Сян Тянь Да Фэйцзи был автором гаремных романов.

Причём автором, пользующимся определённой популярностью в сети.

Об этом можно было судить хотя бы по тому, что о нём нередко упоминали даже на Чжундяне, где несть числа подлинным богам литературы, а божки поменьше и вовсе возникают со скоростью выстреливающих из жирной почвы побегов.

Этот невероятно усидчивый и производительный мастер умудрялся три года кряду выдавать на-гора по десять тысяч иероглифов в день, порой публикуя по восемь глав за раз – вот уж воистину энергия, способная дать угля на всю страну, – недосягаемый идеал для тех «невидимок», что, проделав тот же путь, устилали собою обочины литературных улиц; живая легенда, которую можно повстречать лишь единожды в жизни, да и то при немалой доле везения.

Все эти гаремные линии, моральные устои которых пошли на корм собакам, и сюжетные ходы, обоснуй которых отправился туда же, успели сделаться объектом обожания для миллионов читателей – фанаты захлёбывались от восторга, обсуждая эти культовые черты.

Самым распространённым суждением о его творчестве было: «Разумеется, это редкостная тупость – зато затягивает на раз!»

Всё верно, последний роман Сян Тянь Да Фэйцзи, «Путь гордого бессмертного демона», стяжал немало хейтеров, но куда больше – фанатов; именно такие произведения и называют «скандально известными». Те, кому зашла эта история, обожали её, а те, кому нет, готовы были оплёвывать и смешивать с дерьмом – но даже это не утолило бы их ненависти. Что и говорить, подобного рода работы всегда были настоящим рассадником интернетных холиваров.

Вот и сейчас, бездумно натюкивая сегодняшнее обновление, Сян Тянь Да Фэйцзи между делом открыл некий широко известный в литературных кругах форум, приготовившись изливать потоки флуда ради очков опыта. Просматривая страницу по диагонали, он тут же зацепился взглядом за то, что заставило его содрогнуться: горячий пост весьма агрессивного содержания с его литературным псевдонимом, да ещё с заглавием его романа, – он назойливо маячил на главной странице сайта, то опускаясь, то взлетая вновь.

Сян Тянь Да Фэйцзи не впервые натыкался на поле сетевой битвы – и, как всегда, не удержался от того, чтобы присоединиться, радостно кликнув по ссылке.

И ожидания не обманули его – до боли знакомая кухня, до боли знакомый привкус.

#1 Десять лет чтения заточат любой меч 【ТС[18]】:

За почти десяток лет чтения мне никогда не доводилось сталкиваться с настолько дрянным романом о совершенствующихся, как «Путь гордого бессмертного демона». И где тут, позвольте спросить, совершенствование: всё, что делает герой дни напролёт, – ест, спит да коллекционирует сестричек! Автор послал на хрен и логику, и стиль – и свои моральные принципы заодно, едрить его в качель 😖 😖 😖. Люди, которым эта книга пришлась по вкусу, будьте добры пояснить, в каком месте она вам нравится? И в каком состоянии рассудка вы её читали? И насколько сильно возненавидели человечество, чтобы кому-то её порекомендовать? Ну а с меня хватит!

#2 Ваш ослеплённый любовью младший ученик:

Меня уже давно тянуло захейтить эту книгу 😓 Какой вообще смысл в этих рангах? Лично я не вижу разницы между совершенствующимся на стадии золота и киновари или изначального младенца и самым обычным человеком. Каждый раз, когда я встречаю описания того, как герои жрут да спят, у меня пропадает всякое желание читать дальше. Очевидно, что совершенствующиеся здесь только для галочки. Ну ладно ещё пара одинаковых сцен мордобоя – но, когда они постоянно повторяются без малейших изменений, это попросту задалбывает. Короче говоря, от этой якобы классной книги у меня послевкусие, будто мне втюхали пару коробок Amwa[19].

Однако подозреваю, что на автора темы скоро налетят фанаты этой херни – борзости им не занимать, так что желаю ему беречь себя и посылаю крышку от кастрюли[20], чтобы противостоять их осаде, с чем и отбываю.

#3 Этот мечник выскажется наперекор всему:

Книга – дерьмо. Все её фанаты – долбоёбы.

#4 За базар ответишь:

Кого это урод из верхнего коммента назвал долбоёбом? От долбоёба слышу!

#5 В смятении путаю алый с малахитовым[21]:

Ещё не открыв эту ветку, я уже знал, что будет срач: где бы люди ни обсуждали эту книгу, всегда кончается одним и тем же ╮(￣▽￣”)╭ По крайней мере, мне исключений не попадалось. Так что устраивайтесь в первом ряду и получайте удовольствие.

#6 За базар ответишь:

Всякий раз вы, ребята, до смерти утомляете меня своим пиздежом, и чего ради? Если вам не нравится, то это не значит, что и другим не должно, вот и вся история. Нравится – читайте, не нравится – отъебитесь. А раз такие умные, так и писали бы сами! Автор темы плюётся ядом, ещё не дочитав до конца – какой в этом смысл?!

#7 Десять лет чтения заточат любой меч 【ТС】:

Внимание: в студии школота. Если вылезло «Сперва добейся», значит, дискуссию пора сворачивать. Деточка, почитай-ка лучше ещё пару лет, это всяко полезнее, чем убивать время на форумах в разгар учебного года, а то не доделаешь домашку, и препод настучит твоим предкам. Если тебе что-то нравится, это вовсе не значит, что оно обязано нравиться другим, – перефразируя тебя же. И мне не нужно доедать какашку, чтобы понять, что это какашка, OK?

#8 Колокольчик Ша Хуалин:

🤍 (￣﹃￣) (￣﹃￣) Всё не так уж плохо, как пишет автор темы, я прочитала, и мне понравилась сестрица Ша жур-жур-жур~~~

#9 Непревзойдённый Огурец 【Знаток】:

Как же я понимаю автора темы. Я сам недавно приобщился к этой книженции – она охуеть какая длинная, и воды в ней тоже охуеть сколько.

Я в жизни не встречал более тупых антагонистов, чем здесь. IQ обычного пушечного мяса близится к 40, главных злодеев – в лучшем случае к 60. Такое впечатление, что автор 24 часа в сутки надрачивает на их избиение и останавливаться не планирует. Подавляющее большинство женских персонажей пустоголовые, будто вазы, а с Лю Минъянь – лучом света в этом дремучем царстве – ни одной сексуальной сцены?! С единственной достойной титула императрицы? Самолёт, ты что, издеваешься?

Я так понимаю, на это недоразумение уже вывалили 300 000 иероглифов хейта, так что не стану добавлять свою лепту к этим потокам яда. На самом деле наиболее интересное в ней – это монстры мира демонов, так что лучше бы автор написал побольше про них, чем про коллекционирование полусотни наспех выпиленных из фанеры сестричек. Что до стиля, то он заслуживает отдельного разговора: при появлении очередной девы её «белоснежная грудь» непременно «судорожно вздымается» – заебал уже в край своим «вздымается»! Если с описаниями совсем затык, мог хотя бы другое слово подобрать? У меня есть серьёзный вопрос к преподу, который обучал этого Самолёта писать: это из-за вас у него стиль как у первоклашки?

Ну хотя бы к раскрытию личности главного героя претензий нет – его преображение из невинного цветочка в коварного и жестокого лидера мастерски прописано в мельчайших деталях. Всем, кто был к нему добр, он воздал по справедливости, всех недостойных жалости негодяев вырезал недрогнувшей рукой. При виде других главных героев-лузеров так и хочется им втащить, а вот Бин-гэ воистину заслуживает своего титула «старшего братца» – настолько он крут и беспощаден, и мне это по душе!

Ну а эту подлую тварь Шэнь Цинцю мне даже упоминать неохота.

#10 Глава подметальщиков горной лестницы хребта Цанцюн:

Кому-нибудь тут нравится глава школы Юэ? Обожаю мягких гунов[22]! *шепчет, проплывая мимо*

#11 Молот воина:

Скукотища. Не идёт ни в какое сравнение с «Битвой *** бессмертных» – вот это настоящий роман о совершенствующихся. Детально прописанный атмосферный сеттинг, прекрасный стиль – автор основательно подошёл к своей задаче.

#12 За базар ответишь:

Эй ты, из коммента сверху – чужих кумиров поливаешь грязью, а своих превозносишь, хорошо тебе, да?

#13 Не желаю горбатиться над сюжетом:

Братец-огурец из девятого коммента потратил столько слов, чтобы излить своё негодование – должно быть, это истинная любовь.

#14 Десять лет чтения заточат любой меч 【ТС】:

> Ответ на 12-й коммент: Ха-ха, что, никак не уймёшься? Ну так утрись собственными словами: можно подумать, вы, фанаты «Гордого», не обсираете другие книги – если с памятью проблемы, пороюсь в логах, чтобы подкинуть пару-другую скриншотов!

#15 Страж ворот хребта Цанцюн:

> Ответ на 10-й коммент: Кому-нибудь тут нравится глава школы Юэ? *шепчет, проплывая мимо*

Ловлю на слове сестричку из 10-го коммента! Ты ведь сестричка, верно?! Мне тоже нравится глава школы, да ещё как! ☆\ (￣▽￣) /★ Что может быть более милым, чем безмерная любовь, желание угодить и всё такое? (́இ皿இ｀) Жаль только, что всё это досталось его ищущему смерти шиди – его конец столь ужасен, что, даже будь я распространителем Amway-я, я бы никому не решился его втюхать…

#16 Дорогой братец Цингэ:

Об этой твари Шэнь Цинцю и впрямь говорить нечего +10086! Подумать только, автор 15-го коммента ещё чему-то там умиляется! Да от одной мысли о нём блевать тянет! За одно то, что он прибил мою любимку, ему вовек не отмыться!

Я всегда жалел, что глава пика Байчжань погиб так рано – великий эксперт Самолёт попросту не пожелал прописать его как следует, а то был бы клёвый персонаж для шипперинга!

#17 Выкладываю проду от случая к случаю:

Посмотреть на то, сколько инфы вывалено в последних комментах, создаётся впечатление, что на этом форуме одни фрики сидят…

#18 Непревзойдённый Огурец 【Знаток】:

Автор коммента выше, без паники! Тут хватает сестричек с «зелёного канала» Цзиньцзяна. 😎

#19 Строгий подавальщик:

Похоже, у братца Огурца и впрямь тайная страсть: то, что он пишет тут, не идёт ни в какое сравнение с ядом, которым он плюётся в комментах к самому роману. А тут что-то маловато желчи, дизлайк!

#20 Где же поле, что в полдень мне возделать[23]:

Как я посмотрю, вновь набежали фанаты «Гордого», чтобы устроить кипеш. Эта книга сейчас из каждого утюга лезет. Право слово, писанина подобного рода не заслуживает такой популярности – в жизни не поверю, что все эти восторженные отзывы не от ботофермы Самолёта. Давайте-ка подождём отчёта от админа форума – тогда и будет ясно, имеют ли место накрутки.

#21 Где же поле, что в полдень мне возделать:

> Ответ на 4-й коммент: Кого это урод из верхнего коммента назвал долбоёбом? От долбоёба слышу!

Честно, тем, кто читает книжонки вроде «Гордого», вообще не следует заикаться об их качестве – не плюйте против ветра.

#22 Дорогой братец Цингэ:

Устроить такую перепалку из-за пары человек – вы тут все обдолбались, что ли. Автор 20-го коммента так и горит желанием затеять холивар – может, это просто второй акк автора темы? Самолёт получает столько лайков, потому что готов на всё, лишь бы их выклянчить – хоть догола раздеться, для него просто не существует пределов… К тому же, прежде чем о чём-то рассуждать, посмотрели бы на темпы обновлений Самолёта: по десять тысяч иероглифов каждый рабочий день и по двадцать пять – на выходных: многие на это способны? Так что можно оставить вопрос о качестве.

#23 Каждый день ищу голодающих друзей на Северном Полюсе:

Я тут написал кой-какой фанфик с пейрингом Бин-гэ × злодей Шэнь _ (: з) ∠) _, может, кто захочет глянуть. Подсесть на такой вот никому не нужный редкопейринг – хуже, чем отправиться на Северный Полюс, а искать его фанатов на Чжундяне – и вовсе нарываться почём зря.

#24 Глава подметальщиков горной лестницы хребта Цанцюн:

Сестричка-слэшер, не уходи! А энца[24] там есть? Ну пажа-а-алуйста!

#25 Выкладываю проду от случая к случаю:

На самом деле, у Самолёта хреново получаются романтические линии, как по мне, не умеешь – не пиши. У меня сложилось впечатление, что по-настоящему Ло Бинхэ нет дела ни до одной из его жён, он их просто-напросто использует. И, сказать по правде, каких-либо особых чувств с их стороны я тоже не приметил.

#26 Молот воина:

Собирает сестричек – и хорош. Кому нужны эти чувства?

#27 Непревзойдённый Огурец 【Знаток】:

Братишка из 25-го коммента, выкладывающий проду – шутишь, что ли? Если Самолёт выкинет из этой книги всё, что относится к гарему, она усохнет впятеро.

#28 В смятении путаю алый с малахитовым:

А мне вот кажется, что я вижу здесь искренние чувства некоторых глав пиков по отношению к друг к другу… (возводит глаза к небу). Да и вообще, на мой взгляд, эмоциональную связь между братьями по школе Самолёт прописывает гораздо лучше, чем у Бин-гэ с его жёнами – там глубокие чувства видны невооружённым глазом. На самом деле Самолёт – фуданси[25] до мозга костей.

PS: Сестрица из 24-го коммента, ты, похоже, готова хавать что попало…

#29 Где же поле, что в полдень мне возделать:

【Пост скрыт по причине личных оскорблений. Дождитесь проверки модератором.】

…

…

…

Тем временем сам эксперт Сян Тянь Да Фэйцзи помешивал лапшу быстрого приготовления, закинув ногу на ногу, и невозмутимо прокручивал посты колёсиком мыши. Ему в глаза тут же бросился знакомый до боли ник Непревзойдённого Огурца.

Этот Огурец, словно железный, готов был вонзать в него свои зловещие когти денно и нощно – и всё же, несмотря на ярое неприятие, этот достославный господин исправно платил за подписку и ожидал продолжения; потому-то Сян Тянь Да Фэйцзи подозревал, что имеет дело с завзятым мазохистом.

– Ну что же, тебе удалось привлечь моё внимание, – пробормотал эксперт Самолёт со снисходительностью красавца-бизнесмена, главного героя романов об офисных «Золушках», и принялся хладнокровно просматривать гневные излияния братца Огурца.

В конце концов он пришёл к выводу, что Непревзойдённый Огурец здорово напоминает состоящую в неудачном браке женщину, которая мечтает сесть своему незадачливому муженьку на шею, вонзить в него когти и хорошенько встряхнуть, щедро поливая гремучей смесью любви и ненависти. Похоже, он никак не может вырваться из-под власти произведения, которое презирает всеми фибрами души, укоряя себя: «Ну почему я не могу обуздать свою дрянную руку, которая раз за разом жмёт “Читать дальше”?!»

Вот уж воистину «уста твердят “нет”, но тело говорит “да”»!

Сделав подобное заключение, великий эксперт Самолёт разразился приступом дикого хохота, молотя ладонью по компьютерному столу.

Чего делать явно не стоило. Чашка с лапшой перевернулась, острый бульон стремительно разлился по дорогой сердцу, незаменимой, неустанно трудящейся на его благо клавиатуре. Побелев от ужаса, Сян Тянь Да Фэйцзи подскочил с места, спеша исправить содеянное, – при этом нога задела удлинитель, и экран ноутбука с тихим треском потемнел.

От столь стремительного перехода от ликования к потрясению с лица Самолёта окончательно сбежали все краски.

М-м-мать!!!

Он шастал по форумам, пока скачивался фильм, между делом пописывая новую главу, – и даже не успел закрыть файл! Всё сегодняшнее обновление полетит к чертям – а это восемь тысяч грёбаных иероглифов!!!

Бессознательно схватившись за шнур питания, он судорожно сунул вилку в розетку…

…и самолично пережил то, что именуют «поражён божественным громом с Девятых Небес».

* * *

– О чём это ты замечтался, недоумок? А ну живо за дело!

Великий эксперт Самолёт смачно выплюнул травинку и мысленно показал тысячу средних пальцев злыдню-шисюну с пика Аньдин, попутно честя его весьма красочными эпитетами, преимущественно на букву «F», чтобы затем, натянув простодушную улыбку, подобострастно отозваться:

– Уже иду!

– Только и знаешь, что от работы отлынивать! – выбранил его этот ноунейм.

Шан Цинхуа, пребывающий в теле семнадцатилетнего великовозрастного ученика, так и не сумевшего попасть во внутренний круг адептов пика Аньдин, тащился позади «основных ударных сил» разгружать товары на пристань, попутно глазея по сторонам.

Да-да, теперь великий эксперт Самолёт именовался Шан Цинхуа.

Некогда он собственными руками изваял образ этого мелкого пакостника из гаремного романа: лицемерный предатель, который всю жизнь шпионил на Мобэй-цзюня, не щадя живота своего, лишь чтобы холодный бессердечный босс избавился от него, как только в этом куске пушечного мяса отпала надобность, – вот таков был гений логистики Шан Цинхуа.

Хотя куда там, сейчас он пребывал в жалком статусе адепта внешнего круга, которого шпыняли все кому не лень. Ещё не выбившись в старшие ученики, он даже имя не сменил – гордое поколение «Цин» пока не приняло его.

А пик Аньдин, признаться, был одним из самых душных среди всей дюжины.

Глава пика был кем-то вроде управдома всего хребта Цанцюн – прямо скажем, не самое завидное положение. Даже наставляя учеников, он напоминал достойного сожаления почасового работника, которому не платят. О простых адептах внешнего круга и говорить нечего: находясь в самом хвосте пищевой цепочки, они были несчастнейшими из притесняемых. Само собой, все они лелеяли в душе изрядную долю озлобленности, срываясь на тех, кто помладше, что в их положении было вполне естественно.

Время от времени Шан Цинхуа отводил душу, бормоча под нос: «Ну погодите, этот старик ещё станет главой вашего пика, хе-хе…»

Он мигом прогонял эти тщеславные фантазии из головы, стоило ему вспомнить о том, что на самом деле это уравнение выглядело так: пост главы пика = поддержка демонов = подчинение Мобэй-цзюню = неизбежный финал. Как только в его услугах исчезнет нужда, хозяин тут же предаст его мучительной смерти.

Одним словом, это того не стоило.

Если бы Шан Цинхуа мог распоряжаться своей судьбой, он бы первым делом сорвал с себя одеяния пика Аньдин и, собрав пожитки, дёрнул бы прочь с хребта Цанцюн, да и от всего мира совершенствующихся в целом, чтобы вести беззаботную жизнь простолюдина. Тех знаний, что он обрёл при работе над гаремным романом о путешествии во времени, к примеру, как изготовить мыло, стекло и счёты, должно было с лихвой хватить на то, чтобы плыть по течению, не заботясь о пропитании, ха-ха!

Но, стоило ему хоть мельком подумать об этом…

【Нарушение правил! С вас будут сняты баллы!】

Коли он переселился в собственный гаремный роман – на кой ляд он не главный герой?

Ну ладно, пусть не главный герой – но к чему тут ещё и эта чёртова Система?!

А ведь всему виной автор того поста на форуме: если бы не его инсинуации, ничего бы и не случилось! Да ещё этот Непревзойдённый Огурец – чтоб ему больше в жизни не воспользоваться своим огурцом!

Перетаскивая ящик за ящиком с тяжеленными книгами с лодки в телегу, а затем – запрягая лошадь, Шан Цинхуа продолжал неустанно пережёвывать свои многочисленные обиды.

Такие пустяковые дела, как транспортировка грузов, в романах о совершенствующихся обыкновенно выполняются единым мановением руки – однако, как ни посмотри, тут ему оставалось лишь винить самого себя, ведь именно из-за того, что он поленился прописать сеттинг своего фэнтезийного мира как следует, теперь ему приходилось нещадно вкалывать, будто чернорабочему.

Хотя чего уж тут чиниться: на самом деле всему виной грёбаный пик Цинцзин, который ни во что не ставит чужой труд!

Именно эти любители чистого искусства изводят его с утра до ночи! Скажем, когда работаешь на пик Сяньшу, помогая сестрицам-небожительницам и сестричкам-феям перетаскивать ворохи косметики, украшений, одеяний и прочих предметов обихода, то, по крайней мере, у тебя остаётся некое чувство удовлетворённости: тело изнурено – зато душа блаженствует. Но какая, спрашивается, радость батрачить в качестве носильщика на пик Цинцзин?

Всякий раз очередные их закупки оборачивались многими сотнями цзиней[26] новых книг: сперва, пыхтя, тащись вниз с горы, получай товар, а потом – пыхти вверх с грузом, в то время как адепты пика Цинцзин и задницу от скамьи поднять не соизволят, а пальцы – от струн инструментов. Сидят и ждут, пока их приобретения не доставят прямо к дверям.

Кого они пытаются одурачить этим возвышенным видом? Раз они настолько крутые – так почему бы им самим не спуститься за своими чёртовыми книжками?

Товарищи были солидарны с Шан Цинхуа:

– Ни для кого не секрет, что эти зазнайки с пика Цинцзин нас ни во что не ставят, – с какой радости мы на них пашем?!

– В особенности этот Шэнь Цинцю, – возмущённо добавил один из учеников. – Корчит из себя невесть что! Смотрит на нас свысока!

– Хоть звание мастера Сюя гремит по миру, всё же он и впрямь мнит о себе слишком много!

– Хе-хе, если он осмеливается даже бросать вызов старшему ученику пика Байчжань Лю Цингэ – что ему за дело до мелких сошек вроде нас?

– И как только Лю Цингэ, с его-то темпераментом, до сих пор не прибил Шэнь Цинцю?

– Да разве такое возможно? Думаете, шисюн Юэ ему позволит? Пока он на страже, Лю Цингэ Шэнь Цинцю и пальцем не тронет.

Один из таких же переспелых адептов внешнего круга завистливо заметил:

– Вот уж не знаю, как этот Шэнь Цинцю умудрился выбиться в старшие ученики, приступив к обучению в таком позднем возрасте! Говорят, что всему причиной его хорошие отношения с шисюном Юэ, однако что-то я не видел, чтобы он захаживал на пик Цюндин повидаться с ним, и всякий раз при встрече с шисюном Юэ он натягивает эту свою фальшиво-благородную личину, похожую на маску мертвеца. Впрочем, сказать, что отношения между ними плохие, тоже нельзя.

Шан Цинхуа с трудом хранил молчание.

«Эй! Если вам нужны сплетни, предоставьте слово тому, кто сочинил их предысторию – впрочем, зарубив её потом на корню… Никто не знает о делах давно минувших дней больше, чем великий мастер, породивший ваш мир этими самыми ручками!»

Чувствуя поддержку, все адепты принялись напропалую делиться своими горестями и чем дальше, тем сильнее распалялись, повинуясь бурному потоку ненависти и зависти, вскипающему в сердцах. Однако что они могли поделать против того, кто порождал эту бурю гнева? Благоразумно отстранившись, Шан Цинхуа съёжился на козлах и, если кто-то обращался к нему, ограничивался парой смешков в ответ, осмотрительно воздерживаясь от комментариев: какими бы сплочёнными ни казались нынче его собратья, у их младшего товарища не было иллюзий по части этой мнимой солидарности – завтра они запросто настучат на тех, с кем накануне откровенничали. Конечно, славно вволю излить негодование в обществе себе подобных, но после того, как сегодняшние собеседники сдадут тебя с потрохами, обратив на тебя нежелательное внимание адептов других пиков, тебе вовек не удастся расхлебать последствия. Ради сиюминутного удовольствия не стоит забывать, что человеческие сердца полны коварства, так что бдительность не бывает излишней!

Дорогу изрядно развезло после недавнего дождя, так что телегу то и дело мотало из стороны в сторону; в тот самый момент, когда она в очередной раз накренилась, Система с радостным звяканьем прислала уведомление:

【Приготовьтесь к новому заданию.】

При этих словах лицо Шан Цинхуа сморщилось, подобно цветку хризантемы.

«Матушка-Система, – с заискивающей улыбкой попросил он, – в своих сообщениях ты даёшь мне слишком мало информации – тебе не кажется, что это немного нечестно? Не могла бы ты пояснить, что это будет за миссия, чтобы я знал, к чему и как мне готовиться? Ну хоть намёк?»

