Цю Цзяньло в самом деле находил Шэнь Цзю необычайно забавным.

Это всё равно что бить собаку: когда она скулит себе, забившись в угол, то это безопасное развлечение быстро наскучивает, а если наступить на неё со всей силы, то она глухо зарычит, воззрившись на тебя в ужасе, но всё равно не посмеет дать отпор – вот это куда интереснее.

Он отвесил Шэнь Цзю пощёчину – малец, должно быть, в душе сто восемнадцать раз отымел покоящихся на кладбище предков семейства Цю, однако молча терпел побои, покорно подставляя лицо под новые оплеухи.

В самом деле, чрезвычайно забавный.

При этой мысли Цю Цзяньло, не удержавшись, расхохотался в голос.

Удостоившийся знатных побоев Шэнь Цзю съёжился в углу – при виде этого его хозяин едва не покатился со смеху.

Купив Шэнь Цзю, Цю Цзяньло несколько дней продержал его взаперти. Один его вид приводил молодого господина в содрогание, так что он схватил этого замарашку за шиворот, словно котёнка, и швырнул паре дюжих слуг, велев «выскоблить его дочиста».

Они потрудились на славу, выполняя волю хозяина: с Шэнь Цзю будто напрочь содрали кожу, прежде чем доставить его в кабинет. Годами копившаяся в волосах и на теле грязь наконец была смыта потоком горячей воды, и от головы всё ещё поднимался лёгкий пар, а все открытые части тела пунцовели от столь бесцеремонного обращения. Теперь, переодетый в чистую одежду, покорно застывший сбоку от стола, он не мог не вызвать искреннего сочувствия.

Цю Цзяньло некоторое время разглядывал паренька, склонив голову набок; наряду с одобрением в его груди вздымалось странное чувство, не чуждое теплу и симпатии. Он даже удержался от пинка, которым думал было его наградить.

– Ты грамотен? – вместо этого спросил он.

– Самую малость, – тихо отозвался Шэнь Цзю.

Цю Цзяньло развернул белоснежный лист бумаги и постучал по столу:

– Дай-ка посмотреть, как ты пишешь.

Мальчик неохотно взял колонковую кисть, держа её на удивление правильно. Обмакнув кончик в тушь, Шэнь Цзю на мгновение задумался. Сперва он написал иероглиф «семь», а затем, помедлив, добавил к нему «девять».

Хоть он выводил черты не в том направлении, они не кривились и не заваливались, так что получившийся результат отличался чёткостью линий и утончённым изяществом.

– Где ты этому научился? – не удержался от вопроса Цю Цзяньло.

– Смотрел, как люди пишут.

Выходит, этот сопляк, полный невежда, умудрился механически скопировать почерк учёного человека. Порядком удивлённый Цю Цзяньло поневоле смягчился. Подражая интонации своего наставника, он одобрительно заметил:

– А ты не лишён некоей доли таланта. Если впредь будешь усердно учиться, то, как знать, быть может, ты сумеешь встать на праведный путь.

Цю Цзяньло был старше Шэнь Цзю на четыре года. Облечённый высокими ожиданиями родителей, до своих шестнадцати лет он рос в роскошной атмосфере поместья. Ему никогда не было дела до других: единственным существом, которое он боготворил, была его младшая сестра Хайтан – впрочем, все домочадцы её обожали. В её глазах Цю Цзяньло всегда хотел представать добрым старшим братом. Сперва он надеялся, что сестра вовсе не выйдет замуж, но с появлением Шэнь Цзю у него созрел иной план.

Мальчишка явно полюбился Цю Хайтан. Если бы только Цю Цзяньло мог как следует обучить его, превратив в ручного муженька своей сестрицы, разве это было бы не превосходно? Сестра останется при нём, а Цю Цзяньло и впредь сможет забавляться с Шэнь Цзю сколько душе угодно – пока тот будет послушно играть свою роль, все будут довольны.

Если бы Цю Хайтан и впрямь за него вышла, ей не пришлось бы покидать семью, и брат мог бы по-прежнему о ней заботиться – а это всё равно что не выходить замуж вовсе. Не считая того, что Шэнь Цзю, само собой, недостоин такой пары, как Цю Хайтан, в этом плане не было ни единого изъяна.

Цю Цзяньло нередко приговаривал: «Если посмеешь хоть чем-то огорчить Хайтан, этот день станет последним в твоей жизни», «Если бы не Хайтан, я бы давным-давно забил тебя до смерти», «Ты должен быть признателен за оказанные тебе милости, ведь благодаря моей семье ты стал похож на человека. Даже потребуй мы взамен твою жизнь, это не было бы чрезмерным».

Шэнь Цзю рос в этом доме и всё явственнее понимал, что не может противиться Цю Цзяньло даже в мелочах – что бы тот ни сказал, он был обязан тотчас согласиться. Пусть услышанное переполняло его отвращением, он не мог позволить себе выказать это даже мимолётной гримасой – в противном случае его ждало жестокое избиение.

Но мыслями он то и дело возвращался к тому дню, когда впервые встретил Цю Цзяньло – и единственный раз довёл его до бешенства.

Желая во что бы то ни стало вызволить Шиу и остальных ребят, Юэ Ци смело шёл прямо под копыта лошади Цю Цзяньло. При виде этого Шэнь Цзю напрочь забыл наказ старшего товарища: посторонние люди ни в коем случае не должны стать свидетелями их «заклинательских техник бессмертных» – и превратил золотое грызло в лезвие, которое вонзилось в нижнюю челюсть лошади Цю Цзяньло.

Она тут же взвилась на дыбы, выплясывая на месте, будто бешеная. Шэнь Цзю напряг все душевные силы, заклиная седока, чтобы тот свалился и сломал себе шею, однако Цю Цзяньло оказался превосходным наездником: хоть передние копыта лошади молотили воздух, он держался в седле словно влитой.

– Кто это сделал?! – проревел он. – Кто?!!

Ну разумеется, это был Шэнь Цзю.

И всё же никто не прознал бы об этом трюке, если бы Шиу не сдал товарища, едва Цю Цзяньло заявился на их порог.

Если бы не вмешательство Юэ Ци и Шэнь Цзю, Шиу пал бы под копытами его лошади. Кто же знал, что этот чудом сохранивший свою жалкую жизнь паренёк тотчас предаст своих спасителей! Лучше бы он и впрямь превратился в кровавое месиво, на которое плевал бы кто ни попадя. Право слово, Юэ Ци не стоило бросаться к нему на выручку, ведь Шиу сполна заслуживал смерти.

Шэнь Цзю вновь и вновь прокручивал эту исполненную сладостной жестокости и бессильной злобы мысль в голове, ведь это позволяло ему хоть как-то сносить каждодневные мучения. Ну, и ещё ожидание того, как один человек наконец-то сдержит своё обещание, вытащив его из этого моря страданий.