом всякий раз после того, как Цю Цзяньло избивал его, или когда Шэнь Цзю предчувствовал побои, он, дрожа от страха, прятался в комнате Цю Хайтан. Поскольку молодой господин не желал показывать жестокую сторону своей натуры при сестре, это и впрямь было единственное безопасное место в доме, где он мог укрыться.

Ещё раньше эту роль исполняла девочка, что была им как старшая сестра, однако, едва она достигла подходящего возраста, её продали овдовевшему сморщенному старику, и, покинув тот город, Шэнь Цзю больше никогда её не видел.

В том, чтобы любить женщин, не было ничего постыдного – но смотреть на них как на своих спасительниц, прячась в их объятиях в поисках поддержки? Пусть никто никогда не говорил ему этого вслух, Шэнь Цинцю и сам знал, что это недостойно мужчины, и потому в жизни не признался бы в этом даже под угрозой смерти – в особенности Юэ Цинъюаню.

– Ну а если я скажу тебе, что мне плохо живётся на пике Цинцзин, что ты сделаешь? – лениво протянул он. – Заберёшь меня на пик Цюндин точно так же, как пристроил на Цинцзин?

Поразмыслив над этим, Юэ Цинъюань заявил со всей серьёзностью:

– Если ты того пожелаешь.

– Ну разумеется, нет, – фыркнул Шэнь Цинцю. – А что, если я пожелаю стать старшим учеником пика Цюндин, ты уступишь мне своё место? Позволишь мне занять пост главы школы? – Сделав паузу, он бросил ему в лицо последние слова: – Среди двенадцати пиков хребта Цанцюн Цинцзин, как-никак, второй по значению, так что я предпочту дождаться этого места.

– Сяо Цзю, ну зачем ты так, – вздохнул Юэ Цинъюань.

От звуков этого имени Шэнь Цинцю содрогнулся.

– Не называй меня так! – выпалил он.

Из всего поколения, получившего имя «Цин», Шэнь Цзю обладал наиболее гибким умом. Благодаря этому он сразу приглянулся главе пика Цинцзин и был назначен его преемником, невзирая на то, что он не так давно там появился, а задатками не превосходил остальных. После того, как глава пика даровал старшему ученику новое имя, прежнее больше не использовалось. В прошлом, когда Цю Цзяньло из-под палки обучал его читать и писать, Шэнь Цзю противился этому всеми силами души. И всё же именно благодаря этим познаниям он смог превзойти соучеников, снискав благоволение главы пика. И надо же было судьбе сыграть столь невероятную шутку, что из всех иероглифов на свете для его имени наставник выбрал именно «Цю»!

Но каким бы нелепым совпадением это ни было, как бы ни скрежетал из-за этого зубами Шэнь Цинцю, он не желал иного – ведь отныне это имя символизировало его новую жизнь.

Приведя мысли в порядок, Шэнь Цинцю добавил с лёгкой улыбкой:

– Это имя наводит на меня тоску, так что я давно выкинул его из памяти, и прошу шисюна также забыть его.

– Могу ли я надеяться, что, когда ты наконец отзовёшься на это имя, это будет значить, что ты избыл свою тоску? – спросил Юэ Цинъюань.

– Это невозможно, – помедлив, холодно усмехнулся Шэнь Цинцю. – Юэ Цинъюань, позволь мне сказать тебе вновь: я больше никогда не желаю слышать этого имени.