Однако Система ограничилась скупым:

【Вы поймёте.】

Шан Цинхуа только и оставалось, что причитать про себя: «Нет, ничегошеньки я не понимаю!»

В это мгновение телега с натужным треском встала как вкопанная, будто колёса в чём-то увязли. Те адепты внешнего круга, что ехали на ней и шли следом, попадали наземь и, поскольку их без того снедала злость, тотчас накинулись на возницу:

– Идиот, даже телегой нормально править не в состоянии! Ступай разберись, в чём дело!

Не лучше них понимая, что случилось, Шан Цинхуа соскочил наземь, чтобы посмотреть, – но, едва бросив взгляд под колёса, чуть не окочурился со страху.

Они не двигались, потому что лужа, в которую телега только что въехала, замёрзла, намертво сковав колёса.

Температура воздуха резко упала – теперь стоял прямо-таки лютый холод, – но на сердце Шан Цинхуа было ещё морознее. Сотрясаясь от неконтролируемой дрожи, он поднял взгляд.

К ним неторопливо шествовала высокая фигура в чёрном плаще, подобная бестелесной тени – и всё же в её горделивой осанке ощущалась хрупкость юности.

Система не замедлила вмешаться, в кои-то веки расщедрившись на несколько слов:

【Текущий уровень гнева вашего противника: 1000 баллов.】

【Цель задания: выжить.】

【Конец подсказки. Желаем удачи!】

* * *

За великим экспертом Сян Тянь Да Фэйцзи водилась одна дурная привычка – обрубать сюжетные линии, которые он уже успел распланировать.

Прежде чем, так сказать, воплотить их в жизнь, он, посеяв эти семена на плодотворной почве романа, смотрел, куда дует ветер читательского мнения в разделе комментариев, и на основе этого делал вывод, какие из его задумок достойны развития.

Так было и с Шэнь Цинцю, которого десятки тысяч раз заклеймили за то, что он попросту ведёт себя как мудак без каких бы то ни было на то оснований, – на деле же он был одной из первейших жертв немилосердной «сюжетной кастрации».

Ну, не считая папаши Бин-гэ – он-то и вовсе не удостоился выхода на сцену.

А всё ради того, чтобы потрафить подписчикам: по крайней мере, это гарантировало, что их количество не убьётся об дно, ухнув вниз.

Неизбежными последствиями подобного подхода стали бесчисленные «невыстрелившие ружья», нестыковки и зияющие повсюду сюжетные дыры, из-за которых мало-мальски искушённые читатели обрушивали на голову автора целые ливни проклятий.

Вообще-то, Сян Тянь Да Фэйцзи это тоже было не по душе: ему самому претил этот бесконечный мордобой, в особенности когда речь шла об избиении опереточных злодеев с IQ как у табуретки. Временами ему тоже хотелось создать многогранного антагониста, чтобы доказать, что он кое-что понимает в человеческой природе и не чужд настоящей литературе.

Но, разумеется, читатели на такое не купились бы, а ему нужно было как-то зарабатывать на жизнь.

Ведь что значат творческие идеалы и человеческая природа в сравнении с количеством подписок и доходом? Простая арифметика, бва-ха-ха!

Однако, возвращаясь к вставшей перед ним проблеме, именно из-за этого неблаговидного обычая многие детали сюжета затерялись, так сказать, придушенные ещё до рождения. К примеру…

…когда Мобэй-цзюнь завербовал Шан Цинхуа?!

Само собой, в оригинальном романе об этом не было ни слова – ведь над ним безраздельно властвовала крышесносная крутость Бин-гэ и кровавая баня, которую он учинял; кому какое дело до того, как именно какое-то там пушечное мясо встало на путь шпионажа и предательства?

Но в этом мире все сюжетные дыры должны были как-то заполняться, причём эксперт Самолёт терял все преимущества всеведущего автора: вместо того, чтобы предвидеть любой поворот сюжета, он отставал от него на несколько шагов!

Его безымянный шисюн храбро извлёк меч (который, принадлежа ученику пика Аньдин, мог вовек не увидеть белого света) и яростно выкрикнул, задействуя срединную ци[27]:

– Что за злодей отважился встать у нас на пути?

Его сотоварищи поспешили подтянуться, один за другим выхватывая мечи:

– И как ты только посмел явиться пред адептами хребта Цанцюн!

Настроение Мобэй-цзюня явно оставляло желать лучшего: он даже не дал им закончить традиционный монолог пушечного мяса, щёлкнув костяшками пальцев.

В то же мгновение на них обрушилась целая буря ледяных стрел, и головы адептов с глухим стуком попадали наземь.

Что же до Шан Цинхуа, то его сознание будто раздвоилось. В то время как одна часть вопила от ужаса, другая открыто восторгалась: «Какая мощь! И вместе с тем какое изящество! Да ты чёртов красавчик!!!»

Хотя объект его восхищения своей мужественной красотой был способен сотрясти землю и заставить рыдать духов, он всё же оставался его будущим убийцей, так что Шан Цинхуа уж точно не собирался с ним связываться.

Внезапно кто-то из шисюнов толкнул его в плечо:

– Что ты медлишь? Вперёд!

Пусть сердце Шан Цинхуа словно окунулось в кипящее масло, ум оставался предельно ясным. На всякий случай прилипнув к телеге ещё сильнее на манер жевательной резинки, он отозвался:

– Куда это вперёд?

– Разумеется, истребить демона, защищая устои, и свершить справедливость именем Неба!

«Нашёл дурака!» – огрызнулся про себя Шан Цинхуа, вслух же бросил:

– После тебя, шисюн!

– Ступай, раз велено! – тотчас разъярился его шисюн. – Хватит молоть чушь!

Разумеется, прочие тут же поддержали это начинание и в суматохе принялись отдирать Шан Цинхуа от телеги, попутно награждая пинками.

Шан Цинхуа не мог не понимать, что задумали сотоварищи: ему предстояло отвлечь демона на себя, чтобы дать им возможность спастись. Его разум был чист, как зеркало; из последних сил удерживая свой плацдарм, он заголосил:

– Шисюн, я не хочу! Сотоварищи припомнят тебе, как ты безжалостно сделал из меня пушечное мясо!

– Какое ещё пушечное мясо? – поневоле содрогнулся его шисюн и принялся судорожно внушать ему: – Побив это демоническое отродье, ты тем самым свершишь блистательный подвиг и воспаришь к облакам, подобно небесному скакуну Фэйхуану[28]! Лишь так мы, простые адепты внешнего круга, можем возвыситься – вот оно, твоё прекрасное будущее, прямо перед тобой!

Чуя, что ему всё равно не удержаться на месте, Шан Цинхуа проскулил с таким видом, словно его сердце рвалось на части:

– Ладно, иду я, иду!

Не успел он договорить, как его всё-таки оторвали от повозки и швырнули наземь.

Он шлёпнулся у ног Мобэй-цзюня с наполовину извлечённым мечом, так толком и не решив, стоит ли его вытаскивать.

Демон осклабился, глаза сверкнули синим льдом. Не дав себе времени на раздумья, Шан Цинхуа кинулся прямо к нему и обхватил за бёдра.

Его шисюны при виде этого так и застыли с разинутыми ртами: =口=

Мобэй-цзюнь угрожающе прищурился: = =

Шустро опустившись на одно колено, Шан Цинхуа взмолился:

– Ваше величество, позвольте мне следовать за вами до скончания дней!

Мобэй-цзюнь попробовал было оттолкнуть его пинком, но Шан Цинхуа держался крепко. Тогда демон попытался пришибить его ладонью, но это оказалось ничуть не проще: этот человек был словно геккон, который мечется по стене, ныряя то вперёд, то назад – а поди ж ты отдери.

Мобэй-цзюнь поневоле разгневался.

Ученики пика Аньдин истолковали эту сцену по-своему: возрадовавшись тому, что их собрат хотя бы на время сковал движения противника, они предпочли не дожидаться неизбежной развязки и разбежались, бросив товары. Шан Цинхуа обматерил их про себя – но не прошло и трёх секунд, как к его мысленной ругани присоединились вполне реальные вопли ужаса.

Десятки тонких, как нити шёлка, ледяных игл пронзили бросивших его товарищей, и блики серебристого света засверкали в бешеной пляске на разлетающихся каплях крови.

При виде этого Шан Цинхуа и вовсе вцепился в бёдра Мобэй-цзюня железной хваткой, продолжая канючить:

– Ваше Величество, прошу, не отвергайте меня! Я могу быть очень полезным!

Наконец соизволив склониться к нему, демон спросил:

– Гм, и какой же от тебя толк?

– Я умею подавать чай, – прилежно принялся перечислять Шан Цинхуа, – стирать, застилать постель… или… – Бросив пытливый взгляд на нависшего над ним Мобэй-цзюня, он поправился: – Видите ли, Ваше Величество, став вашим шпионом на пике Цанцюн, я смогу добывать и передавать вам сведения, способствуя славному деянию – завоеванию демонами мира людей!

– Ты – всего лишь адепт внешнего круга, да ещё и с пика Аньдин, – усмехнулся Мобэй-цзюнь. – И сколько же лет тебе придётся шпионить, чтобы достичь столь грандиозной цели?

– Вашему Величеству не стоит недооценивать мой пик, – сконфуженно пробормотал Шан Цинхуа. – Это не слишком-то любезно с вашей стороны.

«Ну почему даже демоны норовят втоптать мой многострадальный пик в грязь? – возмутился он про себя. – Более того, в устах Мобэй-цзюня “пик Аньдин” звучит ещё уничижительнее, чем “адепт внешнего круга”… С этим нельзя мириться, правда нельзя!»

Проливая горькие слёзы, он теснее прижался к Мобэй-цзюню, вознамерившись стоять насмерть, – застигнутый этим движением врасплох, демон пошатнулся, потерял равновесие и… грянулся оземь.

При этом он едва не раздавил вцепившегося в него Шан Цинхуа, который поспешно разжал руки.

Пока он в растерянности сидел на корточках, его посетила внезапная догадка: возможно ли, что Мобэй-цзюнь появился здесь уже раненым?

В таком случае неудивительно, что он так вспылил – и что его так легко сбить с ног!

Неужто Шан Цинхуа, хватаясь за него, нечаянно задел его рану? Воистину, порой и соскользнувшая рука может принести пользу!

Осторожно подойдя, Шан Цинхуа воззрился на Мобэй-цзюня.

Так и есть – на пояснице демона, приблизительно над правой почкой, виднелась тонкая, как волос, рана с фалангу пальца длиной, в которой блестел золотой осколок. Присмотревшись, Шан Цинхуа различил изящное плетение пластины в форме лепестка – утончённое оружие, не лишённое поэтического флёра.

Разумеется, это был дротик линхуа[29] дворца Хуаньхуа – одна из безделиц, походя придуманных великим экспертом Самолётом. Маленький и лёгкий, этот дротик был к тому же покрыт обезболивающим составом, так что жертва далеко не сразу замечала, как он входит в тело, а при активных движениях этот прекрасный цветок «распускался», вонзая шесть острых лепестков во внутренние органы.

Знакомо звучит, а? Похоже на описание некоего растения из мира демонов? Что ж, это легко объяснить: это изобретение принадлежало одному из старейшин дворца Хуаньхуа, который, чудом избежав смерти, спасся из мира демонов – и впоследствии создал это оружие, основываясь на принципе действия демонической травы под названием цинсы. В общем, не стоит цепляться к подобным мелочам!

Итак, заканчиваем с закадровым отступлением и возвращаемся к прерванному повествованию.

Иными словами, этот представитель младшего поколения чистокровных демонов, которому, по идее, предстояло прихлопнуть самого Шан Цинхуа, теперь не только ранен в почку кем-то из дворца Хуаньхуа, но и находится под действием наркотика.

Судя по всему, сюда Мобэй-цзюнь прорывался с боем через окружение дворца Хуаньхуа. Мстительность демонов давно стала притчей во языцех; кроме того, между кланом Мобэев и Дворцом были старые счёты – недаром во время печально известного собрания Союза бессмертных наиболее тяжёлые потери понесла именно эта школа: такова была расплата за причинённую Мобэй-цзюню обиду. И всё это безупречно вписывалось в концепцию Сян Тянь Да Фэйцзи.

Не переставая озадаченно бормотать про себя, Шан Цинхуа расплылся в злорадной улыбке. Пошарив вокруг, он отыскал камень с полголовы размером и, взвесив на руке, удовлетворённо отметил, что тот достаточно тяжёл.

Раз, два, три – всего несколько шагов до того, чтобы замахнуться и размозжить голову Мобэй-цзюня с плотно сомкнутыми веками.

И Система в кои-то веки помалкивает – ни напоминаний тебе, ни запретов. Шан Цинхуа вздохнул с облегчением: никаких предупреждений – значит, флаг тебе в руки, мочи его на здоровье!

– Ваше Величество, о Ваше Величество, такова воля Небес, – подобно молитве бормотал Шан Цинхуа, чувствуя, что его словам недостаёт искренности. – Вам не следует винить меня за это. – Он поднял камень, чтобы тотчас обрушить его на голову Мобэй-цзюня!..

…Но камень, который должен был врезаться в совершенную переносицу, внезапно замер в воздухе.

На самом деле этот персонаж имел особое значение для автора.

Можно сказать, Мобэй-цзюнь был именно таким, каким хотел быть сам Шан Цинхуа: могущественный, невероятно крутой, ни с кем не считающийся. Так каждый ребёнок мечтает стать Ультраменом, когда вырастет.

Разве мог он хладнокровно убить своего Ультрамена собственными руками?!

Шан Цинхуа помедлил минутку, сокрушённо вздыхая про себя.

«Ударь – и просто не смотри», – беспардонно решил он и, отвернувшись, вновь занёс камень.

«…Нет, всё-таки не могу».

Шан Цинхуа с грохотом зашвырнул подальше громоздкое орудие несостоявшегося убийства и с горящими от воодушевления глазами ринулся к Мобэй-цзюню так, что чуть на него не упал.

«Не выйдет, не выйдет…» – чем дольше Шан Цинхуа смотрел на него, тем сильнее подпадал под очарование этого нечеловечески прекрасного лика.

Положа руку на сердце, ему самому не очень-то нравились белолицые красавчики вроде Бин-гэ. Сян Тянь Да Фэйцзи укомплектовал своего главного героя такими внешними данными лишь ради того, чтобы он отвечал требованиям целевой аудитории: согласно данным социологических исследований, женщины отдают предпочтение утончённым и высококультурным мужчинам, которым свойственно изящество и даже некая доля женственности.

Разумеется, подобный персонаж не мог не навлечь на себя выплесков ненависти: каждый третий читатель фанател по Ло Бинхэ, а каждый пятый – хейтил его. Но с Мобэй-цзюнем дело обстояло совсем иначе: второстепенным персонажам обычно достаётся больше любви, чем главным героям, а потому его недоброжелателей в читательской среде почти не наблюдалось.

Так что Сян Тянь Да Фэйцзи мог сотворить Мобэй-цзюня таким, каким душа пожелает. Пользуясь тайным благоволением эксперта Самолёта, он являл собой идеал красоты существа одного с ним пола, полностью отвечая его эстетическим вкусам. Вот только не спрашивайте, почему не Ло Бинхэ, – да потому что он должен был удовлетворять совсем иные потребности автора: в крутизне, безудержной мести и столь же безудержном разврате (последнее надо бы вычеркнуть).

Даже нынешний, ещё не достигший поры зрелости Мобэй-цзюнь уже всецело соответствовал описанию: «Бездонные очи, высокая прямая переносица, лицо исполнено благородства и ледяной надменности» – этот десяток слов в полной мере передавал представления автора о безупречной мужской красоте.

Тот самый идеальный мужчина!

Вновь подобранный камень то поднимался, то опускался, символизируя собой внутреннюю борьбу Шан Цинхуа, который впервые (во всяком случае, со времени переселения в собственный роман) столкнулся со столь трудным выбором.

В конце концов он принял решение, что дальше болтаться под открытым небом смысла не имеет.

Им надо бы снять номер…

Потоптавшись в нерешительности на усеянной трупами дороге, Шан Цинхуа в конце концов вывалил из телеги всё барахло пика Цинцзин и затащил на неё Мобэй-цзюня, уложив его лицом вниз – в противном случае он не смог бы удержаться от того, чтобы поминутно на него не глазеть.

На хребет Цанцюн ему путь был пока закрыт. Весть о произошедшем дойдёт туда нескоро, поскольку их поездка должна была занять семь дней, из которых прошло только два.

«Ведь если я останусь подле юного благородного демона, когда тот наиболее уязвим после внезапного нападения, буду преданно защищать его и всё такое, то тем самым наверняка смогу снискать его расположение, разве нет?» – так успокаивал себя Шан Цинхуа, с пыхтением толкая телегу по направлению к городу.

Номер в гостинице он снял на деньги, припрятанные за последние несколько лет.

Всего лишь заурядный адепт внешнего круга, он покамест не имел доступа к бухгалтерским книгам и общественным средствам, так что эти непредвиденные расходы истощили его скудные финансы – разумеется, он мог позволить себе лишь одну комнату. И, само собой, в ней была только одна кровать. Кому предназначалась эта кровать, также не вызывало сомнений.

Ну конечно же, ему самому!

Привольно раскинувшись на постели, Шан Цинхуа наконец смог расслабить натруженные руки и ноги. Некоторое время спустя он всё-таки слез с неё, чтобы затащить туда демона.

В этом была насущная необходимость: Мобэй-цзюнь из-за ранения и так пребывал в препоганейшем расположении духа – если же, очнувшись, он обнаружит себя лежащим на полу или втиснутым на стул, то судьба Шан Цинхуа будет предрешена: не разбираясь, кто прав, кто виноват, он вместо награды зарядит целую обойму сосулек в своего благодетеля.

Проезжая мимо аптечной лавки, Шан Цинхуа прикупил кое-какие целебные мази. Демоны вообще-то отличаются невероятной живучестью и выносливостью. Что ты с ними ни делай, можешь быть уверен: им всё как с гуся вода и со временем зарастёт любая дыра, как бы она ни была велика. Но коль скоро взялся прислуживать, так уж будь добр проявить искреннее рвение, отбросив всякий стыд. Великий эксперт Сян Тянь Да Фэйцзи, примеривший на себя роль усердного лизоблюда, пуще всего презирал тех, кто, пресмыкаясь пред сильными мира сего, при этом строят из себя гордых. Щедро зачерпнув мазь, он обильно смазал рану, после чего перевернул Мобэй-цзюня на спину, сложив его руки на груди в молитвенном жесте, – и невольно засмотрелся: в этой позе его пациент сильнее всего напоминал Спящую Красавицу. Вволю налюбовавшись идеально прекрасными чертами собственного творения, Шан Цинхуа уснул на другой стороне кровати, подложив ладони под голову.

Хоть окно было раскрыто настежь, душную летнюю ночь не освежал ни единый порыв прохладного ветерка.

Едва полночи проворочавшийся с боку на бок Шан Цинхуа наконец задремал, кто-то внезапно сбросил его на землю пинком в зад.

Стоит ли говорить, что он до смерти перепугался спросонья.

Тотчас закатившись под столик, ещё не оправившийся от испуга Шан Цинхуа опасливо обернулся – и его взору предстал медленно садящийся на кровати Мобэй-цзюнь, глаза которого сияли столь интенсивным синим светом, словно его голова была перезаряженной батареей, что того и гляди взорвётся.

Шан Цинхуа уже заготовил подходящую речь, так что незамедлительно начал дрожащим от волнения голосом:

– Ваше Величество, вы проснулись…

Нимало не тронутый этим обращением Мобэй-цзюнь продолжал сверлить его ледяным взглядом.

– Вы помните, кто я? – поинтересовался Шан Цинхуа.

Мобэй-цзюнь никак не отреагировал на этот вопрос, но это нимало не смутило Шан Цинхуа: про себя порадовавшись, что демон, похоже, утратил память, он как ни в чём не бывало продолжил:

– Так вот, мы недавно повстречались на дороге, и я сказал, что готов следовать за Вашим Величеством до скончания дней и служить вам…

– Почему ты только что обнимал меня? – оборвал его Мобэй-цзюнь.

– …надёжной опорой… – Осознав значение его слов, Шан Цинхуа оторопел: – Что? Что вы только что сказали?

– Ты меня обнимал.

И тут Шан Цинхуа словно громом поразило.

В комнате было жарко как в пекле, но тело Мобэй-цзюня оставалось по-прежнему холодным, будто в промозглый пасмурный день. Шан Цинхуа в полудрёме бессознательно придвинулся к источнику прохлады. Ничего удивительного, что во сне ему привиделось огромное эскимо, которое он лизал, обхватив руками и ногами, словно осьминог.

Опасливо бросив взгляд на лицо и шею Мобэй-цзюня, он всё же не обнаружил там следов влаги и мысленно вознёс благодарственную молитву.

– Вы были так холодны, – осторожно заметил он, – и я боялся, как бы вы не умерли, поэтому попробовал отогреть вас.

– Глупец, – усмехнулся Мобэй-цзюнь. – Я таким уродился, и чем холоднее моё тело, тем мне лучше. Я тебе не человек, который стынет на пороге смерти.

Внимательно следивший за тоном и выражением лица Мобэй-цзюня Шан Цинхуа, заметив, что он немного смягчился, тут же расплылся в улыбке. Но, едва он собрался выбраться из-под столика, чтобы вновь украдкой вскарабкаться на постель, к Мобэй-цзюню мигом вернулась суровость:

– Только попробуй.

Шан Цинхуа замер, обнимая ножку стола, и сжался в комочек, словно хомячок в норке.

– Какие цели ты преследуешь? – вопросил Мобэй-цзюнь.

– Никакие в особенности, – без зазрения совести соврал Шан Цинхуа. – Я лишь хочу следовать за вами до скончания дней.

– Ты ведь ученик внешнего круга пика Аньдин, – будто не слыша его, сказал Мобэй-цзюнь.

Шан Цинхуа всегда казалось, что, произнося название его пика, все прочие вкладывают в него какое-то пренебрежительное значение. Превыше всего боясь, что Мобэй-цзюнь сочтёт его бесполезным и незамедлительно прикончит, он высунулся из-под стола:

– Ваше Величество, послушайте: я ещё молод, так что вполне могу «вознестись при благоприятной возможности»…

– Скройся с глаз!

Шан Цинхуа поспешил отползти в безопасное убежище.

Удовлетворившись этим, Мобэй-цзюнь поинтересовался:

– Так ты помог мне, чтобы я подсобил тебе с этой самой «благоприятной возможностью»?

Чего и следовало ожидать от столь заносчивого персонажа – «помог» вместо «спас», будто его спаситель только и делал, что путался под ногами у всемогущего Мобэй-цзюня! Однако Шан Цинхуа лишь благодушно захихикал, прикидываясь дурачком.

Ответить «нет»? Вероятность того, что тебе поверят, не дотягивает и до трёх процентов. «Да»? Мобэй-цзюнь в особенности презирал бесхребетных подлецов, потому-то в оригинальном романе он недрогнувшей рукой порешил Шан Цинхуа – он с самого начала не собирался сохранять жизнь своему прихлебателю. Но разве мог Шан Цинхуа, затолкав стыд подальше, признаться, что сделал это единственно ради того, чтобы снискать его расположение?

К немалому его облегчению, Мобэй-цзюнь, похоже, уже сам ответил на свой вопрос, наградив Шан Цинхуа клеймом «слизняк-подхалим, готовый предать сотоварищей из страха за свою жалкую жизнь», и это избавило его от необходимости подыскивать ответ. Холодно хмыкнув, Мобэй-цзюнь вновь улёгся на кровать.

Шан Цинхуа довольно долго сидел под столом, не решаясь шелохнуться.

Можно ли считать, что Мобэй-цзюнь поверил ему, хотя бы отчасти? Или же просто… снова отрубился???

В конце концов, решив не искушать судьбу, Шан Цинхуа калачиком свернулся под столом, худо-бедно устроившись на ночь.

* * *

Больше проворочавшись, чем проспав, поутру Шан Цинхуа официально приступил к своим обязанностям: день-деньской вкалывать как бык и лошадь, носясь с поручениями.

С самого рассвета до полудня он не менее двух десятков раз сбегал вверх-вниз, чтобы безропотно наполнить то ли семь, то ли восемь кадок для купания кряду.

Вся эта вода требовалась для лечения Мобэй-цзюня: вполне логично, что Великий Повелитель Льда предпочитал всему прочему отмокание в кадке, но стоило ему пробыть в изначально тёплой воде половину большого часа – и она превращалась в ледяное крошево. Жуя в уголке прихваченный с собой сухой паёк, Шан Цинхуа косился на Мобэй-цзюня, завидуя его подтянутому телу и восхищаясь кубиками на животе.

Некоторое время спустя он обнаружил, что Мобэй-цзюнь, застыв на месте, меряет его хмурым взглядом.

Прожевав то, что было во рту, Шан Цинхуа поспешил запихнуть туда ещё несколько кусочков, опасаясь, что в противном случае демон потребует отдать всё ему.

– Что, без дела слоняешься? – бросил Мобэй-цзюнь.

– Да нет, совсем не солоно, они сладкие, – не расслышав, торопливо ответил Шан Цинхуа.

Он едва успел откусить ещё несколько кусочков, как ему в лицо прилетел чёрный ком.

Дело у Шан Цинхуа тут же нашлось: теперь он стирал одеяние новообретённого господина.

В самом деле, разве юный наследник демонического рода может разгуливать в такой одежде – сплошь в дырах, пропитанной потом и кровью? Разумеется, Шан Цинхуа пришлось тщательно залатать её, отстирать и высушить на солнце.

Насколько же уныл, тяжёл и напрочь лишён романтики этот ненавистный реализм низкоуровневой сяньси!

Шан Цинхуа поклялся себе, что, если каким-то чудом ему удастся перевоплотиться обратно в великого эксперта Сян Тянь Да Фэйцзи, он непременно замутит фэнтези с высокоуровневой магией, где воображение уйдёт в отрыв, а научные принципы отправятся на корм собакам. Там можно будет ткать халаты из облаков, кроить пояса из лунного света, а тяжёлая физическая работа будет выполняться сама собой по мановению мизинца, так что в существовании злосчастного пика Аньдин попросту пропадёт всякая необходимость!

Заботливо заштопав прореху, как следует отжав и развесив чистое одеяние Мобэй-цзюня сушиться в комнате, Шан Цинхуа с удовлетворением заключил, что, пожалуй, произвёл хорошее впечатление.

Поэтому с наступлением вечера он, преисполнившись необъяснимой уверенности и отбросив всякое стеснение, попытался было вновь пробраться на кровать – однако не успел он поставить колено на край постели, как история повторилась: его опять скинули пинком.

На глазах сидящего на полу Шан Цинхуа выступили слёзы, и он дрожащим голосом взмолился:

– …Ваше Величество, но если вы не позволите мне лечь рядом с вами, то как же быть, если ночью вы замёрзнете, проголодаетесь, захотите пить или перевернуться на другой бок?..

– Это легко уладить, – приподнял брови Мобэй-цзюнь и повелел Шан Цинхуа разыскать верёвку.

Решение и вправду оказалось на диво простым: один конец он привязал к своему пальцу, а другой – к Шан Цинхуа…

Думаете, к пальцу?

Как бы не так – за шею!

Лёжа на полу недвижно, будто мёртвый, Шан Цинхуа предавался горестным раздумьям о том, что его чёртова доля и впрямь хуже собачьей. Одно утешение – Мобэй-цзюнь не какой-то извращенец, чтобы додуматься привязать другой конец верёвки к… своему концу. Вот это было бы воистину бесчеловечно…

С тех пор минуло лишь четыре дня, но из-за претерпеваемых Шан Цинхуа горестей каждый тянулся словно целый год, а каждая ночь оборачивалась беспрерывным кошмаром.

Но в эту полночь Шан Цинхуа спал как убитый и снова видел сны.

На сей раз ему грезилось, что он, всё ещё находясь в своём родном мире, всхлипывает перед компьютером, а рядом стоит злобный громила и держит в руках колючий огурец, похожий на волосатую лодыжку, которым с рёвом вновь и вновь хлещет Сян Тянь Да Фэйцзи по лицу:

– Всё, что ты пишешь, – нездоровая херня!

Тщетно пытаясь уклониться от орудия избиения, он силился оправдаться:

– Но я уже давно не писал ни строчки! Зачем ты так, братец Огурец!

– Тогда живо выкладывай обновление! – велел Непревзойдённый Огурец, затягивая петлю у него на шее.

Претерпевая всевозможные страдания, Шан Цинхуа с трудом вырвался из кошмарного сна, чтобы обнаружить, что верёвка и впрямь туго натянулась. Скользнувший по ней взгляд упёрся в лежащего пластом Мобэй-цзюня, который раз за разом дёргал за верёвку.

– Что угодно Вашему Величеству? – вяло пролепетал еле живой Шан Цинхуа.

Не получив ответа, он задал этот вопрос ещё дважды – и тут понял, что Мобэй-цзюнь делает это бессознательно. Похоже, ему вновь нездоровилось: не приходя в себя, он ворочался в постели и отчаянно дёргал за верёвку, словно желая выместить на ней свои мучения. При этом господин тянул с такой силой, что у несчастного Шан Цинхуа чуть глаза из орбит не вылезли.

Мобэй-цзюнь хмурился, будто негодуя, и метался на постели. На цыпочках приблизившись к кровати, Шан Цинхуа воззрился на капли пота, усеявшие чистый лоб, даже сквозь одежду чувствуя исходящий от демона жар, – и наконец понял.

Порез был совсем небольшим – с виду сущая ерунда, – но на деле всё обстояло куда серьёзнее, хоть Мобэй-цзюнь помалкивал, не давая знать о своём недомогании. Демон, повелевающий льдом, превыше всего ненавидел жару; ничего удивительного, что в разгар знойного лета он запросто мог схлопотать воспаление или нагноение.

Его почка исцелялась слишком медленно – быть может, стоило прибегнуть к какому-нибудь снадобью, чтобы помочь процессу?

Для выздоровления Мобэй-цзюню требовался холод – и Шан Цинхуа пришлось изыскать способ обеспечить его самостоятельно.

– Хреново же ты спишь, – шёпотом бросил он и, примирившись с судьбой, отправился стучать во все двери среди ночи, допекая служащих, чтобы раздобыть два веера из пальмового листа, кадку с водой и пару чистых полотенец. Вернувшись к Мобэй-цзюню, он обтёр его и пристроил на лоб мокрое полотенце, вслед за чем принялся обмахивать его обоими веерами что было сил.

При этом сам он беспрерывно зевал, а в глазах рябило от мельтешения вееров. Уже в полудрёме он заметил, что веки Мобэй-цзюня приподнялись и прекрасные льдисто-синие глаза сверкнули во мраке ночи хищным кошачьим блеском.

Тут любой бы струхнул. Вздрогнув, Шан Цинхуа испуганно вгляделся в демона, но тот уже вновь смежил веки.

* * *

…Проснувшись, Шан Цинхуа обнаружил, что дело плохо. Прошлой ночью, сомлев от жары, он выронил веера, упал на кровать и заснул мертвецким сном.

Убедившись, что, по счастью, Мобэй-цзюнь ещё не очнулся, Шан Цинхуа с облегчением вздохнул: «Пронесло», а то демон, чего доброго, вышиб бы своему новому подчинённому мозги!

Спрыгнув с кровати, он улёгся на своё законное место на полу у изголовья.

Некоторое время спустя раздался лёгкий скрип – Мобэй-цзюнь уселся на постели. Сердце Шан Цинхуа тревожно сжалось: проснись он немного позже, и кровопролития было бы не избежать.

На следующий день Мобэй-цзюнь милостиво разрешил Шан Цинхуа покинуть пределы гостиницы, так что он наконец-то мог вздохнуть полной грудью и прогуляться по улице.

На самом деле это выглядело так: обняв демона за бёдра, Шан Цинхуа неустанно канючил:

– Ваше Величество, увы, у меня кончилась еда! Я ещё не достиг того уровня совершенствования, когда при желании смогу обходиться без пищи, как вы! Дозвольте мне сходить за покупками, а то в противном случае вам придётся делить эту комнату с моим смердящим трупом…

В лавочке на углу он разжился миской жидкой каши, прозрачной, словно вода, и, опустив голову, увидел в ней своё отражение – измождённое и несчастное, будто побитая дождём хризантема, увядшая и растоптанная, иначе и не скажешь.

И именно в тот момент, когда он был поглощён жалостью к себе, его ушей достиг оклик из-за спины: «Шиди!» Развернувшись, он увидел пятерых молодых людей, овеянных прохладной и чистой, словно родник, аурой бессмертия, в развевающихся на ветру одеяниях с длинными рукавами, с мечами за спинами, – и все они с важным видом направлялись прямо к нему.

И надо же было тут очутиться его товарищам с хребта Цанцюн!

И точно – с их исчезновения уже минуло семь дней, так что школа наверняка организовала поиски!

На глаза Шан Цинхуа навернулись горячие слёзы, и он протянул дрожащую руку тому, что шёл впереди:

– Ох, шисюн Вэй!

Сдержанная улыбка озарила лицо юноши с двумя мечами на поясе – длинным и коротким, – рукава которого колыхал лёгкий ветерок. Это был Вэй Цинвэй, его шисюн с пика Ваньцзянь собственной персоной. При виде спешащего ему навстречу с протянутой рукой Шан Цинхуа он переменился в лице от изумления.

– Шиди, ты… – встревоженно бросил он, назвав Шан Цинхуа чужим именем. – Что случилось? Что с тобой произошло за эти несколько дней? Да ты на человека не похож!

Сглотнув подступившие слёзы, Шан Цинхуа смущённо ответил:

– …Вероятно, шисюн Вэй не может узнать меня, потому что перепутал меня с моим шисюном.

Он всего-то немного осунулся от недоедания – но чтобы прямо «на человека не похож»? «К сведению шисюна Вэя, я протирал каждый из мечей на поле испытаний пика Ваньцзянь по меньшей мере трижды! – обиженно подумал Шан Цинхуа. – И всякий раз при этом ты велел мне заодно подмести твою комнату, приготовить еду, покормить твоего панголина[30] – а ты даже лица моего запомнить не удосужился!»

– Разве ты не понял, что я пошутил? – отозвался Вэй Цинвэй. – Что, не смешно получилось? Ах да, шиди Шан, почему ты здесь один – куда подевались остальные? И почему вы так задержались? С вами что-то случилось?

– Гм, как я посмотрю, шисюн Вэй по-прежнему питает пристрастие к такого рода шуткам, – отозвался Шан Цинхуа. – А что до остальных… Они…

Эта встреча произошла так внезапно, что он не успел продумать складную историю о том, что же всё-таки тогда приключилось, поэтому вместо объяснений придал лицу ещё бо́льшую бледность, дважды покачнулся – и наконец картинно рухнул на землю, лишившись чувств.

Учитывая, насколько истощённым он выглядел, его товарищи были просто обязаны на это купиться.

Упорно притворяясь мёртвым, он ощутил, как Вэй Цинвэй, опустившись на корточки рядом с ним, потыкал его в щёку. Остальные принялись совещаться:

– Шисюн, похоже, он в обмороке, что же нам делать?

– Ну а что нам остаётся? – рассудил Вэй Цинвэй, продолжая теребить Шан Цинхуа. – Давайте-ка для начала заберём его с собой, а там посмотрим.

На пике Цюндин

Тела разместили в ряд перед Главным залом. Тут лежали все ученики внешнего круга пика Аньдин, что спустились с хребта за товарами в тот злосчастный день, – все, кроме Шан Цинхуа.

А сам он стоял перед ними на коленях, роняя горючие слёзы.

Безусловно, тут уж ничего не поделаешь: в мире совершенствующихся не так-то просто устроиться, и тот, кто от природы не обладает нужными задатками, не может обойтись без хорошо развитых слёзных желёз – в противном случае он не смог бы столь правдоподобно изобразить перед главами пиков зрелище «настолько помешавшегося от горя, что не в силах подобрать слов».

Когда расспросы завершились, посуровевшие главы пиков удалились во внутренние покои Главного зала, чтобы посовещаться. Внезапно тишину нарушил звон нефритовых подвесок на эфесе меча, и к Шан Цинхуа неторопливо приблизился молодой человек в одеяниях пика Цинцзин.

Белоснежная кожа, бледные губы, тонкие черты лица – и что-то неуловимо жестокое в их выражении. Чёрные волосы тщательно стянуты в пучок на затылке светлой лентой цвета цин, в скрещённых руках – длинный меч. Итак, к нему пожаловало то самое ходячее бедствие, язвительный чёрт, экзотический цветок пика Цинцзин, один из лидеров и по совместительству гнуснейший злодей своего поколения в «Пути гордого бессмертного демона» – Шэнь Цинцю.

Осмотрев тела, он безразлично поинтересовался:

– Так этот демон велел тебе передать что-нибудь на словах или, быть может, дал какую-нибудь вещь?

Шан Цинхуа замер от неожиданности: он был немало польщён тем, что его главный злодей соизволил заговорить с ним по собственной инициативе.

– Нет, – пролепетал он.

Привыкший задирать нос, Шэнь Цинцю обычно в упор не видел всех, кто ниже него по положению. Всякий раз, когда он заговаривал с Шан Цинхуа, его голос прямо-таки сочился презрением, хотя, по правде, тот настолько привык к этому, что перестал обращать внимание.

– А вот это воистину странно. – Уголки губ Шэнь Цинцю приподнялись в фальшивой улыбке. – Остальные убиты – и, раз он ничего не хотел с тобой передать, зачем бы ему оставлять тебя в живых?

Шан Цинхуа захлопал глазами, чувствуя, как по щекам вновь катятся слёзы.

– Это… это…

На сей раз Шэнь Цинцю расплылся в совершенно искренней улыбке:

– Шан… шиди. Как же ты, в конце концов, умудрился вернуться на хребет Цанцюн целым и невредимым?

Шан Цинхуа понимал, что не может позволить себе необдуманного ответа.

Этот тип, Шэнь Цинцю, действовал согласно тому, что изначально вложил в него автор: это тебе не выпиленное из фанеры пушечное мясо с IQ около 40, потому одурачить его не так-то просто. Если сейчас Шан Цинхуа проколется и Шэнь Цинцю наклепает на него вышестоящим, то можно смело ставить жирный крест на ещё не начавшейся карьере шпиона.

С полминуты он строил из себя дурачка, глупо улыбаясь. Затем у него над головой словно зажглась лампочка, и он тут же забормотал:

– Это… Наверно, это случилось, потому… потому что…

Потому что он, не раздумывая ни мгновения, бросился перед Мобэй-цзюнем на колени?

Потому что он с подлинной страстью во всеуслышание заорал «Ваше Величество»?

Потому что он в одночасье отринул малейшие зачатки чувства собственного достоинства?

В итоге наградой терпеливо ожидавшему его ответа Шэнь Цинцю стал лишь отчаянный приступ кашля, от которого, казалось, Шан Цинхуа того и гляди выплюнет наружу все внутренности.

Он кашлял, пока слёзы вновь не хлынули из глаз. Шэнь Цинцю отступил на шаг, и его лицо перекосилось от отвращения.

«На любого найдётся управа, вот увидишь, кого я призову, чтобы он разобрался с тобой!» – мстительно подумал Шан Цинхуа.

И точно – не прошло и пяти секунд, как из-за его спины послышался голос Юэ Цинъюаня:

– Шиди Цинцю, всем известно, что демоны подчас совершенно непредсказуемы. Шиди Шану только что чудом удалось избежать страшной смерти; даже если у тебя к нему есть вопросы, тебе не кажется, что сперва надо дать ему прийти в себя?

Вот он и явился – его божественный избавитель! И просто славный парень! Будущий глава школы! На ринг выходит Юэ Цинъюань!

Шан Цинхуа принялся считать про себя.

– Ладно, ладно, – воздел руку Шэнь Цинцю. – Раз мои слова не радуют слух, я больше ничего не скажу – как угодно шисюну Юэ.

Первый удар.

– Наши несчастные шиди с пика Аньдин спустились с горы, чтобы уладить дела пика Цинцзин, так почему шиди Цинцю столь скуп в выражении сочувствия?.. Шиди Шан, отчего ты так сильно кашляешь? Мне сходить на пик Цяньцао за шиди Му, чтобы он осмотрел тебя?

Второй удар. Шан Цинхуа молча помотал головой, роняя слёзы благодарности – и продолжая считать про себя.

– У каждого из двенадцати пиков есть обязанности, – осклабился Шэнь Цинцю, – и каждый преуспевает в чём-то своём. Это – дело пика Аньдин, так почему шисюн Юэ говорит так, будто мы попираем права его адептов? Их послушать, только они одни и работают на всём хребте Цанцюн! К тому же шисюну не стоит уверять меня в том, что они безропотно тянут свою лямку: можно подумать, я не знаю, как они ежечасно бранят нас за нашими спинами!

Третий удар.

Это ничуть не поколебало неизменного спокойствия Юэ Цинъюаня, который явно собирался что-то возразить, но Шэнь Цинцю опередил его:

– Довольно. Благодарю шисюна Юэ за наставление, несколько дней спустя Цинцю вновь с радостью внемлет его поучениям. А сейчас – позвольте откланяться.

Четвёртый удар. Готов!

Шан Цинхуа прекрасно знал, что, стоит этим двоим заговорить друг с другом, уже к пятой фразе они непременно разойдутся, тая в душе обиду!

После того, как Шэнь Цинцю удалился, сжимая Сюя, Юэ Цинъюань вновь обернулся к Шан Цинхуа:

– Шиди Шан, ты натерпелся такого страху…

– Что вы, вовсе нет, – поспешно забормотал тот.

Ведь испуг и впрямь не шёл ни в какое сравнение с нещадной эксплуатацией и истощением, которым он подвергся за последние несколько дней!

Что и говори, старик на границе потерял лошадь – но и это пошло ему на пользу[31]. После этого происшествия – быть может, потому что старый глава пика Аньдин тем самым хотел поддержать пострадавшего Шан Цинхуа, или ещё по каким причинам – тот был повышен до ранга адепта внутреннего круга.

Шан Цинхуа весело напевал всю дорогу до большой общей спальни, откуда должен был забрать вещи перед тем, как заявить о своём прибытии в высокоранговый «Приют бездельника» пика Аньдин.

Да, вам не послышалось: адепты пика Аньдин, предающиеся рабскому труду дни и ночи напролёт, подобно бесправным дворовым девкам, жили в помещении, гордо именуемом «Приютом бездельника».

Бездельника, вы подумайте! Сян Тянь Да Фэйцзи был готов поклясться, что изначально не вкладывал в это название никакого сатирического подтекста, однако теперь всякий раз при виде этих двух слов его до костей пробирала нестерпимая несправедливость, лежащая в основе этого мира.

Отыскав свою комнатушку измотанный и морально, и физически Шан Цинхуа всё же нашёл в себе силы застелить постель, после чего отвернулся, чтобы налить чашку воды. Развернувшись обратно, обнаружил, что на его кровати уже кто-то возлежит.

Как в самом избитом клише, только что полученная от управляющего новенькая чашка выскользнула из рук, а колени ослабли настолько, что он едва не хлопнулся на пол.

– …Ваше Величество.

Мобэй-цзюнь повернул голову, воззрившись на него. Выражения его лица было не распознать, но от голоса веяло прямо-таки мертвенным холодом:

– И так-то ты следуешь за мной до скончания дней, а?

Шан Цинхуа был готов разрыдаться от ужаса.

Он нашёл его даже на хребте Цанцюн! Шан Цинхуа в жизни бы не подумал… Хотя, строго говоря, не то чтобы совсем не подумал… «Загадочно появляться, словно дух, и исчезать подобно тени» – такой суперспособностью он сам наделил Мобэй-цзюня, дабы тот, беспрепятственно передвигаясь под покровом ночи, мог предавать всё и вся огню и мечу на пару с Бин-гэ!

– Ваше Величество, позвольте мне объясниться, – затараторил Шан Цинхуа со скоростью пулемёта. – В тот день, выйдя на улицу, я всего-то хотел съесть пару ложек каши и назад – но судьба зло подшутила надо мной, и я наткнулся прямиком на шисюна, с которым близко знаком. Я боялся, что, если он будет задавать слишком много вопросов, я ненароком сболтну лишнего, и он отправит людей на поиски Вашего Величества, доставив вам неприятности, – в любом случае, добром бы это не кончилось. К тому же ваши раны уже не представляли опасности, и, обдумав сложившееся положение с разных точек зрения, я решился претерпеть унижение ради великой цели, последовав за ними, чтобы затем, как только возникнет благоприятная возможность…

Рука, которой Мобэй-цзюнь подпирал голову, уже устала, и он поменял её.

– Они велели тебе вернуться – и ты просто пошёл за ними.

– А что мне оставалось? – с чувством глубокой обиды воззвал к нему Шан Цинхуа. – Стоять на своём даже под страхом смерти? Биться со всеми разом? Не говоря уже о том, что у меня против них не было ни малейшего шанса, тем самым я, что куда важнее, лишился бы возможности стать шпионом Вашего Величества – так как я мог порвать отношения с хребтом Цанцюн, даже не успев приняться за дело?

Где-то в середине этой прочувствованной речи он не преминул вставить, решив ковать железо, пока горячо:

– А также я счастлив доложить Вашему Величеству, что меня повысили до адепта внутреннего круга – теперь-то вы видите моё рвение? Ваше Величество не находит, что у меня всё же есть потенциал?..

«Пресмыкайся, пресмыкайся добросовестнее», – убеждал он себя.

Однако, как бы он ни лебезил перед новоявленным повелителем, на сердце великого эксперта Сян Тянь Да Фэйцзи было ясно. Он твёрдо верил в две вещи.

1: Преклонив колени, найдёшь под ними золото (да-да, тут нет никакой ошибки)[32].

2: Настоящий мужчина не должен проливать слёзы когда ни попадя, но уж если лить их, то в подходящий момент.

Следуя этим двум жизненным принципам, он справедливо рассудил, что в критических обстоятельствах в низкопоклонстве нет ничего постыдного. К тому же, если взглянуть на это с иной точки зрения, Мобэй-цзюнь – его собственное творение, то бишь в каком-то смысле его, автора, детище. Ну а в том, чтобы отцу немного позаискивать перед сыном, демонстрируя ему глубину своей любви, и впрямь нет ничего предосудительного. Ведь, по сути, кто такие дети, как не долги родителей из прошлых жизней?..

Бац-бац, хлоп-хлоп – претерпев новые тумаки, Шан Цинхуа скрючился на стуле, обнимая колени и привычно прибегая к моральному закону А-кью[33], дабы исцелить свои душевные раны.

Поразмявшись таким образом, Мобэй-цзюнь улёгся обратно на кровать и, потянувшись, повернулся к Шан Цинхуа спиной. Ровным голосом, в котором слышалась сонливость, он бросил напоследок:

– Завтра продолжим.

Это окончательно добило Шан Цинхуа.

«Что ты там продолжать собрался?!» – Он едва не выпалил это вслух, тем самым подписав бы смертный приговор не только себе, но и всему хребту Цанцюн.

Само собой, порыв потому и зовётся порывом, что его можно обуздать и определённо не стоит воплощать в жизнь.

Однако, глядя на то, как Мобэй-цзюнь возлежит в сапогах на его чистой и опрятной постели, на которую он сам так и не успел прилечь ни разу, Шан Цинхуа ощутил на сердце ни с чем не сравнимую горечь.

– Ваше Величество, вы всё же находитесь на хребте Цанцюн, – решился напомнить он.

В него тотчас полетела запущенная с убийственной силой подушка, и Шан Цинхуа скривился от боли.

– Ваше Величество, это моя кровать, – деликатно заметил он, подбирая подушку.

В ответ Мобэй-цзюнь, воздев в воздух палец, покачал им и изрёк исполненным высокомерия тоном:

– Моя.

Что ж, яснее не скажешь.

Поскольку сам Шан Цинхуа продался Мобэй-цзюню с потрохами, логично предположить, что все его вещи теперь также принадлежали демону – в их числе и кровать.

Но разве не верно обратное? А вот и нет – здесь действовал закон Джиана[34]: всё, что твоё, – моё, всё, что моё, – тоже моё.

Кипятясь про себя, Шан Цинхуа скатился со стула и принялся подбирать осколки разбитой чашки. Наводя порядок в своей новой комнате, он напевал под нос народную песенку: «Я почиваю на голой земле, ты же – на кровати. Я ем мякину, а ты – мясной бульон».

Что ж, на сей раз ему хотя бы пожаловали подушку – прежде и того не было. Стараясь придерживаться принципа «Довольствуйся малым, и будешь счастлив», Шан Цинхуа свернулся калачиком и дозволил себе отдых от службы.

На следующий день он вновь работал как пчёлка.

Проведя таким образом три ночи в «Приюте бездельника», Мобэй-цзюнь исчез столь же бесшумно, сколь и появился.

И за эти три дня Шан Цинхуа успел сполна прочувствовать, насколько антинаучны читерские способности, коими он наделил своего героя. Целых три дня – и хоть бы одна собака заметила! Ни у кого не возникло ни тени подозрения, что демон мало того, что расхаживает по пику Аньдин как у себя дома, так ещё и захватил власть над одним из будущих глав школы (а именно начальником отдела материально-технического снабжения) и нещадно его эксплуатирует!

Теперь же Шан Цинхуа радостно напевал, испытывая душевный подъём, словно сбросивший оковы крепостной, – пока старый глава пика не снабдил его новым заданием.

Главным образом адепты пика Аньдин занимались всякими мелочами, вот только им не всегда удавалось отсидеться в тылу – порой приходилось принимать участие в сражении на передовой, где им грозила нешуточная опасность встречи с различными монстрами.

К примеру, когда случалось доставлять восполняющие жизненные силы пилюли адептам пика Байчжань, бьющимся с мстительными духами, – подобное задание привело бы в дикий ужас кого угодно!

К счастью для Шан Цинхуа, о таком защитнике, как Мобэй-цзюнь, можно было только мечтать.

Он полагал, что господин давным-давно выкинул своего незадачливого помощника из головы, и уж никак не ожидал, что всякий раз, как он окажется в смертельной опасности, ему на выручку будут приходить странные существа, подозрительно похожие на демонов, спасая его жалкую жизнь.

…Неужто это и было то самое «верно следуй за мной, и я о тебе позабочусь»?

Это заставило Шан Цинхуа проникнуться осознанием того, что выслуживаться перед сильными мира сего не просто полезно – подчас это жизненно необходимо!

Ведь иначе его бы уже давно не было на свете!

* * *

Тем временем матушка-Система в своей обычной лаконичной манере снабдила его новыми директивами: «Стать старшим учеником главы пика Аньдин в течение трёх лет».

Таким образом, помимо многочисленных поручений вне школы, а также верной службы «под крылом» Мобэй-цзюня, чтобы преуспеть в новом задании, ему следовало проявить больше рвения во внутренних делах хребта Цанцюн.

Поскольку, как всем известно, IQ второстепенного пушечного мясца «Пути гордого бессмертного демона» не превышал всё тех же 40 баллов, «придворные интриги» Шан Цинхуа выглядели как-то так: допустим, у старого главы пика Аньдин имеется старший ученик А – крайне талантливый юноша (под талантами стоит понимать, что он лучше всех в этом сервисном центре стирает, носит воду, подаёт чай и застилает постель – иными словами, в совершенстве овладел навыками помощи по хозяйству), и в один прекрасный день глава пика даёт ему поручение испечь двенадцать лепёшек, чтобы послать по одной на каждый пик. Всё, что остаётся Шан Цинхуа, – это, украдкой сыпанув горсть сахара или соли в эти кулинарные творения, сделать их несъедобными. Повторив это раза три, он добьётся того, что глава пика напрочь разочаруется в своём старшем ученике.

И то верно: если ты даже лепёшку испечь как следует не в состоянии, чего от тебя вообще ждать?

В то же время Шан Цинхуа несколько раз с блеском демонстрирует своё кулинарное мастерство – и вот он, успех!

Как говорится: если интеллект подкачал, бери хайпом. Не в силах преуспеть лучшими из способов – используй худшие. Ведь если твой сюжет настолько дебилен, что читатели хейтят его как сумасшедшие, – это тоже своего рода успех!

Стоит сказать, что подобным тупым сюжетным ходам в «Пути гордого бессмертного демона» было несть числа, – то, как стайки читателей то и дело обрушивали на роман очередной водопад яда, было одним из любимейших представлений завсегдатаев комментариев Чжундяня. И во главе их в этом крестовом походе неизменно вставал Непревзойдённый Огурец.

Вспомнив об этом, Шан Цинхуа не мог не вздохнуть про себя по приятелям-однополчанам по битвам на полях комментариев, и в особенности – по этому «дорогому другу», милостивому господину Огурцу.

Нет, он правда по нему скучал. Ему в самом деле не хватало этого возмущённого рёва в духе «Сян Тянь Да Фэйцзи, с такими идеями ты только и годен на то, чтобы пописывать третьесортные гаремники!!!» – это ж сколько убеждённости в своей правоте, какой напор!

* * *

Вопреки ожиданиям, после того как Шан Цинхуа занял должность старшего ученика пика Аньдин, проблем у него лишь прибавилось.

К примеру, ученику внешнего круга никогда не выпала бы честь спуститься с гор, чтобы выполнить очередное задание в обществе Шэнь Цинцю и Лю Цингэ.

Сколько ж надо было нагрешить в прошлых жизнях, чтобы удостоиться такой охренительной награды?

На хребте Цанцюн всегда уделялось большое внимание поддержанию товарищеских отношений между представителями одного поколения, и потому старших учеников регулярно посылали на задания вместе, чтобы они сообща пофармили опыт. Задача каждого из членов группы была кристально ясна: Лю Цингэ служил основным нападающим, Шэнь Цинцю отвечал за притворство, засады и добивание крипов[35], а также за размахивание веером для пущего выпендрёжа.

Ну а какая роль отводилась самому Шан Цинхуа?

Разумеется, он отвечал за управление повозкой, съём комнат на постоялых дворах, перетаскивание багажа, а также всевозможные доходы и расходы – одним словом, на нём была вся логистика.

И было бы здорово, если бы этим всё и ограничивалось.

– Говорят, что если ночью заглянуть в колодец, то можно увидеть, как ваше отражение улыбается вам и манит к себе, – и, если вы поддадитесь, оно вас утопит. А ещё вам могут привидеться почившие родичи… Кхе-кхе, шисюн Шэнь, шиди Лю… может, всё-таки сперва дослушаете меня?

Шан Цинхуа опустил свиток, который зачитывал вслух.

Шэнь Цинцю ловким движением извлёк из рукава книгу. Что бы он ни делал – стоял, или сидел, или, вот как сейчас, опирался на ствол старого тенистого баньяна, – он неизменно умудрялся излучать возвышенную ауру учёности, будто впитал в себя самый дух конфуцианского канона[36]. Лю Цингэ тем временем очутился у колодца и уже заглядывал в него.

Его можно было понять: он желал разделаться с этой тварью поскорее, лишь бы поменьше находиться рядом с Шэнь Цинцю. Того, в свою очередь, полностью устраивало, что его шиди, не щадя сил, по-быстрому покончит с чёрной работой и уберётся с глаз долой, ибо, всецело отвечая Лю Цингэ взаимностью, он ненавидел его всеми фибрами души. Таким образом, хоть и по разным причинам, никто не желал слушать подробных пояснений Шан Цинхуа.

– Нет там ничего, – заявил Лю Цингэ, поднимая голову.

Шан Цинхуа истолковал это так: «Что-то моё отражение не спешит улыбаться мне, делая завлекающие жесты», и развёл руками:

– Может, тогда… шисюн Шэнь попробует?

Шэнь Цинцю тотчас сменил книгу на складной веер и неторопливо приблизился к колодцу:

– Шиди соизволит отойти?

Лю Цингэ «соизволил», отступив сразу на десяток с лишним шагов. Бросив равнодушный взгляд в глубины колодца, Шэнь Цинцю, по всей видимости, также ничего этим не добился.

– Странно, – пробормотал Шан Цинхуа, просматривая шелестящий свиток. – Тут точно говорится…

К сожалению, шорох не перекрыл язвительного голоса Шэнь Цинцю:

– Мы оба уже попробовали, как насчёт тебя?

Воистину, даже нечисть этого мира следовала принципу «Молодец против овец, а против молодца и сам овца». Пока в колодец заглядывали сильные члены группы, проклятущая тварь и не думала показываться, но стоило Шан Цинхуа взяться за дело, как его отражение тотчас кокетливо помахало ему ручкой.

Лю Цингэ без лишних слов ударил по рукояти Чэнлуаня, и в колодец устремилась сияющая радуга ужасающей мощи.

Спустя мгновение тишины безмятежная поверхность воды внезапно взбурлила, и Шан Цинхуа предусмотрительно отступил на шаг, потом ещё – пока не оказался на безопасном расстоянии. В тот же миг из колодца раздался дикий вой, и в небеса взвился столп из слипшихся воедино душ, похожих на хлопья ваты!

Разрубив нападающий на него ком из женских голов, которые преследовали его, силясь вцепиться в плоть, Лю Цингэ выкрикнул:

– Назад!

Согласно сложившейся практике, во время боевых действий, если адептам Аньдин не требуется выполнять свои обязанности по снабжению бойцов, им следует убраться подальше и прохлаждаться в каком-нибудь безопасном местечке. Вот только на сей раз Шан Цинхуа ошибся в расчётах и не успел отступить: путь из внутреннего дворика уже был отрезан белёсым туманом, в который обратились злобные духи. Оказавшемуся в безвыходном положении Шан Цинхуа только и оставалось, что исполнить свой коронный номер: он закатил глаза и рухнул на землю как подкошенный.

Притвориться мёртвым – испытанный веками способ!

В гуще боя Лю Цингэ и Шэнь Цинцю нечаянно соприкоснулись спинами – и на лицах обоих тотчас отразилось отвращение. Послав критический заряд энергии, Шэнь Цинцю задел плечо Лю Цингэ – и тот тут же в ярости возвратил ему удар.

Вовремя же они решили выяснить отношения, ничего не скажешь: теперь вместо того, чтобы бить противника, их передовой отряд затеял потасовку между собой!

– Ты что, совсем ослеп? – выругался Шэнь Цинцю. – Не видишь, куда бьёшь?!

– А кто первый начал? – не уступал ему Лю Цингэ. – И кто после этого слепой?!

Лежащий на земле с закатившимися глазами Шан Цинхуа отлично видел, что произошло: сбоку к Лю Цингэ подбиралась уже нависшая над ним зловещая белая тень, и Шэнь Цинцю рассеял её, ударив через плечо товарища.

Глядя на то, как эти двое расходятся всё сильнее, осыпая друг друга всё более сокрушительными ударами, так что глаза уже сверкали жаждой убийства, Шан Цинхуа не мог позволить себе и дальше притворяться мёртвым. Усевшись, он слабым голосом попросил:

– Братья, не ссорьтесь! Шиди Лю, ты всё неправильно понял: на самом деле шисюн Шэнь…

Шэнь Цинцю взмахнул рукой, и стена рядом с головой Шан Цинхуа тотчас покрылась сетью глубоких трещин, а ему на макушку с шуршанием посыпалась штукатурка.

– Коли смерти ищешь, так иди до конца, – холодно отчеканил Шэнь Цинцю. – Не останавливайся на полпути.

Верно восприняв намёк, Шан Цинхуа послушно заткнулся и вновь принялся добросовестно отыгрывать труп.

После того, как они запечатали колодезного демона и мстительных духов в сосуд-уловитель, не упустив ни единого, Шан Цинхуа снова залез на козлы. Лю Цингэ, не удостоив своих спутников даже взглядом, двинулся в другую сторону.

– Шиди Лю, ты куда? – тут же окликнул его Шан Цинхуа.

– Мне не по пути с теми, кто бьёт в спину, – буркнул Лю Цингэ.

– Вот и славно, ведь мне тоже не по пути с теми, кто, имея силу, не нуждаются в мозгах, – усмехнулся Шэнь Цинцю, хлопнув в ладоши. – Поехали, шиди Шан.

С этими словами он ущипнул Шан Цинхуа за плечо, и тот, ойкнув, перекосился от боли. С трудом высвободившись из его дьявольских когтей, он всё же догнал Лю Цингэ и обратился к нему с прочувствованными словами:

– Шиди Лю, дозволь этому шисюну дать тебе совет. Тебе ни в коем случае не следует совершенствоваться в одиночестве – так и до искажения ци недалеко!

Лю Цингэ не ответил ему, а Шэнь Цинцю уже нетерпеливо постукивал рукоятью веера по борту повозки, так что Шан Цинхуа поспешил назад.

Правя повозкой, он на всём протяжении пути не сводил глаз с Шэнь Цинцю.

Тот поначалу не обращал на него внимания – он углубился в книгу, облокотившись на стенку повозки, но его лицо постепенно мрачнело. В конце концов он недобро прищурился на Шан Цинхуа:

– Что ты на меня уставился?

– …Шисюн Шэнь, – робко начал тот, – на самом деле я не хотел вам говорить, но раз уж вы сами спросили, то… вы держите книгу вверх ногами.

Замерев на мгновение, Шэнь Цинцю вспыхнул, а затем внезапно вскочил, выхватывая меч.

– Нет-нет-нет, не делайте ничего опрометчивого!!! – испуганно залопотал Шан Цинхуа.

Ему ли не знать, насколько мнителен и щепетилен этот субъект: хоть в чём-то его заденешь, и он это на всю жизнь запомнит, так что Шан Цинхуа успел раз сто пожалеть о том, что вообще открыл рот. И всё же для человека, который довёл до совершенства способность при любых обстоятельствах сохранять хорошую мину при плохой игре, держать книгу вверх ногами было, мягко скажем, необычно – должно быть, он и впрямь был вне себя от гнева.

Впрочем, его можно было понять: Шэнь Цинцю только что наступил на горло собственной песне, попытавшись сделать доброе дело, – и чем это для него обернулось? Почему бы ему просто не сказать Лю Цингэ: «Я лишь хотел помочь», – однако же он не пожелал. Ладно, не хочешь сам, позволил бы объясниться за него Шан Цинхуа – но и тут Шэнь Цинцю оборвал его, то ли из-за своей дурацкой гордости, то ли от смущения. Воистину, недостаток гибкости был подлинным проклятием для этого человека.

Шэнь Цинцю продолжал таращиться на него, словно змея и скорпион в одном лице, и от этого взгляда по спине Шан Цинхуа заструился холодный пот.

Немалое время спустя Шэнь Цинцю вновь откинулся на стенку повозки, убрал меч и попытался успокоиться.

– Шан Цинхуа, заткнись, а? – процедил он с неискренней улыбкой.

Но на сердце у Шан Цинхуа по-прежнему было неспокойно, и он не удержался:

– Дозволено ли мне будет сказать ещё кое-что? – воздев руку, взмолился он.

Потирая правый висок, Шэнь Цинцю дёрнул подбородком в знак того, что готов его выслушать. Смерив его серьёзным взглядом, Шан Цинхуа проникновенно изрёк самые искренние и важные слова, что ему доводилось произносить с тех пор, как роковой удар тока отправил его на страницы «Пути гордого бессмертного демона»:

– Если в будущем вы увидите, что с кем-то случилось искажение ци, не поддавайтесь панике и не делайте ничего опрометчивого, пытаясь помочь ему, – вместо этого, сохраняя спокойствие, поспешите за подмогой, но сами не вмешивайтесь. В противном случае вы лишь окажете медвежью услугу и сами нарвётесь на нешуточные неприятности, которые утащат вас на дно, так что вам до самого конца жизни не суждено будет оправдаться!

– Если с кем-то и случится искажение ци, какое мне до этого дело? – изумился Шэнь Цинцю. – Едва ли я вообще захочу ему помогать, не говоря уже о том, чтобы сбиваться ради этого с ног.

Состроив гримасу «иного я и не ожидал», вслух Шан Цинхуа ответил лишь:

– В общем, лучше бы вам запомнить мои слова.

* * *

Сделавшись главой пика, Шан Цинхуа наконец-то мог отдохнуть от вечного пресмыкания перед власть имущими.

Разумеется, его жизнь по-прежнему состояла из сплошных хлопот, но существует немалая разница между положением мальчика на побегушках и высшего управляющего императорскими покоями.

Вскоре до его сведения дошло, что глава пика Цинцзин, недовольства которого страшились все и вся, внезапно заболел. Когда он оправился от болезни, на пике Цюндин было созвано тайное совещание.

В боковом зале собрались одиннадцать глав.

– Вам не кажется, что шиди Цинцю… в последние дни ведёт себя как-то странно? – обеспокоенно начал Юэ Цинъюань.

Все главы пиков один за другим согласились, а Лю Цингэ мрачно признал:

– Более чем.

– Он как будто стал другим человеком, – с сомнением заметила Ци Цинци.

В этот самый момент в боковой зал зашёл утомлённый дальней дорогой Шан Цинхуа. В последние годы он приторговывал тыквенными семечками лунгу, изготовляемыми на пике Цяньцао, – они неплохо расходились за пределами школы, так что он уже несколько месяцев кряду носился взад-вперёд, налаживая каналы сбыта, а едва вернувшись, угодил прямиком на это странное совещание, понятия не имея, чему оно посвящено.

– Кстати говоря, мне давненько не доводилось видеть шисюна Шэня – вы не могли бы пояснить, в чём именно проявляются эти самые странности? – потирая руки, поинтересовался он.

– Он говорил со мной в течение большого часа, не выказывая признаков раздражения, – ответил Юэ Цинъюань.

Застыв в потрясённом молчании, Шан Цинхуа брякнул:

– Ох ты, мать моя, и правда странно! Да уж, иначе и не скажешь…

Насколько мог судить Шан Цинхуа, противоречия между этими двумя было под силу разрешить лишь смерти – а не развязав этот туго затянутый узел, о согласии можно было даже не помышлять. Прежде пяти фраз было довольно, чтобы они разбежались, пылая обидой, а тут – целый большой час спокойной беседы… просто фантастика!

– Он… помог мне в пещерах Линси, – признался Лю Цингэ.

Шан Цинхуа наконец сообразил: а ведь и точно, в это самое время Шэнь Цинцю уже должен был убить Лю Цингэ при неуклюжей попытке спасти его – а тот мало того, что цветёт и пахнет, так ещё и сидит на собрании, посвящённом его предполагаемому убийце!

Неужто предостережение, которое он дал Шэнь Цинцю в тот день, когда они одолели колодезную нечисть, всё же возымело действие?

Прочие главы пиков продолжили обсуждение, припоминая всё новые странности в поведении Шэнь Цинцю: то, как он подверг себя опасности, отбивая атаку этой бесстыжей демоницы, и был ранен, заслонив собою ученика, когда на того напал не желающий мириться с поражением демон… От всего этого Шан Цинхуа прямо-таки перекосило.

Если задуматься, то кем был этот образцово-показательный герой, как не махровым ООС его главного злодея?!

– Постойте, – наконец вырвалось у него. – А он… В него, часом, ничто не вселилось? Шисюн Вэй, он не был на вашем поле испытаний мечей?

На пике Ваньцзянь, главой которого был Вэй Цинвэй, имелся уникальный меч Хунцзин – «Красное зеркало». Никто не мог вытащить его из ножен – и всё же, когда к нему приближался злобный дух или мстительный призрак, меч сам вылетал из них. Если бы тело Шэнь Цинцю и впрямь захватила какая-нибудь злокозненная нечисть, то, стоило ему оказаться поблизости от поля испытаний мечей, Хунцзин немедленно разоблачил бы его.

Однако Вэй Цинвэй тотчас опроверг его догадку:

– Да, аж три раза приходил – и всякий раз пытался вытянуть Хунцзин из ножен, но тот и не шелохнулся.

– Он не одержим, – медленно произнёс Юэ Цинъюань. – Я не заметил следов присутствия враждебного духа.

– Не вижу в этом ни малейшего смысла, – развела руками Ци Цинци. – У духов, что захватывают тела, всегда есть какие-то коварные цели – а он за всё это время не сделал ровным счётом ничего для их осуществления, обленился пуще прежнего.

В общем, им так и не удалось прийти к единому мнению.

– Не думаю, что тело шисюна Шэня и впрямь было захвачено, – наконец высказался Му Цинфан. – Возможно, дала о себе знать его старая проблема.

Главы пиков обменялись растерянными взглядами – все без пояснений отлично понимали, что означает эта самая «старая проблема».

Ни для кого не было секретом неуёмное желание превзойти всех и вся и немедленно достичь успеха, овладевшее сознанием Шэнь Цинцю с первого же дня обучения, – быть может, оно и свело его с ума в самом что ни на есть буквальном смысле слова, заставив вновь и вновь предаваться совершенствованию втайне ото всех.

– Я не раз слышал о подобном, – продолжил рассуждать Му Цинфан. – После удара камнем по голове или сильного потрясения люди порой теряют память, так что в результате искажения ци человек вполне может в числе прочего забыть, каким он был прежде, – в этом нет ничего невозможного.

– Есть ли вероятность, что он ещё придёт в себя? – тут же спросил Юэ Цинъюань.

– Неужто глава школы и вправду хочет, чтобы он… вернулся к себе прежнему? – наморщила нос Ци Цинци.

– Я?.. – растерялся Юэ Цинъюань. – Даже не знаю… – Поразмыслив, он со всей серьёзностью добавил: – Хотя сейчас, похоже, с ним и так всё хорошо… я всё же надеюсь, что воспоминания к нему вернутся.

Один из глав пиков почёл за нужное возразить ему:

– Прежде, встречаясь с главой школы и прочими, он даже не удосуживался поприветствовать нас как следует. Ни разу не навещал нас, а когда говорил, то, казалось, всегда прятал иглу в шёлке – так и исходил сарказмом. Что в этом может быть хорошего? Теперь с ним куда приятнее иметь дело.

Юэ Цинъюань промолчал с кроткой улыбкой.

– В прошлый раз, когда я зашёл к нему, чтобы выписать рецепт от Неисцелимого яда, мне пришлось помочь шисюну Шэню прочесть его, – смущённо добавил Му Цинфан. – По правде говоря, я даже не знаю, с чего начать лечение; боюсь, нам ничего не остаётся, кроме как позволить всему идти своим чередом.

Придя к неизбежному выводу, что глава пика Цинцзин потерял память, чему все были только рады, на том и порешили, закрыв собрание.

* * *

После совещания Шан Цинхуа решил, что просто обязан самостоятельно разобраться в этом странном явлении (тем паче имелся благовидный предлог для разведки: он должен был доставить средства на расходы пика Цинцзин).

Но прежде он завернул на пик Байчжань.

Согласно незыблемой иерархии хребта Цанцюн пик Цинцзин занимал второе по старшинству место, в то время как пик Байчжань – лишь седьмое, так что, по идее, Шан Цинхуа следовало сперва доставить деньги на пик Цинцзин сразу после главенствующего пика Цюндин, и никак иначе. Однако, с одной стороны, Шэнь Цинцю было не так-то легко угодить: Шан Цинхуа всякий раз приходилось ломать голову, как бы ненароком не вызвать его недовольства; с другой стороны, зная воинственный норов обитателей пика Байчжань, лучше не заставлять их ждать.

В каком смысле лучше? Да всё в том же, в каком владелец мелкой лавочки предпочитает приплачивать местному авторитету за «крышу»…

Навстречу ему вышел шиди Лю Цингэ, Цзи Цзюэ, как всегда, исполненный радушия. Обменявшись любезностями, он сказал:

– Всего хорошего, шисюн Шан. А я пойду обратно на тренировочное поле.

Вглядевшись в его лицо, Шан Цинхуа решил, что адепт не горит желанием туда возвращаться, и не удержался от вопроса:

– В последнее время шиди Лю проводит больше времени на пике Байчжань. Позвольте поинтересоваться, у какого-то шиди с вашего пика случился прорыв в совершенствовании?

Лю Цингэ славился тем, что неугомонно искал достойных соперников по всему белу свету. На его собственном пике никто не мог претендовать на это звание, а потому обычно он появлялся там не чаще раза в месяц, после чего его адепты стройными рядами направлялись на пик Цяньцао, дабы исцелить полученные травмы. Так все и узнавали, что Лю Цингэ пожаловал. В последнее же время господа с пика Байчжань стоптали порог пика Цяньцао чуть ли не до основания. Расходы на их лечение истощали бюджет Му Цинфана, и он, само собой, был вынужден то и дело обращаться к Шан Цинхуа за финансированием. Потому тот не мог не заметить странные перемены в распорядке и поневоле задумывался, уж не объявился ли на пике Байчжань необычайный талант, способный соперничать с самим Лю Цингэ, – отсюда и вопрос.

Однако Цзи Цзюэ угрюмо ответил:

– Не с нашего пика. Это всё Шэнь Цинцю.

Не ожидая услышать чего-то настолько из ряда вон выходящего, Шан Цинхуа кивнул с лёгкой улыбкой:

– А, Шэнь Цинцю, да… Постойте, Шэнь Цинцю?!

Осознав подлинное значение этих слов, Шан Цинхуа чуть не окочурился от испуга.

Шэнь Цинцю? На пике Байчжань? Да ещё на тренировочном поле? Что он вообще там забыл? Так это его сейчас вбивает в землю Лю Цингэ? Хотя, учитывая несравненную способность Шэнь Цинцю вызывать всеобщую ненависть, надо думать, его молотят всем пиком – и, чего доброго, вовсе прибьют! Что же делать? Шэнь Цинцю, как-никак, главный злодей, на котором держится весь сюжет! Если его сейчас ненароком укокошат, кто же будет зверски притеснять Бин-гэ?!

Должно быть, эти мысли отразились на лице Шан Цинхуа, поскольку Цзи Цзюэ возмутился:

– …Что за взгляд, шисюн Шан! Не смотрите на меня так, мы не убийцы! Этот ваш Шэнь Цинцю жив-здоров – кто ж посмеет его тронуть?! Лучше бы вы поинтересовались, что он сотворил со всеми нами!

Изрядно озадаченный, Шан Цинхуа поспешил за ним на тренировочное поле.

Кто бы мог подумать, что Лю Цингэ и Шэнь Цинцю на высокой базальтовой платформе и вправду честь по чести скрещивали мечи!

Лю Цингэ двигался гораздо медленнее обычного, так что со стороны казалось, будто это наставник показывает удары ученику, а не происходит серьёзное сражение. Даже сурово сдвинутые брови Лю Цингэ разгладились, не источая привычного смертного холода.

Последний выпад Шэнь Цинцю не достиг цели, и он, слегка нахмурившись, еле заметно шевельнул левой рукой.

Сердце Шан Цинхуа сжалось; от него не укрылось, что на лице Цзи Цзюэ также застыло суровое выражение – похоже, он собирался окликнуть Лю Цингэ.

Переглянувшись, они поняли, что думают об одном и том же.

– Я так и знал, что Шэнь Цинцю прибегнет к бесчестным методам вроде смазанного ядом секретного оружия, – с опаской шепнул Цзи Цзюэ.

– Мнения великих умов всегда сходятся! – прочувствованно отозвался Шан Цинхуа, признав, что, похоже, шиди Цзи разбирается в амплуа его героя не хуже самого автора. Впрочем, чего ещё ожидать от того, кто в своё время затеял драку в борделе с Шэнь Цинцю, нанеся сокрушительный удар по репутации двух пиков разом…

Однако глава пика Цинцзин опустил Сюя и замер в задумчивости. Вместо того, чтобы покоситься на Лю Цингэ с подобной порыву ледяного ветра усмешкой, он обратил на противника исполненный доброжелательности взгляд. Уступчивый тон был под стать его прославленному изящному мечу, придавая ему вид скромный и вместе с тем возвышенный:

– Не понимаю.

Сделав стремительный выпад, Лю Цингэ потребовал:

– Чего ты там не понимаешь?

Стоящий рядом с Цзи Цзюэ адепт простонал:

– О боги! Он опять не понимает!

– Я… Я больше не могу, – шепнул другой. – У меня живот болит, пойду-ка я отсюда…

– Подожди меня, шиди, я с тобой!.. – заторопился Цзи Цзюэ.

Но тот отпихнул его:

– Куда это ты собрался? Ты ж только что пришёл – имей совесть!

Тем временем Шэнь Цинцю принялся рассуждать, стоя на платформе:

– Если бы я применил такой приём: правой рукой нанёс тебе удар мечом, а левой, воспользовавшись возможностью, направил удар духовной энергией в живот, то я мог бы победить…

– Не смог бы, – усмехнулся Лю Цингэ.

– А вот и смог бы, – настаивал Шэнь Цинцю.

– Так что ж ты не применил его?

– Мы же просто тренируемся, – сдержанно отозвался Шэнь Цинцю. – Разве можно во время тренировки прибегать к таким приёмам?

Не удостоив его ответом, Лю Цингэ велел одному из адептов:

– Эй ты, поди сюда!

На лице того, на кого он небрежно указал, отразилась отчаянная решимость, достойная ишуйского смельчака[37]. Он двинулся на Лю Цингэ, используя приём, только что описанный Шэнь Цинцю, но его тут же смёл с платформы взрывной всплеск энергии Чэнлуаня.

– Видишь? Не выйдет, – заявил Лю Цингэ, возвращая меч в ножны.

Раскрыв веер, Шэнь Цинцю принялся им обмахиваться.

– Теперь вижу. Реакция шиди Лю слишком быстра. Это и вправду не сработало бы, – с усмешкой отозвался он.

– Всякий раз, когда он говорит: «Я не понимаю», – шёпотом пожаловался Цзи Цзюэ, – шисюн Лю тут же выбирает кого-нибудь из нас, чтобы продемонстрировать это на нём, пока до Шэнь Цинцю не дойдёт…

Неудивительно, что число пациентов с пика Байчжань в последнее время возросло настолько, что на пике Цяньцао не протолкнуться.

Шан Цинхуа мог сказать по этому поводу лишь одно.

Эта сволочь Шэнь Цинцю нарочно всё это вытворяет!!!

После того, как он наконец сошёл с платформы, Лю Цингэ вновь вернулся к тренировке (вернее, зверскому избиению) своих адептов, а Шэнь Цинцю, окликнув Шан Цинхуа, пустился в обратный путь бок о бок с ним. Когда они уже подходили к воротам, их нагнал Цзи Цзюэ и вручил каждому по холщовому мешку.

Не понимая, к чему это, Шан Цинхуа распустил завязки на горловине мешков и заглянул внутрь – там обнаружились два окровавленных комочка шерсти.

– Это… – вопросительно бросил он.

– Короткошёрстные монстры, которых изловил шисюн Лю, – педантично поведал Цзи Цзюэ. – Говорят, их мясо очень приятно на вкус, так что шисюны могут забрать их с собой, чтобы приготовить на своё усмотрение.

«Короткошёрстные монстры? Какие ещё короткошёрстные монстры? – недоумевал про себя Шан Цинхуа. – Да разве я такое писал? Их есть-то вообще можно? Ты уверен?!»

Похоже, Шэнь Цинцю разделял его сомнения:

– Право, вам не стоило беспокоиться…

– Шисюн Лю сказал, что это в благодарность за присланный с пика Цинцзин чай, – заученно протараторил Цзи Цзюэ.

«Чай? Он ещё и чай ему посылал?! – ужаснулся Шан Цинхуа. – Да на что это вообще похоже? С каких пор они обмениваются подарками?»

– Выходит, я попал под лучи щедрости шисюна Шэня, – отчаянно матерясь про себя, выдавил смешок Шан Цинхуа. – Могу я спросить, что это за редкостный чай?

– Это урожай с семейных полей моего старшего ученика Мин Фаня, – любезно ответил Шэнь Цинцю. – Что же до его качества… почему бы шиди Шану заодно не зайти на пик Цинцзин, чтобы оценить его лично?

– В таком случае я искупаюсь ещё и в лучах благодарности, предназначенных шиди Лю, – без ложной скромности согласился Шан Цинхуа.

Так, каждый со своим мешком в руках, они направились на пик Цинцзин, болтая о том о сём.

Стоило им зайти в ворота, как их лица овеял прохладный ветерок, доносящий тихое пение птиц, – они будто преступили порог иного мира, шагая по мягкому покрову палой листвы в освежающем уединении под сенью гибких бамбуковых стеблей.

Шэнь Цинцю отчего-то пребывал в превосходном настроении – вместо того, чтобы досадовать на то, что потерпел поражение от Лю Цингэ, он беспечно заметил:

– А техника владения мечом шиди Лю в самом деле необычайно хороша.

Шан Цинхуа не удержался от вопроса:

– Шисюн Шэнь, так вы… сколько раз вы ему проиграли?

– Гм, ты об этом утре? – задумался тот. – Где-то раз семь или восемь…

Так с чего ты такой благодушный?!

Разве тебе не полагается скрежетать зубами от злости, роняя слёзы, будто рассыпающая лепестки груша… вернее, будто кукушка, рыдать кровавыми слезами[38], а затем, махнув на всё рукой, вновь удалиться для уединённой медитации месяца на три, грозясь грядущим возмездием?

Ты же сам понимаешь, что ведёшь себя как махровый OOC? Нельзя ли подходить к сюжетной роли злодея немного ответственнее?!

– Сражаясь с главой пика Байчжань, неизбежно проиграешь, тут уж ничего не попишешь, – рассудил Шэнь Цинцю, постукивая себя гардой веера по загривку. – Вот если бы я победил – это было бы воистину ненормально.

Между ним и Шан Цинхуа разверзлась непреодолимая пропасть непонимания.

Провал в памяти. Определённо перестарался с тренировками и лишился разума. И теперь изображает эдакие идеальные братские отношения и безоблачную дружбу с Лю Цингэ – умереть не встать, это ж пару дней спустя он, чего доброго, примется заигрывать с Ло Бинхэ?!

Стоило этой жуткой картине промелькнуть в сознании Шан Цинхуа, как к ним ринулась белая тень и, бросившись в объятия Шэнь Цинцю, намертво прилипла к нему.

– Учитель! – воскликнул этот нежный комок радости.

Этот удар чуть не сбил Шэнь Цинцю с ног. Чтобы восстановить равновесие, он вынужден был ухватиться за толстый стебель бамбука и тут заметил окаменевшего при виде этой сцены Шан Цинхуа.

Едва ли можно было винить его за такую реакцию: глядя на этого будущего покорителя женских сердец, руки которого стискивали талию Шэнь Цинцю подобно алмазным обручам, он едва не выпалил: «Бин-гэ!»

Шэнь Цинцю также застыл в этой неловкой позе, нервно обмахиваясь веером, и принялся увещевать ученика:

– Ну же, вовсе не обязательно так кричать, если хочешь кого-то окликнуть! И разве можно вот так бросаться на людей, да ещё и на глазах своего шишу – где твоё достоинство?!

Ло Бинхэ неохотно разжал руки и выпрямился. Послушно поприветствовав шишу Шана, он выпалил:

– Этот ученик ждал учителя здесь после утренних занятий и при виде него потерял голову от радости…

При этих словах сердце великого эксперта Сян Тянь Да Фэйцзи чуть не разлетелось на куски.

Ло Бинхэ принялся тянуть Шэнь Цинцю за руку, канюча:

– Учитель, отчего вас так долго не было?

– Сегодня там было много народу, – отозвался тот.

Глядя на его непринуждённую улыбку, Шан Цинхуа поневоле задумался, сколько раз он сегодня «не понимал», заставляя Лю Цингэ вновь и вновь «объяснять» ему на примере своих несчастных адептов.

Тотчас забрав у учителя мешок, Ло Бинхэ попросил:

– А можно мне в следующий раз с вами?

– Это зависит от твоих успехов во владении мечом, – не задумываясь ответил Шэнь Цинцю. – Там, в мешке, какое-то странное создание – твой шишу Лю утверждал, что оно съедобное. Посмотри, можно ли его как-нибудь освежевать и приготовить.

«Ты что, вздумал использовать Бин-гэ в качестве повара? Лишь главные героини моей книги достойны того, чтобы пробовать приготовленную им еду! – негодовал про себя Шан Цинхуа. – Забыл своё место?! А впрочем, не обращай внимания – сил уже нет возмущаться…»

– Угу, – радостно отозвался Ло Бинхэ и встряхнул мешок. Сидящее внутри существо внезапно принялось отчаянно барахтаться. – Учитель, да оно ещё живое!

В гостиной Бамбуковой хижины вокруг мешка сгрудились все ученики, по очереди тыкая неизвестное короткошёрстное создание, всякий раз издающее жалобные звуки, и, в противоположность ему, прямо-таки искрились восторгом, прищёлкивая языками от удивления.

– Учитель, а оно и вправду живое!

– Так что с ним всё-таки делать? Убить и съесть?

– Нет, давайте не будем, жалко его…

Шан Цинхуа изо всех сил старался игнорировать радостный щебет рассевшихся где ни попадя учеников, с опущенной головой прихлёбывая чай, в то время как сердце его продолжало конвульсивно содрогаться.

Помнится, когда он бывал здесь в последний раз, все адепты как один прямо-таки источали горькую злобу, являя собой образец чопорности. В руках – древние свитки, а на устах – лишь каноны классиков, которые они выразительно декламировали, то возвышая, то понижая голос, будто какие-то проклятия, – и посмотрите, что с ними стало? Тот ли это прославленный пик Цинцзин, что выпускал исполненных чувства собственной важности высоколобых интеллектуалов?

Теперь он больше походил на учреждение для детей с синдромом гиперактивности.

– Можете его оставить, – вынес вердикт Шэнь Цинцю. – Но только если сами будете за ним ухаживать.

– Давайте лучше съедим его, и дело с концом, – тотчас возразил Мин Фань. – Мы ведь понятия не имеем, сколько оно ест! А ещё надо будет менять ему воду, выгуливать и всё такое – слишком уж много с ним хлопот!..

– Прекрати, – тотчас насупилась Нин Инъин. – В любом случае заботиться о нём предстоит не тебе. Учитель наверняка отдаст его А-Ло. – Подняв глаза на Шэнь Цинцю, она спросила: – Учитель, а где вы изловили это странное создание?

– Это – подарок от главы пика Байчжань в благодарность за чай.

– Учитель, мне не нравятся адепты пика Байчжань, они такие гадкие… – проворчала при этих словах Нин Инъин. – В прошлый раз они, пользуясь тем, что сильнее, обижали А-Ло – гонялись за ним, чтобы избить…

«А вот это как раз совершенно нормально», – заключил про себя Шан Цинхуа. Прирождённая неприязнь адептов пика Байчжань по отношению к Ло Бинхэ была вполне естественной – своего рода инстинкт примитивных существ, подсказывающий им, что рядом укрывается зло. И это вовсе не в обиду будь сказано – Шан Цинхуа и сам был истинным фанатом пика Байчжань.

Излив свои жалобы, Нин Инъин потребовала:

– Учитель, вы должны помочь нам проучить их как следует!

– Пф-ф… – Задохнувшись, Шэнь Цинцю повернулся к Шан Цинхуа и с усмешкой заверил: – Хе-хе, это дитя болтает всякий вздор. Нам ведь надобно сохранять добрые отношения с соседями, разве я могу «проучить» их, не навредив нашей дружбе?

Вежливо посмеявшись в знак солидарности, Шан Цинхуа прямо-таки присосался к своей чашке с чаем.

«Ох, сестричка Инъин, твоему учителю не потребуется для этого даже шевельнуть пальцем, Лю Цингэ уже сам сполна их проучил – такое уж у них разделение труда: Лю Цингэ отвечает за подобного рода “уроки”, а Шэнь Цинцю – за “дружбу и добрые отношения”. Видали вы когда-нибудь такого лицемера?!»

Теперь-то душа Шан Цинхуа была спокойна: даже пережив потерю памяти в результате искажения ци, Шэнь Цинцю по-прежнему оставался всё тем же коварным злодеем!

Тем временем Ло Бинхэ сходил за кульком чайных листьев, чтобы преподнести его Шан Цинхуа. Вручая ему свёрток, Шэнь Цинцю торжественно произнёс:

– Прими это, шиди, мы немало задолжали пику Аньдин за вашу неусыпную заботу о нас…

Всё ещё исполненная боевого пыла Нин Инъин продолжала настаивать:

– Учитель, вам непременно нужно помочь А-Ло отыграться!

Не в силах больше этого выносить, Шэнь Цинцю велел:

– Инъин, ступай, поиграй на улице.

– Мне вовсе ни к чему отыгрываться или что-то в этом роде, – поспешил заверить его Ло Бинхэ. – Этого ученика огорчает лишь то, что он роняет честь учителя и пика Цинцзин, уступая адептам пика Байчжань в мастерстве.

– Просто твои основы не столь хороши, поэтому ты пока за ними не поспеваешь, – утешил его Шэнь Цинцю. – Но, если будешь усердно заниматься, непременно их превзойдёшь.

– Вот только, чтобы превзойти адептов пика Байчжань, такому, как он, понадобится не менее сотни лет, – буркнул Мин Фань.

– Раз ты так презираешь своих сотоварищей с пика Цинцзин, и в частности А-Ло, – не на шутку рассердилась Нин Инъин, – почему бы тебе не отправиться на свой драгоценный пик Байчжань – и посмотрим, примут они тебя или нет!

– Я же сказал вам пойти поиграть, – оборвал её Шэнь Цинцю, прижимая ладонь ко лбу. – Почему же вы всё ещё здесь? Бинхэ, выведи их отсюда поскорее, хватит уже позориться!

– Хорошо, учитель, но как насчёт этого существа: мы его оставляем или едим?..

У Шан Цинхуа было такое чувство, что его сердце вот-вот не выдержит.

Шэнь Цинцю заделался образцовым воспитателем детского сада, а Ло Бинхэ – его верным ватным халатиком! Какого чёрта тут вообще творится?!

«Вот только не говорите мне, что на самом деле этот мудак Шэнь Цинцю околачивается на пике Байчжань, измываясь над его адептами, лишь затем, чтобы отомстить за Ло Бинхэ!» – неистовствовал про себя Шан Цинхуа.

А эта отеческая забота вкупе с сыновней почтительностью – тьфу-тьфу, – а также внимание, словно к почётному гостю! В сравнении с этим дружеские тренировки с Лю Цингэ – сущая ерунда! Если так дальше пойдёт, то эти двое ещё и есть из одной миски начнут – ТЬФУ!!! – и если такой день настанет, Шан Цинхуа навернёт цзиня три отборного дерьма!

Набранившись всласть, великий эксперт Сян Тянь Да Фэйцзи в кои-то веки не на шутку задумался. У него всегда было туговато с идиомами – как правило, все они уходили на описание несравненной внешности Лю Минъянь. Наиболее часто используемыми в его арсенале были «трепетно вздымающаяся белоснежная грудь» и «кожа нежная, как свежевыпавший снег».

В то время яростно борющийся за жизнь великий эксперт Сян Тянь Да Фэйцзи и не подозревал о том, что его главного злодея Шэнь Цинцю подменил этот не знающий себе равных тролль – Непревзойдённый Огурец…

* * *

В те дни настроение Бин-гэ было особенно паршивым.

И Шан Цинхуа мог его понять: гордый главный герой, который в оригинальном романе был способен сокрушить Небеса своим столпом, наконец-то сумел захватить Шэнь Цинцю и заточил его – да-да, просто заточил, и ничего больше.

Вот вы можете в это поверить?! Даже он, автор сего творения, не мог!

Если бы Бин-гэ был по-прежнему подвластен его перу, действуя по принципу «пока главный герой круче гор, читателю всё по кайфу», он бы попросту надрал задницу Шэнь Цинцю сотни раз кряду (и это никак не связано с личными счётами Непревзойдённого Огурца и Сян Тянь Да Фэйцзи, правда-правда!), ни разу не повторившись ни в месте действия, ни в используемом реквизите, – ну а в процессе, само собой, тот станет куда сговорчивее…

Глядя на то, как его родное детище Бин-гэ годами терпит лишения и трудится не покладая рук, Шан Цинхуа не мог не проникнуться состраданием.

Лишь полный идиот осмелился бы лезть к его герою в этот момент, тем самым навлекая на себя его гнев.

В Зале совета подземного дворца всяк был занят своим делом. Ша Хуалин латала взорванную Шэнь Цинцю сеть из вервия бессмертных и, раздражённо покусывая губу, украдкой поглядывала на Ло Бинхэ. С западной стороны зала, прикрыв глаза, дремал Мобэй-цзюнь, а сидящий рядом Шан Цинхуа болтал ногой, сходя с ума от скуки.

Ему здесь в самом деле было абсолютно нечем заняться – по доброй воле он бы и не пошёл сюда. Однако на территории демонов он был вынужден повсюду следовать за Мобэй-цзюнем – ведь, отойди он хоть на шаг от своего господина, никто не мог бы гарантировать, что с него не спустит шкуру или не проглотит живьём какая-нибудь причудливая тварь.

Он уже собрался было, рискуя навлечь на себя новые тумаки, побеспокоить Мобэй-цзюня, чтобы попросить его пойти подремать в другое место с менее напряжённой атмосферой, когда Ло Бинхэ внезапно обронил одно-единственное слово:

– Если.

Все демоны вмиг затихли, навострив уши. В наступившей тишине Ло Бинхэ изрёк:

– Если вы хотите приблизиться к некоей персоне, как дать ей знать об этом?

Бедняга Бин-гэ!

Выходит, он уже готов стучать во все ворота[39]!

Разумеется, он прибег к околичностям, но всем собравшимся было очевидно, что речь о Шэнь Цинцю.

И надо же было догадаться обсуждать такое со своими подчинёнными! Этим людям (вернее, демонам) противопоказано всякое рассуждение о подобных материях, потому что едва они начинают питать к кому-то тёплые чувства, как их IQ тут же пробивает дно.

Разумеется, ни один из них не посмел бы изобличить своего господина, однако все они были чересчур… далеки от этого предмета, так что никто не решался нарушить повисшее в зале молчание. На самом деле вопрос был настолько простым, что на него без труда мог бы ответить любой обычный человек: если вам нравится чьё-то общество, скажите ему об этом прямо, и всё тут. Вот только здесь не было ни единого «обычного», равно как и людей – не считая Шан Цинхуа.

Как следует обдумав вопрос господина, Мобэй-цзюнь пришёл к собственному пониманию слов «особые чувства» и со знанием дела предложил:

– Избивать не менее трёх раз в день.

– Ты можешь не отвечать, – благоразумно отмахнулся от него Ло Бинхэ.

Поскольку из всех присутствующих лишь Ша Хуалин в силу своего пола могла обладать определённым преимуществом в подобных вопросах, все с надеждой воззрились на неё. Бросив на них недовольный взгляд, звезда оригинального романа сестрица Ша сдвинула прекрасные брови и, скривив губы, суховато предложила:

– Почему бы господину не спросить у старейшины Мэнмо?

– Спрашивал, – лаконично отозвался Ло Бинхэ.

Надо думать, Мэнмо дал ему охренительный совет – кому как не Шан Цинхуа об этом знать! Старый демон явно принадлежал к сторонникам концепции «прежде всего надрать зад».

Не удержавшись, Шан Цинхуа во всеуслышание фыркнул.

Без того изрядно раздосадованная Ша Хуалин тотчас обрушила на него накопившееся раздражение:

– Кем ты себя возомнил?! Мало того, что пробрался в Зал совета, так ещё и осмеливаешься мешать своими недостойными звуками важному совещанию с господином!

Она что, правда считает это совещание важным? И чем же он, позвольте спросить, «помешал» его ходу?

Поскольку Ша Хуалин цеплялась к нему далеко не в первый раз, Шан Цинхуа приноровился игнорировать её нападки, делая вид, что его тут вообще нет. Само собой, Мобэй-цзюнь также не обратил на это ни малейшего внимания, отчего Ша Хуалин разошлась ещё больше, в возмущении размахивая длинными ногтями:

– Господин, Мобэй-цзюнь, не таясь, повсюду таскает за собой этого человека, даже в Зал совета привести не постеснялся! Что это за блажь такая?

Однако Ло Бинхэ отреагировал под стать Мобэй-цзюню:

– Ты же видишь его каждый день – неужто до сих пор не привыкла?

От возмущения Ша Хуалин чуть не лишилась чувств.

Итак, несколько месяцев спустя Бин-гэ наконец признал его существование! В душе Шан Цинхуа от радости пустился в неистовую пляску: «Мой сынок всё же заметил меня, ха-ха-ха!»

Мог ли он предвидеть, что в следующее мгновение Ло Бинхэ спросит, уставив на него цепкий взгляд:

– Ты рассмеялся – значит ли это, что тебе есть что сказать?

…Пожалуй, тут парой слов не обойдёшься.

– Ха! – торжествующе усмехнулась Ша Хуалин. – И то верно, господину следует спросить у него – ведь он хорошо знает Шэнь… то есть людей, так что непременно подскажет пару-другую хитростей! Мы все обратились во слух.

Шан Цинхуа в растерянности оглянулся на Мобэй-цзюня, который сидел аккурат позади него, – и убедился, что тот, само собой, не спешит прийти к нему на выручку. Собравшись с духом, он начал:

– Это… Да, разумеется, мне есть что сказать… И этот секрет заключается в одном-единственном слове: «привязать»! Раз при упорном труде железный пест может стать иголкой, отчего бы при должных усилиях вышивальной игле не согнуться в скрепку?

– Иглы, скрепки, – не выдержала Ша Хуалин. – Хватит с нас твоих человеческих словечек! Господин, по-моему, он попросту морочит вам голову!

Но Ло Бинхэ, похоже, всерьёз задумался над его словами:

– Полагаешь, я был недостаточно настойчив? Разве этого мало?

– Привязать – это главная установка, – неутомимо продолжил Шан Цинхуа. – Но помимо этого ключевого аспекта есть ещё один немаловажный пункт: дать знать о своих переживаниях. Господа, всем вам следует иметь в виду, что основа привязанности слабых – обожание и преклонение, основа же привязанности сильных – жалость и сострадание. Полагаю, что речь о сильном, ибо мало кто способен не восхититься сокрушающей небеса мощью нашего господина, его не знающим себе равных изяществом и многогранностью его натуры! Если вы желаете, чтобы сильный человек понял вас – вернее, принял ваш образ мыслей и чаяния, а также откликнулся на них, что же для этого следует делать? Это легко устроить: сильная личность не в силах не поддаться очарованию слабого, кроткого, милого создания. Кого же можно счесть таковым? Того, кто вызывает жалость, поэтому ищущий расположения, несомненно, должен быть послушным, а также…

Внимая его болтовне, сочетающей в равной мере лесть и беспардонную чушь, все прочие начали посматривать в сторону сидящего на высоком троне Ло Бинхэ, в потемневших глазах которого уже тлели огоньки гнева. Его исполненный клокочущей ярости ледяной взгляд прямо-таки источал неудовлетворённость недосягаемость. Невооружённым глазом было видно, что как от одного, так и от другого до понятия «слабый, кроткий, милый и послушный» – как до луны.

Ша Хуалин, не удержавшись, фыркнула.

Шан Цинхуа мигом заткнулся, однако Ло Бинхэ, потирая висок, велел:

– Продолжай.

Получив одобрение свыше, Шан Цинхуа не без злого умысла предложил:

– Возьмём, к примеру, Шэнь Цинцю. Итак, он натурал… Что такое натурал? А, это означает нормальный мужчина… Не принимайте на свой счёт, господин! Я имею в виду, что Шэнь Цинцю – учитель, а учитель превыше всего ценит покорных его воле учеников, так что тому, кто хочет ему понравиться, в первую очередь следует освоить послушание…

Похоже, все демоны были до глубины души шокированы столь безграничной дерзостью.

– Возмутительная наглость! – вмешалась Ша Хуалин. – То есть ты имеешь в виду, что господину надлежит прикидываться… прикидываться жалким существом и повиноваться какому-то там человеку? Разве может позволить себе наш государь, верховный владыка мира демонов, потерять лицо подобным образом?!!

«Это-то я и имею в виду! – вторил ей про себя Шан Цинхуа. – Ну а теперь, милочка Ша-Ша, повернись-ка и взгляни на вашего самодержца, погружённого в раздумья, – похоже, что его это волнует?»

Когда вдохновлённый самими небесами на безостановочную болтовню Шан Цинхуа наконец завершил своё двадцатиминутное наставление, Ша Хуалин уже вовсю пыталась растерзать его взглядом. Потому, как только Ло Бинхэ вышел, Шан Цинхуа шмыгнул к Мобэй-цзюню и прижался к нему в поисках защиты.

– Итак, самый верный способ обрести благосклонность сильного – это прикидываться жалким? – покосился на него демон.

– Ну, в теории, разве не так? – поразмыслив пару мгновений, отозвался Шан Цинхуа.

Мобэй-цзюнь вместо ответа вытянул руку.

Решив, что сейчас его опять вздуют, Шан Цинхуа закрыл голову руками – однако удара не последовало: покровитель лишь легонько похлопал его по макушке. Мобэй-цзюнь, похоже, и впрямь пребывающий в благодушном настроении, молча поднялся и покинул Зал совета.

Пришедший в полное недоумение, Шан Цинхуа тем не менее не позабыл о неотрывно следящем за ним взгляде Ша Хуалин, горящем прямо-таки плотоядным огнём, так что тотчас бросился вдогонку за Мобэй-цзюнем.

* * *

В итоге всё вышло-таки из-под контроля.

Хребет Майгу, который был неотъемлемой частью изначального сюжета, разлетелся на бесчисленные обломки, породив клубящиеся тучи дыма и пыли.

А Шан Цинхуа, последовав путём храбрых, поймал не умеющего летать Мобэй-цзюня.

Схватив его за руку в полёте, Шан Цинхуа узрел в глазах демона потрясение, граничащее с неверием, – и его можно было понять. Должно быть, Мобэй-цзюнь был твёрдо убеждён, что Шан Цинхуа остаётся подле него исключительно из страха за собственную жалкую жизнь и единственное, на что он годен, – это подхалимничать, пускать пыль в глаза и служить козлом отпущения, а при малейшем признаке опасности он тотчас задаст стрекача – только его и видели. По правде говоря, Шан Цинхуа и сам был о себе такого же мнения – можно сказать, он поразился своему поступку ещё сильнее, чем Мобэй-цзюнь.

С тех пор, быть может, потому, что он хорошо проявил себя, спасая господина, его жалованье и условия труда в некоторой степени улучшились – ему даже было разрешено вернуться на хребет Цанцюн, чтобы повидать родные места.

Юэ Цинъюань, этот добрейшей души человек, позабыл о былых прегрешениях Шан Цинхуа и даже дозволил ему вновь занять пост главы пика Аньдин. В эти блаженные дни в «Приюте бездельника» он впервые вкусил столь долгий отдых, что аж заскучал.

Прикончив целый цзинь[40] тыквенных семечек, он внезапно сообразил, что давненько не получал весточек от Системы, и в кои-то веки решился побеспокоить её первым.

Она тотчас разразилась оглушительным ответом:

【Ваша цель достигнута. Запущена загрузка приложения «Возвращение домой».】

Шан Цинхуа онемел от неожиданности.

Придя в себя, он принялся как безумный трясти Систему за несуществующие плечи:

– Что значит – цель достигнута?! Какое ещё «Возвращение домой»?! Что это за приложение такое?! Это то, о чём я думаю?! А? Матушка-Система, раз уж ты выдала столько слов, расщедрись ещё на парочку, ну пожалуйста, скорее!!!

【Сюжет «Пути гордого бессмертного демона» получил удачное завершение при лёгком отклонении линии межличностных взаимодействий, так что цель достигнута. Приложение «Возвращение домой» загружено. Запустить процесс возвращения в ваш родной мир?】

Что до развития оригинального сюжета, Шан Цинхуа и сам признавал, что все зиявшие в нём прежде дыры нынче были аккуратно подлатаны, но вот насчёт «лёгкого отклонения» он бы поспорил! По-вашему, то, что отношения Ло Бинхэ со всеми персонажами, и особенно с Шэнь Цинцю, окончательно и бесповоротно изменились, – «лёгкое отклонение»?! Ну ладно, ладно, в оригинальном сюжете у главного героя вовсе не было заслуживающих упоминания эмоциональных привязанностей, из-за чего он был обречён оставаться одиноким на веки вечные на своей недосягаемой высоте, не старея и не испытывая страстей. Так что, возможно, привязанность к учителю ему и не помешала бы, автор готов с этим примириться, к чему так разоряться…

…Но Система только что и правда сообщила, что он может вернуться в свой родной мир?!?!

От одной мысли об этом Шан Цинхуа залился слезами.

Он так давно не писал. Он так соскучился по виртуальным схваткам равных сил фанатов и хейтеров Сян Тянь Да Фэйцзи, по пасущимся на вольных полях раздела комментариев тучным стадам троллей, по вытрясанию донатов из местных денежных мешков, по своему постоянно зависающему и зверски лагающему ноутбуку, за которым он денно и нощно торчал с первого курса, по терабайтам видео на харде – сами понимаете какого… А ещё там были коробки лапши быстрого приготовления, сложенные в штабеля за его вращающимся креслом, – купив их оптом, он так и не успел попробовать новый вкус…

Перед глазами выскочило диалоговое окно:

【Установка приложения завершена. Желаете запустить?】

Вслед за этим проявились разноцветные кнопки:

【Да】 【Позже】

Рука Шан Цинхуа сама собой потянулась к красной кнопке слева.

Но что-то удержало её.

На самом деле, там у него не осталось близких.

Его родители давным-давно развелись, и каждый из них пошёл своим путём, обзаведясь новой семьёй. Иногда он заходил к ним пообедать – но, у кого бы дома это ни происходило, он всегда чувствовал себя лишним, а потому аккуратно подцеплял палочками еду и заискивающе улыбался, соблюдая этикет старательнее, чем если бы сидел за одним столом с незнакомцами.

Хоть отец был его официальным опекуном, они почти не разговаривали, не считая звонков на Новый год и другие праздники, да и то всё, о чём спрашивал отец, – это нужны ли ему деньги. Впрочем, порой он забывал и об этом, и сын не видел смысла напоминать ему. Потому-то он в совершенстве овладел искусством скрывать свои чувства: когда бы и с кем он ни беседовал, с его лица не сходила любезная улыбка.

В конце концов, он ведь уже взрослый, и достаточно того, что родителям приходится платить за его обучение в университете, – а на жизнь он и сам как-нибудь заработает.

И именно изыскивая способ заработать, он как-то между делом создал аккаунт на Чжундяне и принялся писать.

Сперва он просто спускал пар таким образом, строча в своё удовольствие. Но несмотря на то, что его творчество производило тягостное впечатление, поначалу вовсе не находя спроса, вопреки ожиданиям, всё же нашлась специфическая категория читателей, одарившая его скудным урожаем положительных оценок.

Как-то раз он внезапно решил сменить стиль письма в попытке поднять со дна количество своих подписчиков, которое упало так низко, что редакторы сайта перестали его замечать, и Самолёт, Стреляющий В Небеса, в одночасье сделался автором выстрелившего хита – «Пути гордого бессмертного демона».

Так Сян Тянь Да Фэйцзи постиг просветление, превратившись в гуру зашибания звонкой монеты.

При этом он угодил в замкнутый круг: чем больше он писал, тем реже выходил из дома, а чем большим затворником становился, тем больше писал. Как типичный задрот, он общался лишь по сети с людьми, отделёнными от него тысячами километров. У него никогда не было друзей, подобных Мобэй-цзюню, и едва ли удастся завести их в будущем.

Стоп.

Мобэй-цзюнь? Друг?

С чего это он начал считать Мобэй-цзюня своим другом?!

Ужаснувшись этой мысли, Шан Цинхуа поспешно отправил в рот ещё три цзиня[41] фирменного деликатеса пика Цяньцао, чтобы успокоиться, после чего пошёл спать.

…Даже когда Мобэй-цзюнь выволок его из постели вместе с одеялом, утащив с пика Аньдин прямиком в северные земли мира демонов, у него во рту всё ещё держался солоноватый вкус тыквенных семечек, и ему снилось, что он судорожно поглощает те самые обещанные три цзиня горячего дерьма. Впрочем, холод, пробравший его даже под одеялом, мгновенно пробудил Шан Цинхуа.

Швырнув его наземь, под пронизывающий вьюжный ветер северных рубежей, Мобэй-цзюнь навис над ним, суровый как никогда.

Хоть он был прекрасен – невероятно прекрасен, – Шан Цинхуа так замёрз, что был не в силах оценить эту красоту по достоинству: казалось, даже его скорый на лесть язык покрылся инеем, стоило ему открыть рот. Так что он, молча сотрясаясь от холода, поднялся на ноги, всё ещё кутаясь в ватное одеяло.

Перед ним высилась крепость из снега и льда, куда без слов направился Мобэй-цзюнь, а за ним засеменил и Шан Цинхуа.

Сложенные из глыб льда ворота с грохотом распахнулись, а затем затворились за ними. Двое мужчин долго спускались по безлюдной лестнице, пока не очутились во внутренних покоях, где их поджидали замершие в священном страхе демоны – охранники и прислуга.

Шан Цинхуа украдкой заглянул в лицо Мобэй-цзюня – хоть он не прочёл на нём ничего, кроме свойственного ему ледяного высокомерия, на сей раз оно казалось несколько более торжественным.

– Это… Ваше Величество, как долго мы здесь пробудем? – не удержался от вопроса Шан Цинхуа.

Мобэй-цзюнь не шелохнулся – лишь скосил на него глаза:

– Семь дней.

Шан Цинхуа чуть не упал.

А впрочем, вполне возможно, он вот-вот возвратится в родной мир и продолжит как ни в чём не бывало стрелять в небеса – так почему бы не использовать эти семь дней для приличного прощания с Мобэй-цзюнем? В конце концов, когда он вернётся домой, никто больше не будет избивать его и эксплуатировать, заставляя трудиться, словно быка и лошадь, – целыми днями стирать, застилать постель, носить воду, подавать чай и бегать по поручениям.

Стоя на месте, он замерзал всё сильнее.

Родовая крепость Мобэй-цзюня была совершенно не приспособлена для людей, и потому Шан Цинхуа беспрерывно притоптывал ногами, дабы не обратиться в ледяную статую. При взгляде на него в глазах Мобэй-цзюня затеплилось что-то вроде улыбки, и он прихватил Шан Цинхуа за указательный палец:

– Прекрати суетиться.

Казалось, это прикосновение вытянуло уже угнездившийся в теле озноб: хоть воздух не стал теплее, теперь этот холод был вполне терпимым.

Видимо, предстоящее расставание сделало Шан Цинхуа более сентиментальным, наполнив сердце тягостным предчувствием разлуки.

Ведь, если не считать некоторой вспыльчивости, неприспособленности к жизни, лёгкой избалованности и привычки распускать руки, на самом деле Мобэй-цзюнь был не так уж плох, по крайней мере по отношению к нему.

В особенности сейчас, когда условия работы Шан Цинхуа существенно улучшились: доступных благ стало куда больше, а жалование подросло. И хоть господин не прекратил поколачивать его время от времени, зато все прочие его и пальцем тронуть не смели. К тому же с недавних пор Мобэй-цзюнь его почитай что и не бил.

Поймав себя на этой мысли, Шан Цинхуа не на шутку встревожился: похоже, его представления о счастье в жизни приняли какой-то извращённый характер.

А если после того, как он возвратится домой, Мобэй-цзюню вдруг захочется кого-нибудь побить – а некого? Шан Цинхуа поневоле ощутил печаль, будто актёр, уходящий со сцены посреди представления: мир останется тем же, но его здесь больше не будет…

Внезапно мороз вновь пробрал его до костей.

– Куда это ты собрался вернуться? – зазвучал в ушах ледяной голос Мобэй-цзюня.

Шан Цинхуа обнаружил, что, уйдя в свои скорбные мысли, сам того не замечая, заговорил вслух – вот уж теперь ему воистину будет о чём скорбеть!

Стиснув его палец с такой силой, что едва не сломал его, Мобэй-цзюнь потребовал:

– И сейчас ты говоришь, что собираешься уйти?

Скривившись от боли, Шан Цинхуа поспешил заверить его:

– Нет, что вы, не сейчас!

– Не сейчас?.. – переспросил Мобэй-цзюнь. – А как же то, что ты обещал мне прежде?

«Следовать за Вашим Величеством до скончания дней». Он так часто повторял эту фразу, что она сделалась чем-то вроде лозунга. Но откуда ему было знать, что кто-то воспримет его слова всерьёз?

После долгого молчания Мобэй-цзюнь наконец процедил:

– Если хочешь уйти, уходи сейчас. Тебе не придётся ждать семь дней.

– Ваше Величество, – оторопел Шан Цинхуа, – если я правда уйду, то нам больше никогда не суждено будет свидеться.

Мобэй-цзюнь воззрился на него, словно орёл с высоты в девять тысяч чи[42] на возню муравьёв и медведок.

– Отчего ты думаешь, что мне есть до этого дело?

За минувшие годы Шан Цинхуа успел повидать всякое, так что уязвить его было практически невозможно, – и всё же от этих слов он сжался, будто от удара.

Он хотел было объясниться, но всё уже пошло наперекосяк.

– Убирайся! – велел Мобэй-цзюнь.

Внезапно Шан Цинхуа подлетел в воздух и со всей силы впечатался спиной в твёрдую как сталь ледяную стену.

Острая боль парализовала спину и тотчас разлилась по всем внутренним органам.

На сей раз Мобэй-цзюнь даже не поднял на него руки – равно как не удостоил ни единым взглядом. Тёплая кровь хлынула из горла, наполнив рот металлическим привкусом.

Пусть Мобэй-цзюнь столь часто велел ему «убираться» после избиений, что Шан Цинхуа давно пора бы к этому привыкнуть, ещё никогда голос его господина не был исполнен такой злобы и отвращения.

И, как много раз прежде, Шан Цинхуа с трудом поднялся на ноги, молча вытер стекающую из уголка рта кровь и одарил Мобэй-цзюня безмолвной извиняющейся улыбкой, которой никто не оценил.

Он всё ещё не двигался с места, пытаясь заговорить, но тут у Мобэй-цзюня окончательно лопнуло терпение:

– Вон!!!

Шан Цинхуа ринулся прочь.

Хоть никто не мог знать, что у него на душе, ему было нестерпимо стыдно.

За то, что он хотя бы на долю мгновения допустил мысль о том, что Мобэй-цзюнь был его другом.

* * *

Шан Цинхуа медленно поднимался по каменным ступеням. Мимо, будто пчёлы из растревоженного улья, проносились охранники и служанки, которых, по-видимому, тоже выставили. Хоть здесь по-прежнему царил трескучий мороз, атмосфера ощутимо переменилась.

В это самое мгновение на его пути возникла фигура со склонённой набок головой – стоило Шан Цинхуа обернуться, как по нему скользнул холодный взгляд прекрасных глаз.

Хотя этот взгляд не задержался ни на мгновение, Шан Цинхуа содрогнулся и застыл на ступенях, словно пятки приросли к камню.

А затем он украдкой направился обратно.

После того, как охрана подземной цитадели была распущена, крепость практически опустела. Надо думать, Мобэй-цзюнь полагал, что его слуга добросовестно убрался восвояси, и не ожидал его возвращения, благодаря чему Шан Цинхуа смог незамеченным пробраться в коридор, ведущий к внутренним покоям. Там он по ледяной колонне, которую едва могли обхватить трое человек, залез на балку и забился в уголок, где его точно не обнаружат.

Однако, сделавшись абсолютно незаметным, он и сам ничегошеньки не мог оттуда разглядеть!

Судя по ледяному голосу Мобэй-цзюня, тот с трудом сдерживал гнев.

– Зачем ты пришёл?

– Мой племянник занимает престол, – с насмешкой отозвался незнакомый молодой голос, – и я желаю испить в его честь чашу праздничного вина – что в этом странного?

Мобэй-цзюнь фыркнул вместо ответа, но спустя некоторое время всё же бросил:

– Какое ещё праздничное вино?

– Через семь дней ты станешь полноправным властелином северных земель. Разве это не достойно чествования?

Впрочем, Шан Цинхуа отлично знал, кто это такой, равно как и прекрасно помнил этот эпизод, который разыгрался гораздо позже запланированного из-за того, что его изначальный сюжет погрузился в хаос.

Плохо дело. Похоже, Мобэй-цзюнь угодил в переделку.

Ведь этим незваным гостем был его младший дядя со стороны отца, Линьгуан-цзюнь!

Ну а во внутренних покоях, надо думать, лежал отец Мобэй-цзюня, с которым при жизни тот встречался крайне редко, – вернее, его тело.

Согласно изначальной задумке, после смерти очередного главы рода Мобэев семьдесят процентов его боевых навыков переходили наследнику, и этот момент был решающим. Линьгуан-цзюнь ухватился за возможность нанести внезапный удар, когда племянник закончит поглощать силы покойного отца. Поскольку законным наследником был Мобэй-цзюнь, его дядя не имел никаких прав на боевые навыки брата, да и похищать тело было бессмысленно, ведь старейшины не признают силы, обретённые бесчестным путём. Однако если его племянник погибнет сразу после восшествия на престол, Линьгуан-цзюнь автоматически сделается единственным наследником рода, без проблем заполучив и силу, и власть. Именно по этой причине момент передачи боевого мастерства не годился для празднования.

По идее, рядом с Мобэй-цзюнем сейчас должен быть Бин-гэ – в оригинале он, прикидываясь простачком, без проблем усадил Мобэй-цзюня на трон и тем самым заполучил безграничную власть над всем его родом. Но нынешний Бин-гэ вместо этого надоедает своему учителю, где уж ему найти время, чтобы сыграть свою роль? Потому-то Мобэй-цзюнь и притащил с собой такое бесполезное существо, как Шан Цинхуа!

Он как безумный вцепился в волосы, разлохматив их окончательно: «Ваше Величество, вы… вы… вы… Зачем же вы привели меня сюда?! Разве мне по силам подобная ноша? Как же я смогу вас защитить?! В столь рискованной ситуации вам нужен по-настоящему надёжный сторонник, преданный друг, одним словом, кто-то невероятно крутой! Пусть вы и не в силах оторвать этого прилипалу Бин-гэ от его учителя, вы могли бы по меньшей мере одолжить у него пару десятков тысяч воинов в воронёных доспехах? А на что годен я, помимо домашних обязанностей?!»

Ведь без ореола главного героя и его бессмертного золотого тела, которыми он сам как автор имел несчастье обделить Мобэй-цзюня, тот спустя семь дней…

– Так что же, ты никого не взял с собой в столь важный день? – вновь подал голос Линьгуан-цзюнь.

– …Нет, – помедлив, бесстрастно ответил Мобэй-цзюнь.

– Так уж и совсем никого? То-то оно и видно, – посмеиваясь, заметил Линьгуан-цзюнь. – Я как раз столкнулся с одной особой по пути сюда, вроде бы это был… глава пика Аньдин, говорят, он тебе служит? Он что, чем-то прогневил тебя? Знатно ему досталось. А ведь мне доводилось слышать, что в последнее время твой дурной характер пошёл на поправку.

После этого оба надолго погрузились в молчание.

– Младший дядя лишь задал тебе вопрос, – вновь усмехнулся Линьгуан-цзюнь. – Отчего же ты смотришь на меня столь враждебно?

– Жду, пока ты уйдёшь, – не чинясь заявил Мобэй-цзюнь.

– Твои слова ранят этого демона в самое сердце, – посетовал незваный гость. – Вот только, увы, в нашем роду нет правила, согласно которому членам семьи не разрешается присутствовать при наследовании престола в качестве свидетелей, не так ли? К тому же твой отец как-никак мой старший брат, и если бы не ты, подле него сейчас стоял бы я.

Видимо, смирившись с тем, что от дяди всё равно не избавиться, Мобэй-цзюнь более не сказал ни слова. Донельзя довольный собой Линьгуан-цзюнь, напротив, не унимался:

– Увы, после того как ты вырос и стал наследником северных земель, ты сильно изменился. Что и говорить, в детстве ты был куда милее.

Слушая этот до боли знакомый монолог, Шан Цинхуа украдкой вытер пот со лба. Теперь ему стало стыдно за то, что он своими руками создал столь беспринципного персонажа: и как ему только не совестно упоминать о детстве племянника!

Мобэй-цзюнь с малых лет рос без матери и больше всего льнул к этому самому младшему дяде, не так уж сильно превосходящему его по возрасту. Однако из-за того, что братья то и дело ссорились по пустякам, Линьгуан-цзюнь, по правде, не очень-то любил этого ребёнка. Как-то раз, пока прочие демоны не обращали на них внимания, он попросту вывел своего послушного племянника за ворота и зашвырнул прямиком в мир людей, где отдал на растерзание целой толпе совершенствующихся. Ничего не понимающий, охваченный паникой Мобэй-цзюнь несколько дней выбирался из их окружения, падая на каждом шагу. Тогда по человеческим меркам ему было всего четыре года.

Если бы его отец десять дней спустя не заметил, что в последнее время что-то не видно его сынишки, который обычно хвостиком ходил за его братом, и не справился о нём, то, возможно, в конце концов маленький Мобэй-цзюнь угодил бы в Водную тюрьму дворца Хуаньхуа, где умер бы страха. Вы только представьте, каково в таком возрасте оказаться в окружении свирепо орущих врагов, с первобытной яростью жаждущих твоей крови! Вообразите, если бы на его месте очутилось человеческое дитя, угодившее в логово демонов, – вот это и ощутил на себе Мобэй-цзюнь.

Сердце отца Мобэй-цзюня было большим, словно Сычуаньская котловина[43]. После того, как его не на шутку перепуганного сына благополучно отбили, он ограничился тем, что немного пожурил младшего брата, велев ему впредь «не нарушать мира в семье».

Вернувшись домой, растрёпанный и чумазый Мобэй-цзюнь больше не хотел иметь де́ла с некогда любимым дядей. По мере взросления он становился всё более суровым и недосягаемым, так что в конце концов не желал разговаривать ни с кем, превыше всего возненавидев предательство.

Воскресив в памяти некогда сочинённую им самим жалостливую историю, как Мобэй-цзюнь превратился в холодного и бесчувственного молодого господина, Шан Цинхуа поневоле задумался. Прежде всего его беспокоило, не слишком ли бесчеловечными получились демоны в своей чёрствости и отстранённости. Затем – почему ему в своё время не пришло в голову ввести правило: «на церемонию наследования не допускаются даже ближайшие родственники». Теперь же в результате этих упущений до завершения процесса передачи силы Мобэй-цзюнь вынужден бдеть у тела отца, не имея возможности покинуть цитадель, равно как и выпроводить незваного родственничка.

Таким образом, снедаемый тщетными сожалениями и дурными предчувствиями, Шан Цинхуа провёл там неделю, пока не наступил решающий день.

По завершении семидневного ритуала наконец настал момент, когда Мобэй-цзюнь должен официально унаследовать боевые навыки своего отца, – дальше медлить было нельзя.

Рано или поздно придётся на это решиться.

– И что? Почему ты колеблешься? – не выдержал Линьгуан-цзюнь.

«Да потому что ты здесь!!!» – ответил за Мобэй-цзюня Шан Цинхуа.

– Быть может… ты опасаешься подвоха с моей стороны? – предположил Линьгуан-цзюнь. – Как тебе не совестно? Ведь я, как-никак, твой родной дядя. Мобэй, тебе следует поторопиться – ещё немного, и ты упустишь возможность. Ты и без меня знаешь, что другого шанса не будет!

Он был прав: не приступи Мобэй-цзюнь к процессу передачи, боевое мастерство его отца попросту улетучится, как пускается по ветру огромное наследство; однако Линьгуан-цзюнь явно замышлял недоброе, исподтишка бросая на племянника алчные взоры. Что и говорить, ситуация представлялась безвыходной.

Всё развивалось согласно оригинальному сюжету, вот только на сей раз рядом не было непобедимого Бин-гэ – лишь ни на что не годный Хуа-ди[44].

В конце концов Мобэй-цзюнь испустил холодный смешок.

Шан Цинхуа скрипнул зубами и, в буквальном смысле рискуя головой, высунулся из своего укрытия. Вылетевший из опочивальни шар синего света окутал Мобэй-цзюня – и тут-то Линьгуан-цзюнь наконец сделал свой ход!

Мобэй-цзюнь был к этому готов: выбросив руку, он встретил коварный удар, и всё же из-за того, что он в тот момент был слишком поглощён процессом передачи, струйка демонической энергии просочилась сквозь кожу. Проникнув в его тело, чужеродная ци принялась бесчинствовать, однако Мобэй-цзюнь не мог позволить себе отвлечься, чтобы совладать с ней. Добившись желаемого, Линьгуан-цзюнь возликовал, но не успел ничего предпринять, ведь в этот самый момент кто-то свалился на него прямиком с потолка!

– Я думал, что вся стража была выдворена до моего прихода, – холодно произнёс Линьгуан-цзюнь. – Разве ты не ушёл ещё семь дней назад? Так почему же ты до сих пор здесь? Решил сыграть роль защитника для своего господина? Не знал, что ты способен на подобную верность.

На своё счастье, Шан Цинхуа не успел толком разглядеть его прежде – теперь же перед лицом этого демона он ощутил, как у него слабеют колени. Хоть Линьгуан-цзюня отличала почти женственная красота, этот привлекательный фасад был обманчивым: холодный взгляд прекрасных глаз разил подобно ядовитому жалу, лёгкая улыбка обнажала хищный оскал белоснежных зубов, словно созданных, чтобы вгрызаться в сырое мясо.

Собравшись с духом, Шан Цинхуа вытянулся перед Мобэй-цзюнем:

– Во-первых, кто сказал, что я вернулся защищать господина? Во-вторых, с чего вы взяли, что он – мой господин?

– Зачем же ты встал у меня на пути? – спросил Линьгуан-цзюнь. – Как это понимать?

– Хочу сам бросить камень в его колодец[45]! – звонко заявил Шан Цинхуа. Дрожащей рукой он указал на собственное лицо, продолжая молоть чушь: – Поглядите, во что он меня превратил. У этого вашего племянника воистину чудный характер!

За его спиной Мобэй-цзюнь сплюнул кровь – значит, по крайней мере, точно жив.

– Знаете, сколько рёбер он сломал мне за эти годы? – запричитал Шан Цинхуа. – Из них можно было бы сложить второй хребет Майгу! Я выплюнул столько крови, что мог бы в ней утопиться! Верность? Этому человеку… этому демону – на хрен такую верность! Если после всех обид и унижений, что я от него претерпел, я не решился бы свести с ним счёты, как мог бы я и дальше носить звание главы пика Аньдин?!

Вываливая всё это, Шан Цинхуа боялся взглянуть в сторону Мобэй-цзюня. От источаемого им холода его спина едва не расцветилась узорами инея!

– Мобэй, ты это слышишь? – расхохотался Линьгуан-цзюнь. – Сочувствую тебе всем сердцем: похоже, быть преданным и проданным – твоя судьба. Как же ты можешь управлять родом? Разве, препоручив престол такому наследнику, я не поставлю наш род под угрозу краха? Послушайся-ка младшего дядю, передай мне власть по доброй воле и ступай себе с миром.

Уверенный, что его заветная мечта вот-вот воплотится в жизнь, Линьгуан-цзюнь великодушно предложил:

– Ну так что, как насчёт побросать камни в колодец?

Шан Цинхуа со злорадным хихиканьем сложил пальцы в печать, вызвав сгусток огня, и швырнул его за спину.

Линьгуан-цзюня тут же объял удушающий жар, ударивший в лицо, в глазах заплясали красные отблески. Ледяные демоны рода Мобэев пуще всего на свете ненавидели огонь – а это было не обычное пламя: Шан Цинхуа нахально выпросил зёрна «чёрного солнца» у Шэнь Цинцю, который собственноручно их изготовил. В глазах Линьгуан-цзюня промелькнуло отвращение, смешанное со страхом, и демон отшатнулся, закрывая лицо, – такой развязки он никак не предвидел.

«Кто бы мог подумать, что славящийся бесхребетностью и трусостью глава пика Аньдин на поверку окажется таким безжалостным? Я слыхал, что Мобэй весьма недурно с ним обращался, и всё же он столько лет таил обиду, чтобы в решающий момент отплатить ему столь изуверским способом? Этот совершенствующийся собрался сжечь Мобэя живьём! Не очень-то приятная смерть – такое пламя запросто обратит жертву в пепел! А ведь, примени он это секретное средство против меня, и мне бы не поздоровилось! И как знать, сколько у него при себе этих жутких зёрен, – от этого человека нужно избавиться во что бы то ни стало!»

Обдумав всё это как следует, Линьгуан-цзюнь пришёл в ярость. Он занял устойчивую позицию и принялся наблюдать.

Однако вместо того, чтобы сгореть, Мобэй-цзюнь очутился в окружении языков огня: Шан Цинхуа оградил его и себя кругом из зёрен «чёрного солнца» около чжана[46] в диаметре, воздвигнув между ними и Линьгуан-цзюнем стену бешено пляшущего пламени.

И пусть Мобэй-цзюнь не мог выйти за её пределы, его дядя также не мог проникнуть внутрь; а попытайся он атаковать на расстоянии, ледяные заклятья просто-напросто растаяли бы под воздействием магического огня. Как ни верти, это не атакующая техника, а… защитный круг!

Линьгуан-цзюнь помрачнел: он понял, что его обставили.

По телу Мобэй-цзюня продолжала расползаться враждебная энергия, носясь взад-вперёд и чиня разор по всем органам. Мертвенно побледнев, он упал на одно колено, не в силах даже поднять взгляд, Шан Цинхуа суетился вокруг него, не зная, чем помочь, в то время как Линьгуан-цзюнь продолжал кружить на безопасном расстоянии от кольца огня.

– И всё-таки я ошибался, – с усмешкой бросил он. – Ты не просто верен ему, а прямо-таки готов костьми за него лечь, идя до конца в исполнении долга! Уму непостижимо, вернулся, лишь чтобы погибнуть за компанию с моим незадачливым племянником! Как думаешь, сколько продержится твой круг огня?

Тем самым он безошибочно угадал потаённый страх Шан Цинхуа.

Ведь он уже извёл всё полученное от Шэнь Цинцю «чёрное солнце», не оставив про запас ни крупинки. Опустившись на корточки рядом с Мобэй-цзюнем, он взмолился, надеясь привести его в чувство:

– Мамочки, Ваше Величество, вы слышите? Он собирается меня убить! Ваш дядя вот-вот меня прибьёт! Вы должны побыстрее поглотить эту энергию, ведь я в самом деле не знаю, как долго продержится этот круг!

Внезапно сверху раздался оглушительный треск камня, и ему на макушку посыпалась заиндевелая пыль.

Сидящий на корточках Шан Цинхуа потерял равновесие, и трепещущее вокруг них пламя тревожно заплясало.

Линьгуан-цзюнь отвёл руку от треснувшей колонны:

– Думаете, раз вы не собираетесь выходить наружу, то я не сумею добраться до вас там?

Он решил попросту обрушить ледяную крепость, раздавив Мобэй-цзюня или похоронив его живьём!

Глядя на ползущую по колонне сеть трещин и Линьгуан-цзюня, который уже изготовился нанести второй удар, Шан Цинхуа поспешил остановить его:

– Выхожу я, выхожу!

И, словно загнанная в угол лягушка, прыгающая в полную кипящего масла глубокую сковороду, он нехотя выскочил из круга. Покинув его пределы, он уже не надеялся на возвращение.

Скользнув к нему подобно злобному духу, Линьгуан-цзюнь ухватил Шан Цинхуа за руку.

– Какой мне прок от одного тебя? Погаси пламя!

На самом деле Шан Цинхуа и сам пребывал в изрядном смятении: он не знал, сколько времени потребуется Мобэй-цзюню на подавление враждебной ци. Если он сумеет навести порядок в своих меридианах и усвоить боевое мастерство отца, разве сегодняшняя попытка переворота не обернётся обыкновенным фарсом?

– Я знаю лишь, как возжечь его, а не как погасить.

– Так заставь его выйти!

– Это… господин, вы же сами видите, что в подобном состоянии он не сможет выйти, даже пожелай он того.

Тогда Линьгуан-цзюнь с холодной усмешкой опустил ладонь на грудь Шан Цинхуа и благодушно предположил:

– А если я, скажем, заморожу твоё сердце, быть может, он выйдет, поддавшись порыву?

– Если какой-то «порыв» может позволить разрушить огненный барьер, то я предложил бы господину под воздействием «порыва» попробовать в него зайти…

Больше он ничего не успел сказать.

Линьгуан-цзюнь шёпотом промурлыкал ледяное заклятие и столь же жизнерадостным и вместе с тем сочащимся ядом певучим голосом обратился к племяннику:

– Ах, Мобэй! Твой младший дядя признаёт свою ошибку – вопреки ожиданиям, у тебя и впрямь есть верная собачонка, готовая следовать за тобой до последнего. Жаль будет, если её не станет, правда?

Там, где прежде билось сердце Шан Цинхуа, воцарилась ледяная пустыня.

Потянувшись к Мобэй-цзюню, он посиневшими губами выдавил:

– Ва-ва-ваше Величество!

– Говори, – велел ему Линьгуан-цзюнь.

– Вы так… з-з-заморозили моё с-сердце, что я ед-д-два могу вымолвить хоть слово, т-так что моему голосу недостаёт убедительности, чтобы заст-т-тавить его «поддаться п-порыву». Если вы п-позволите мне поделиться своими соображениями, то лучше п-побейте меня – обещаю, что в таком случае я п-приложу все усилия, чтобы кричать что есть м-мочи.

– Гм, – призадумался Линьгуан-цзюнь. – Но моя рука тяжела – что, если я, не рассчитав силу, прибью тебя по чистой случайности?

– Всё в п-п-порядке, я это выд-держу, – заверил его Шан Цинхуа. – Я привык – ведь мне нередко доставалось от вашего племянника…

Ещё не успев договорить, он познал, насколько на самом деле «тяжела» рука демона.

Тот даже не использовал демоническую энергию, полагаясь исключительно на физическую силу, и всё же Шан Цинхуа отчётливо слышал треск, с которым ломается каждое из рёбер, и свистящий звук в груди, из которой исторглось слишком много крови.

Чувствуя, как шатаются зубы, Шан Цинхуа впервые осознал, что Мобэй-цзюнь на деле был даже чересчур дружелюбен, едва ли не ласков с ним, – да и вообще, в сравнении с его дядюшкой и прочими демонами он сущий ангел!

Чем дольше Шан Цинхуа терпел, тем сильнее распалялся Линьгуан-цзюнь, пока и впрямь не впал в неконтролируемую ярость – наступив ногой на спину Шан Цинхуа, он дёрнул его за руку, злобно ухмыляясь:

– Разве ты не обещал кричать что есть сил? Отчего же твои уста сомкнуты? Почему ты до сих пор не издал ни звука?

У Шан Цинхуа были очень дурные ассоциации, связанные с этой позой, – выплюнув сгусток горячей крови, он и впрямь заорал во всё горло.

– Что ж, неплохо – но, увы, в твоих криках всё же недостаточно чувства. Не беда, я тебе помогу.

Шан Цинхуа тотчас ощутил чудовищную боль выдираемой из сустава кости и рвущихся мышц. Он открыл рот, чтобы исторгнуть затопивший его ужас, но не смог выдавить ни единого звука.

Однако боль так и не достигла необратимого порога – внезапно заломленную руку выпустили, и она безвольно упала на землю.

Перед глазами Шан Цинхуа мелькнул заснеженный тёмно-синий подол.

Вырвавшись из круга огня, Мобэй-цзюнь застал Линьгуан-цзюня врасплох и ударил его ладонью прямо в солнечное сплетение!

Этот внезапный удар проломил грудную клетку Линьгуан-цзюня, из которой, словно сквозь огромную дыру, тотчас хлынул наружу бурный поток стремительно разлетающейся демонической энергии. Сердце Линьгуан-цзюня похолодело: удар этого паренька был отнюдь не тот, что прежде; выходит, короткого промедления ему хватило, чтобы поглотить веками накопленное боевое мастерство без остатка!

Более того, теперь, не боясь даже огня «чёрного солнца», он как ни в чём не бывало перешагнул через барьер!

Какой бы непримиримой ярости ни было исполнено сердце Линьгуан-цзюня, он понимал, что нынче не соперник своему племяннику. Спешно запечатав рану льдом, он обратился в чёрный вихрь и бежал из ледяной крепости.

Казалось, Шан Цинхуа пролежал целую вечность, уткнувшись лицом в землю, а вокруг так ничто и не шелохнулось, никто и не думал помочь ему. В сердце вскипала горькая обида: неужто Мобэй-цзюнь до сих пор злится? Ведь Шан Цинхуа пребывал в таком состоянии из-за него, а тот ему даже руки не подал – где здесь, спрашивается, справедливость?

Потом его ушей достиг тяжкий звук удара.

Ощерившись от боли, Шан Цинхуа кое-как развернулся.

Оказывается, это вновь упал Мобэй-цзюнь. Две неподвижные фигуры в разных позах застыли рядом с кругом огня, лёжа в тишине и покое посреди зала, будто жертвы несчастного случая.

Тут-то Шан Цинхуа осознал, что в действительности Мобэй-цзюнь не успел усвоить боевое мастерство отца – равно как и подавить энергию Линьгуан-цзюня. Только что он и впрямь поддался тому самому «порыву», вложив все силы в то, чтобы в критический момент обратить Линьгуан-цзюня в бегство. Теперь же, израсходовав всё до последней капли, опалённый огнём «чёрного солнца», он только и мог, что… рухнуть посреди зала.

И всё же, даже неподвижно вытянувшись на полу, не в силах шевельнуть и пальцем, он продолжал прожигать Шан Цинхуа взглядом.

Не вынеся столь пристального внимания, тот был вынужден подать голос:

– Вы, это, Ваше Величество, не напрягайтесь так, лежите себе тихо, усваивайте энергию. Боевое мастерство, преумноженное бесчисленными поколениями владык, за один приём не поглотишь.

Однако взгляд не дрогнул. Под его воздействием Шан Цинхуа чувствовал себя словно под дождём из игл. Борясь с отчаянно бьющимся сердцем, он с трудом сделал медленный вдох и приподнялся, дрожа всем телом, будто терзаемый болезнью Паркинсона.

Убедившись, что Мобэй-цзюнь в состоянии его услышать, он наконец перевёл дух и начал:

– Ах, Ваше Величество, я и подумать не мог о том, чтобы покинуть вас в такое время, – но откуда мне было знать, что наступает решающий момент вашей жизни, когда вы наследуете престол? Почему же вы сразу не сказали, что вам предстоит столь важное событие?

Мобэй-цзюнь вновь ответил ему выразительным взглядом, в котором Шан Цинхуа прочёл: «Встань на колени и моли о прощении, тогда я, так и быть, помилую тебя».

– Сказать по правде, вам не стоило брать меня с собой, – продолжил Шан Цинхуа, чувствуя, как подёргиваются уголки губ. – Ведь я ни на что не годен, кроме как худо-бедно служить вашим мальчиком для битья. Вы же сами видели только что: я едва сумел выиграть для вас немного времени, и меня при этом избили до полусмерти. Теперь же ваш дядя после столь тяжкого ранения едва ли осмелится вернуться, а вы, должно быть, почти закончили усвоение боевых навыков вашего рода – так что я… пожалуй, пойду.

Выражение лица Мобэй-цзюня сперва немного смягчилось, однако при последних словах глаза тут же полыхнули холодным блеском:

– Опять?! Да как ты смеешь!

От его гневного вопля Шан Цинхуа с новой силой ощутил, до какой степени у него болит всё тело, и, преисполнившись праведного возмущения, выкрикнул в ответ, врезав по земле от переизбытка чувств:

– Что значит – как смею?

Разумеется, эта вспышка не оказала ни малейшего влияния на Мобэй-цзюня, вылившись лишь в боль, прострелившую руку Шан Цинхуа до самого плеча с такой силой, что у него искры из глаз посыпались. Поскольку Мобэй-цзюнь был не в состоянии подняться, Шан Цинхуа осмелел и принялся в гневе тыкать в него пальцем:

– Ну так послушай, что я тебе скажу! Я слишком долго терпел такого вздорного и избалованного барчука, как ты, злобный демон младшего поколения!

Он впервые позволил себе столь возмутительную дерзость. Судя по выражению лица Мобэй-цзюня, тот попросту не мог поверить своим ушам. Что же до Шан Цинхуа, давние обиды прямо-таки хлестали из него, словно прорвало плотину:

– По-твоему, над таким покладистым и безответным слугой, как я, у которого и уровень совершенствования не очень, можно куражиться как вздумается, так ведь? Вот какого ты мнения об этом старике?.. Такого, а?! Что смотришь, у тебя есть какие-то возражения?! Чтоб ты знал, этот старик – твой настоящий отец! Можешь звать меня папочкой! Подумать только, я позволял тебе творить всё это – попробовал бы ты провернуть то же самое с Бин-гэ, он бы тебя попросту прибил, а оригинальный Шэнь Цинцю насмерть задавил бы тебя своим извращённым интеллектом! Кому бы такое понравилось – каждый день подвергаться побоям и при этом изображать, будто прямо-таки светишься от счастья! Я ведь не собака! Да даже собака, если постоянно её пинать, в конце концов сбежит!

– Смерти ищешь? – рыкнул Мобэй-цзюнь.

Однако в подобных обстоятельствах его слова не очень-то пугали, так что Шан Цинхуа продолжил:

– Вот именно, что не ищу. И потому «посмею» не только уйти, но, представь себе, и кое-что ещё: этот глава пика, прямо здесь и сейчас, поквитается с тобой за всякий раз, когда ты избивал его прежде!

– Ты!!!.. – в гневе выплюнул Мобэй-цзюнь.

– И что – ты? – повторил за ним Шан Цинхуа. – Опять за своё «как ты смеешь»? Вот увидишь, ещё как посмею! Получи!

Выпалив всё это, он закатал рукава и занёс кулак, целя в смертельно бледное лицо Мобэй-цзюня. Его зрачки будто метали ледяные лезвия, но Шан Цинхуа больше не боялся – он замахнулся вновь.

Мобэй-цзюнь машинально отвернулся, но почувствовал лишь, как натянулась кожа лица.

Незнакомое ощущение – жжение и лёгкая боль, но вовсе не от ожидаемого удара.

Шан Цинхуа двумя пальцами защипнул кожу его щеки, с силой оттягивая её:

– Ну как, больно?!

Что и говорить, это чертовски отличалось от того, что на самом деле собирался сделать этот старик: он и правда хотел избить Мобэй-цзюня, пользуясь его беспомощностью. А так – пощипал за щёчку, и всё? Как ни посмотри, сплошное разочарование!

Но тут уж ничего не попишешь… на это лицо у него попросту не поднималась рука!

– Ты – мертвец! – припечатал Мобэй-цзюнь, но из-за оттянутой щеки слова вышли смазанными.

– Надо же, угрожает даже в подобном положении, – хохотнул Шан Цинхуа. – Папочка готов признать, что у тебя есть яйца!

Он ущипнул Мобэй-цзюня за другую щёку и потянул в разные стороны. Затем, напротив, свёл руки, заставляя кожу морщиться у носа, – теперь благородные черты холодного и недосягаемого владыки северных земель были обезображены его плебейскими руками.

– Ну что, всё ещё не больно? – повторял Шан Цинхуа снова и снова.

Мобэй-цзюнь не изменил своей гордой и несгибаемой натуре, однако он ничего не мог поделать с физиологической реакцией тела – в уголках его глаз заблестели слёзы.

– …Больно? Вот это правильно! – обрадовался Шан Цинхуа и выпустил щёки Мобэй-цзюня из своих лапок. – Когда ты непрестанно бил меня, мне было в десятки раз больнее! Я всего-то лишь легонько ущипнул тебя за щёчки – и что? Неженка!

Заслышав это презрительное «неженка», Мобэй-цзюнь побледнел от злости, на щеках проступили синеватые и красные отметины – вот уж воистину ошеломляющее зрелище.

На самом деле Шан Цинхуа был порядочным трусом. Несмотря на то, что это преступление, совершённое под влиянием порыва, принесло ему сиюминутное удовлетворение, он не без оснований опасался, что, придя в себя, Мобэй-цзюнь тотчас развеет его прах по ветру.

Едва лицо Мобэй-цзюня вернулось в нормальное состояние, его выражение сказало Шан Цинхуа, что на самом деле… на самом деле… В общем, едва взглянув на него, Шан Цинхуа поспешно отряхнулся и сорвался было на бег, но его остановил повелительный окрик:

– Ни с места, если хочешь и дальше ходить своими ногами!

И Шан Цинхуа подчинился – чисто по привычке.

– Ваше Величество, на сей раз я и правда ухожу, – отозвался он, не отваживаясь обернуться.

– Замолчи и вернись немедленно!

– Отныне не ищите меня, даже если будете гневаться, – продолжил Шан Цинхуа, не обращая внимания на его слова. – Ведь теперь я уйду туда, где вы не сможете меня разыскать – не тратьте сил понапрасну. Так что прощайте, Ваше Величество.

– Если осмелишься уйти сейчас, впредь не показывайся мне на глаза! – проревел ему вслед Мобэй-цзюнь.

Шан Цинхуа остался глух к его зову.

Сделав ещё пару шагов, он добавил напоследок:

– И всё же я рад был встретить вас. Вы и впрямь… намного красивее, чем я мог себе вообразить!

Его переполнял искромётный восторг – совсем как в тот самый момент, когда он описывал первое появление Мобэй-цзюня в сюжете.

«Надо же, я, похоже, по-настоящему привязался к персонажу, вышедшему из-под моего пера, – внезапно осознал он. – Однако мы расстаёмся – а с разлукой исчезнет и это чувство».

* * *

Теперь у Шан Цинхуа оставался лишь один вопрос: и где же обещанная «скорая разлука»?

Почему аж месяц спустя после того, как Система подгрузила приложение «Возвращение домой», он всё ещё болтается без дела в мире «Пути гордого бессмертного демона»?

За это время он не раз открывал то самое окно, в прострации созерцая кнопки: красную 【Да】 и зелёную 【Позже】 – и в итоге всякий раз выбирал правую, выходя из интерфейса Системы.

Позже, позже, всё время позже – он уже и счёт им потерял…

Шан Цинхуа валил всё на прокрастинацию – корень всех зол.

Он покамест не мог вернуться на хребет Цанцюн – а то, чего доброго, горящий жаждой мести Мобэй-цзюнь из-за него осадит пик Аньдин. Половина накоплений Шан Цинхуа хранилась в пещере на его родном пике, другая же – в резиденции Мобэй-цзюня на северных рубежах мира демонов, а потому, хоть на протяжении этого месяца Шан Цинхуа, казалось бы, вёл вольную жизнь, на самом деле ему приходилось питаться ветром и укрываться росой, трясясь над каждой монеткой, – не будь он совершенствующимся, его было бы не отличить от обычного бродяги.

Проболтавшись так около месяца, Шан Цинхуа неожиданно наткнулся на некую праздно странствующую по миру парочку – учителя и ученика.

Осознав, кто они такие, он был вынужден протереть глаза, дабы убедиться, что ему не мерещится. Лишь полминуты спустя он наконец уверился, что молодой обладатель гордой осанки и изящных манер, облачённый в простую холщовую одежду, с бамбуковой удочкой на плече и большой плетёной корзиной для рыбы в руке – Ло Бинхэ; и ещё полминуты ему понадобилось на то, чтобы осознать, что его учитель с коробом для еды в руках, всё с тем же упорством строящий из себя возвышенного небожителя, – не кто иной, как бессмертный мастер Шэнь, глава пика Шэнь Цинцю.

«Подумать только, ради того, чтобы наслаждаться красотами природы, изображая отшельников, вы бросили Мобэй-цзюня на произвол судьбы в мире демонов, из-за чего мне пришлось вступаться за него самому! Что за собачья у меня доля!»

Хотя от этой мысли в душе Шан Цинхуа всколыхнулась волна возмущения, он, невзирая ни на что, рад был видеть этих двоих – в особенности после того, как ему не удавалось толком поесть много дней кряду. Вот только не надо брызгать слюной, вопрошая, на кой ляд вообще совершенствующемуся пища, – уж поверьте, он вдоволь хлебнул этого в разделе комментариев; но сами посудите, что за радость в вечном голодании? В конце концов, он ведь не с пика Кусин, так с какой стати он должен изображать из себя аскета?

Однако, похоже, внезапное явление Шан Цинхуа нарушило пасторальную идиллию, из-за чего Ло Бинхэ бросал в его сторону отнюдь не доброжелательные взгляды. В присутствии учителя он был вынужден скрывать своё недовольство, и всё же, когда Шэнь Цинцю, обменявшись приветствиями с давним другом, пригласил его зайти к ним поболтать, лицо Бин-гэ явственно потемнело.

Как выяснилось, эти двое обзавелись живописным бамбуковым домиком меж зелёных гор и изумрудных вод; оглядевшись, Шан Цинхуа не мог не признать, что они и впрямь свили весьма уютное гнёздышко.

– Неплохой у вас домик, – заметил он, присаживаясь на плетёный стул.

– Могло ли быть иначе, учитывая, кто его возвёл? – рассудил Шэнь Цинцю, обмахиваясь веером.

– Вы устроились куда лучше, чем я, – заявил Шан Цинхуа, заталкивая стыд и совесть подальше. – Я вот думаю: быть может, меня осенит свет щедрости братца Огурца и я смогу ненадолго здесь задержаться, вкусив беззаботной жизни?

– Увы, ты не вовремя, – отозвался Шэнь Цинцю. – Мы собираемся трапезничать.

– Отчего же? – не сдавался Шан Цинхуа. – Как говорится, прийти вовремя лучше, чем прийти рано, так что, сдаётся мне, я зашёл очень даже удачно. Дайте-ка посмотрю, как у вас там с готовкой! – Едва договорив, он целеустремлённо двинулся в сторону, как он думал, кухни, а за занавесью…

…обнаружился Ло Бинхэ в простой чёрной рубахе с закатанными рукавами – и с убийственно-суровым видом. Как раз в этот момент он с мрачной решимостью… месил тесто.

На его сосредоточенном лице белели два пятна от муки, она же осела на ресницах. Ком теста он раскатывал с такой силой, словно это было не тесто, а грандиозный план по объединению всей Поднебесной под его правлением.

Нет-нет-нет-нет-нет…

От этого зрелища Шан Цинхуа чуть не рухнул замертво.

И это невероятно крутой главный герой его романа, способный мановением руки подчинять своей воле целые армии альфа-самцов, – Бин-гэ!

Месит тесто!

Делает лапшу!

Лапшу-лапшу-лапшу…

Это слово повторялось в бесконечном цикле, будто залипла клавиша на клавиатуре.

Вот уж воистину несказанное святотатство!

Безмолвно отступив, Шан Цинхуа вновь уселся за стол и потянулся было к чашке, чтобы, хлебнув чаю, прийти в чувство, но Шэнь Цинцю ловко выхватил её из-под его руки:

– Моя.

– У вас тут что, ещё одной чашки не найдётся? – возмутился Шан Цинхуа, которого всё ещё потряхивало от страха. – Или тебе для меня чашки жалко?

– Сам знаешь, что никакой второй чашки быть не может. Так что эта – и его тоже. – С этими словами Шэнь Цинцю указал в сторону кухни.

Шан Цинхуа лишился дара речи.

– Всё ещё хочешь попить из неё? Давай, если не боишься, – подначил его Шэнь Цинцю.

Только что тянувший чашку на себя Шан Цинхуа тут же принялся её отталкивать:

– Нет уж, почтенный, лучше оставьте её себе, я недостоин подобной милости.

Пока Бин-гэ готовил, они ещё немного поболтали о том о сём. Услышав о происшествии в ледяной крепости Мобэй-цзюня, Шэнь Цинцю с сомнением протянул:

– Правда? Так всё и было?

– А какой мне смысл врать тебе? – оскорбился Шан Цинхуа. – Что ты имел в виду под этим «так и было»? Речь шла о моём чувстве собственного достоинства – я не мог остаться.

– Так-то оно так. – Поразмыслив, Шэнь Цинцю добавил: – Просто ты прежде не казался мне таким человеком.

– Это каким же?

– Столь пекущемся о чувстве собственного достоинства, – доброжелательно пояснил Шэнь Цинцю.

И то верно – учитывая свойственные Сян Тянь Да Фэйцзи толстокожесть, упорство и несгибаемую волю к жизни, на него и впрямь было не похоже бегать от Мобэй-цзюня из-за каких-то там тумаков. В конце концов, он ведь терпел их в течение долгих лет – так с чего бы ему вдруг становиться столь щепетильным и чувствительным, что горечь проняла его аж до костей?

– Братец Огурец, – сконфуженно пробормотал Шан Цинхуа, – обычно я и впрямь готов поступиться моральными принципами ради положения или сиюминутной выгоды, да и главой пика Аньдин я стал лишь для собственного удобства. Но не стоит из-за этого предвзято ко мне относиться.

– Отчего же – по-моему, высказанные тобой причины дают мне на это полное право, – парировал Шэнь Цинцю.

– Слушай, попробуй проявить хоть капельку понимания и сочувствия, ладно? – попросил Шан Цинхуа. – Как думаешь, братец Огурец, когда мне лучше всего вернуться в наш мир?

– А ты действительно хочешь туда вернуться? – ответил вопросом на вопрос Шэнь Цинцю. – Похоже, от слишком частой стрельбы из твоего самолёта у тебя начались проблемы со зрением, раз ты сам не видишь, в чём суть твоих заморочек. Очнись – ты же просто ждёшь, чтобы кое-кто перед тобой извинился, а после этого связал тебя, утащил домой и продолжил легонько избивать по три раза на дню – и только-то.

Не успел он закончить, как подошло время обеда – Ло Бинхэ внёс две дымящиеся плошки.

Белоснежная лапша в красном бульоне была художественно приправлена мелко нарезанным молодым зелёным луком и аккуратно сложенными горкой ломтиками нежного мяса. Блюдо выглядело просто превосходно.

Но на сей раз Шан Цинхуа и не думал тянуть лапки к плошкам: хватило походя брошенного взгляда Бин-гэ, чтобы понять, что его доли здесь нет.

– Я же говорил – ты не вовремя, – вздохнул Шэнь Цинцю.

В конце концов, далеко не каждый достоин вкусить блюдо, приготовленное самим Бин-гэ. Не говоря ни слова, Шан Цинхуа сжался в уголке стола, беспомощно глядя на то, как эти двое, сидя напротив него, делят палочки для еды.

Наконец Шэнь Цинцю не выдержал. Пряча улыбку, он переложил кусочек мяса в плошку Ло Бинхэ и сочувственно пожурил его:

– Ну ладно, хватит дразнить своего шишу! Он сейчас переживает нелёгкие времена, так что прекрати над ним издеваться.

Отправив этот кусочек мяса в рот, Ло Бинхэ, не поднимая головы, бросил:

– Там ещё в кастрюле осталось.

Стоит ли говорить, что Шан Цинхуа тут же радостно устремился на кухню и схватился за поварёшку.

Мгновение спустя он с горячими слезами на глазах шумно поглощал лапшу, впервые до глубины души осознав, что всё-таки земляк Непревзойдённый Огурец – его самый верный и надёжный друг во всём этом мире.

Одним махом уписав порцию этой восхитительной лапши, донельзя довольный этим Шан Цинхуа и не подумал попроситься на ночлег.

Шутить изволите – ещё не хватало ему слушать, что вытворяет за стенкой Бин-гэ; не говоря уже о том, что поспать едва ли удастся, так на следующий день этот самый Бин-гэ, чего доброго, отчекрыжит ему уши, чтобы приправить ими новую порцию лапши.

Теперь он имел возможность воочию сравнить, что за жизнь, достойную небожителя, ведёт Шэнь Цинцю – и какое существование влачит он сам. Право слово, тут впору лопнуть от зависти. А ведь он, как-никак, единственный и неповторимый создатель этого мира, почитай что его божество, – может он рассчитывать хотя бы на приличное обращение?! Холить и лелеять своего автора – святая обязанность каждого героя!

Упиваясь воспоминаниями о лапше, которую приготовило его детище, Шан Цинхуа лениво ковырял в зубах стебельком травы, шагая по узкой горной тропе.

Внезапно он поскользнулся на ходу.

Тропа проходила аккурат по краю ущелья – свались туда Шан Цинхуа, он едва ли сумел бы выбраться, ведь свой жалкий меч он давным-давно потерял невесть где. «Как можно поскользнуться не пойми на чём, спокойно шагая по дороге? – выругался он про себя. – Ведь я – не главная героиня манги с непревзойдённой способностью падать на ровном месте!»

Сидя на земле, он огляделся, но так и не обнаружил поблизости ничего вроде невесть откуда взявшейся банановой кожуры или корня, на которые он мог бы свалить вину за своё падение, – лишь небольшую лужицу.

Замёрзшую лужицу. Растущая близ неё невысокая трава сплошь покрылась инеем.

Шан Цинхуа быстро перекатился, подполз к ближайшей скале и прижался к ней спиной в поисках хоть какого-то укрытия.

Он-то полагал, что играется со смертью, оттягивая возвращение, пока на горизонте не объявится Мобэй-цзюнь, – однако, когда из-за увитой лианами скалы показался знакомый силуэт, он понял, что в действительности его дела обстоят куда хуже.

– Ох, подумать только, кого я вижу! – воскликнул Линьгуан-цзюнь.

– И кого же? – с натужным смешком отозвался Шан Цинхуа.

– Мобэй в поисках тебя перевернул все северные рубежи, – сообщил демон, похлопав его по макушке. – А ты, оказывается, знаешь толк в прятках.

– Господин изволит шутить – зачем бы мне прятаться…

– Зачем, говоришь? – передразнил его Линьгуан-цзюнь. – Мне тоже интересно, от чего же ты скрываешься? Ведь во время нашей последней встречи в ледяной крепости ты оказал Мобэю такую услугу – а он даже не успел тебя вознаградить. Вот я и гадаю, почему ты удрал от него в эти дикие края?

– Что вы, что вы! – замахал руками Шан Цинхуа. – Я не имею к этому ни малейшего отношения: в тот раз Мобэй-цзюнь превосходно справился сам благодаря мастерству вашего уважаемого рода…

Он старательно отнекивался от своего участия, не без оснований беспокоясь, что Линьгуан-цзюнь возложит на него вину за происшествие в ледяной крепости. Мог ли он предвидеть, что при этих словах демон переменится в лице:

– Ты хочешь сказать, что этот мелкий паршивец способен совладать со мной и без помощи подлой, двуличной, бесстыжей шавки с хребта Цанцюн, которая внезапно выскочила, разрушив все мои планы на полпути к успеху?! – сурово вопросил он.

Шан Цинхуа оказался в тупике: как ни ответишь – всё одно сядешь в лужу.

– Как такое возможно?! – наконец возопил он к небесам. – Разумеется, Мобэй-цзюнь сумел одолеть вас, господин, лишь благодаря подлым приёмам!

– Ты что, смеёшься надо мной? – прорычал Линьгуан-цзюнь.

Шан Цинхуа не сразу нашёлся с ответом.

В самом деле, если подумать, то кто и воспользовался подлым приёмом – так это сам Линьгуан-цзюнь. Пытаясь польстить, Шан Цинхуа лишь усугубил своё положение: всё, что бы он ни сказал, оборачивалось против него. На протяжении всех тех лет, когда ему приходилось с фальшивой улыбкой заискивать перед вышестоящими, он впервые столкнулся с настолько сложным случаем!

Сдавшись, он вовсе умолк, чувствуя, как горестно вытягивается лицо.

– Надо же мне было сверх всяких ожиданий натолкнуться на того, кого отчаялся отыскать этот мальчишка Мобэй, – холодно усмехнулся Линьгуан-цзюнь. – Раз так, пожалуй, мне стоит найти тебе хорошее применение…

– Господин! Если, поймав меня, вы хотите тем самым шантажировать Мобэй-цзюня, я должен предупредить вас, что это совершенно бесполезно! – попытался разубедить его Шан Цинхуа. – Я открою вам истинную причину своего бегства: на самом деле, пока он лежал на полу, неподвижный и беспомощный, я не устоял перед соблазном поколотить его… Вы же знаете, что у него за нрав, а потому должны понимать, как сложно было удержаться, когда в кои-то веки представилась такая возможность отыграться! Ну а после у меня не оставалось иного выхода, кроме как бежать, устрашившись его мести… Полагаю, он всё это время искал меня, лишь чтобы отомстить. В его глазах я вовсе не представляю собой никакой ценности – разве что в качестве мешка с песком, на котором удобно отрабатывать удары, да безответного слуги – только и всего.

– И зачем ты рассказываешь мне всё это? – помедлив, нетерпеливо потребовал Линьгуан-цзюнь. – Разве я похож на никчёмного демона, способного на подобную гнусность?

«Да как вам сказать? – вопросил про себя Шан Цинхуа. – Для того, кто исподтишка нападает на своего племянника, это вполне в порядке вещей». Обдумав это, он со всей искренностью ответил:

– Не похожи.

– Или ты считаешь меня демоном, у которого терпения хоть отбавляй? – продолжал Линьгуан-цзюнь.

– Насчёт этого я ничего не могу сказать, – растерялся Шан Цинхуа. – Тогда какое же применение господин желает мне найти?

– Какое? – хохотнул Линьгуан-цзюнь. – Убить тебя, чтобы выместить гнев, – как тебе такое применение?

От этого Шан Цинхуа на мгновение онемел:

– Нет, вам не стоит быть столь расточительным, господин! Может, вы всё же попробуете шантажировать Мобэй-цзюня, взяв меня в плен, или что-то вроде этого? Неужто вам не жаль вот так просто убить меня?

– Не ты ли только что утверждал, будто «не представляешь собой никакой ценности – разве что в качестве мешка с песком, на котором удобно отрабатывать удары, да безответного слуги»? – парировал Линьгуан-цзюнь.

– Не зря же издавна говорят, что скромность красит человека, – не преминул заметить Шан Цинхуа.

Едва вымолвив это, он внезапно вскинул руку и заорал:

– Берегитесь, огонь «чёрного солнца»!

В небо взвились бесчисленные языки пламени – Линьгуан-цзюнь еле успел отшатнуться. Однако они быстро опали, и стало очевидно, что это отнюдь не «чёрное солнце», огонь которого не загасить даже водой, не говоря уже об обычном порыве ветра. Этот презренный Шан Цинхуа вновь его надул!

Ненависть Линьгуан-цзюня полыхнула с новой силой. Стряхнув росу с ближайшего стебля, он нацелил капли на ноги Шан Цинхуа. Тот внезапно ощутил холод в лодыжке – голень пронзила ледяная пуля, усиленная демонической энергией. Не в силах бежать дальше, он с размаха рухнул на тропу.

Линьгуан-цзюнь легонько наступил на колено другой ноги Шан Цинхуа.

– Ты вёрткий, словно таракан. А что, если я оставлю тебя без ног – сможешь убежать?

Отнюдь не обладавший бесстрашной и несгибаемой натурой Шан Цинхуа в ужасе возопил:

– Ваше Величество, а-а-а!!!..

И владыка севера явился на зов!

Чернильно-синяя фигура возникла из воздуха подобно призраку. Один щелчок – два заряда тёмной демонической энергии столкнулись, и Линьгуан-цзюнь схватился за разбитую коленную чашечку.

– И надо тебе было появиться именно сейчас, щенок?! – в ярости выплюнул он. – Нет, чтобы немного позже! Не мог подождать, пока я размозжу ему колено?!

– Нет, – холодно бросил Мобэй-цзюнь, пинком разбивая ему второе колено.

Однако решимость Линьгуан-цзюня и тут не пошатнулась: хоть обе его коленные чашечки были раскрошены в порошок, он удержался от крика боли, вместо этого разразившись ещё более отчаянными проклятиями:

– А ты и правда сын своего снулого папаши! Нет, чтобы походить на кого угодно другого, – ты именно его копия! Яблоко от яблони недалеко падает – ты такой же вор, как и он, вы двое всё у меня отняли! Так почему бы тебе не сдохнуть на пару с ним, чтоб тебя!..

– Если не прекратишь, составишь ему компанию, – пригрозил Мобэй-цзюнь.

Шан Цинхуа был поражён в самое сердце: он знал, что между Линьгуан-цзюнем и его старшим братом стояли старые обиды, но не подозревал, что его ненависть настолько глубока, что он, позабыв о чувстве собственного достоинства, не постесняется браниться на чём свет стоит…

Одним движением подняв с земли безостановочно проклинающего его дядю, Мобэй-цзюнь зашвырнул его прямо в ущелье. Для человека такое падение запросто могло стать последним в его жизни, но для демона оно определённо не было смертельным. И всё же Шан Цинхуа не почёл за нужное напоминать Мобэй-цзюню, что дурную траву надобно вырывать с корнем: в конце концов, Линьгуан-цзюнь приходился ему младшим дядей, к тому же отец наверняка завещал ему быть снисходительнее к Линьгуан-цзюню, что бы тот ни натворил.

Что до Шан Цинхуа, то он отнюдь не стремился напоминать Мобэй-цзюню о чём-либо – на самом деле он бы не возражал, если бы тот и вовсе забыл о его существовании…

Подняв глаза от ущелья, где скрылся его дядя, демон гаркнул:

– Стой!

Шан Цинхуа, подволакивая пробитую голень, и впрямь собрался было улизнуть. Он сам не ожидал, что послушно замрёт от окрика Мобэй-цзюня.

Даже пойманного на месте преступления извращенца, лапающего женщин, так не снедали бы муки совести. Слыша, как поскрипывает лёд под тяжёлыми шагами Мобэй-цзюня, он обречённо закрыл лицо руками.

– Что ты делаешь?! – рявкнул Мобэй-цзюнь. Похоже, он был не на шутку разгневан: от обычного холодного высокомерия не осталось и следа.

– Разве вы сами не велели мне больше не показываться вам на глаза? – виновато отозвался Шан Цинхуа. – Не в силах исчезнуть с ваших глаз полностью, я скрыл от вас хотя бы своё лицо.

Мобэй-цзюнь замахнулся – и Шан Цинхуа привычно обхватил голову руками.

После мучительно долгой паузы владыка демонов севера взял его за запястья, отводя руки от лица, и вытянул их по швам. Казалось, его терпение на исходе:

– Ещё раз при мне так сделаешь – лишишься обеих рук!

Видя, что он едва не скрежещет зубами от гнева, Шан Цинхуа еле удержался от того, чтобы вновь рефлекторно обхватить голову, но ради своих верных рук, которые сутками напролёт стучали по клавиатуре, не зная роздыха, он сумел подавить этот порыв.

Глядя на то, как он трясётся от страха, тщетно пытаясь это скрыть, Мобэй-цзюнь спросил:

– Неужто я настолько страшен?

– Нет, что вы, вовсе нет! – принялся заверять его Шан Цинхуа. – Просто под взглядом Вашего Величества мне всегда кажется, что вы собираетесь мне наподдать. Когда вы прежде, случалось, поколачивали меня, это меня не пугало, но теперь, после того как вы взошли на престол, уровень вашего совершенствования уже не тот, что раньше. Нынче единое мановение вашей длани способно вздымать волны, что крошат скалы, и пробивать облака их осколками, так что, боюсь, я больше не вынесу даже пары ваших мастерских ударов…

– Замолчи и ступай за мной! – приказал ему Мобэй-цзюнь.

Махнув рукой даже на инстинкт самосохранения, Шан Цинхуа вцепился в скалу подобно геккону[47]:

– Не пойду! Вернее, пойду, но не туда – я хочу вернуться домой!

– А если я позволю тебе ударить меня в ответ, – предложил Мобэй-цзюнь, – ты не уйдёшь?

– Остаться, чтобы меня колотили трижды в день?! Уж лучше я… Что? – наконец осознал смысл услышанного Шан Цинхуа.

Ударить в ответ?

Ударить его в ответ?

Мобэй-цзюнь правда хочет, чтобы он ударил его в ответ?

Чтобы удержать его, Мобэй-цзюнь готов позволить ему ударить себя в ответ?

Мозг трясущегося от страха Шан Цинхуа принялся выстраивать бесконечные циклы подобных лесенок.

Всё это время Мобэй-цзюнь неподвижно стоял, вздёрнув подбородок, словно тем самым желал сказать: «Можешь ударить меня хоть сейчас, я не отвечу», но при этом продолжал украдкой следить за Шан Цинхуа.

Видя, что тот не собирается применять силу, Мобэй-цзюнь вроде как обрадовался, хоть это и проявилось лишь в слегка приподнятых бровях.

– Что, не будешь? – наконец сказал он. – Время вышло – теперь тебе больше не дозволено бить. Идём.

«Погоди минутку, разве я говорил, что не буду? – возмутился про себя Шан Цинхуа. – Откуда мне было знать, что есть какое-то ограничение по времени?»

Брови Мобэй-цзюня вновь приподнялись в гримасе скрытого довольства, и он, схватив Шан Цинхуа за руку, сорвался на бег.

– Ой, мамочки, больно! – тут же заголосил тот. – Посмотрите на меня, Ваше Величество! Только взгляните!

Вняв его мольбам, Мобэй-цзюнь наконец обернулся – и увидел его ногу, с которой ручьём лилась кровь.

Помедлив, он попытался было перебросить Шан Цинхуа через плечо.

Перепугавшись до полусмерти, тот взмолился:

– Пощадите, Ваше Величество! Сжальтесь! Если вы понесёте меня так, я точно потеряю ногу!

– Что же мне делать?

– Почему бы вам… – смаргивая слёзы, рискнул предложить Шан Цинхуа, – сперва не найти мне лекаря?

На это Мобэй-цзюнь лишь прищёлкнул языком и, развернувшись, решительно удалился.

Оставшийся в одиночестве Шан Цинхуа вздрогнул под налетевшим порывом ветра. Он уже не знал, что и думать, застыв подобно статуе. Неужто господин… счёл его чересчур докучливым?

Однако некоторое время спустя Мобэй-цзюнь вернулся, катя неведомо где раздобытую ручную тележку, и «статуя» тотчас ожила.

Вид того, как грозный владыка демонов, прекрасный в своей возвышенной непроницаемости глава рода Мобэев, не считаясь со своим положением, толкает побитую жизнью тележку, прямо-таки поражал воображение!

Вырвавшийся у Шан Цинхуа потрясённый вздох напрочь разрушил всю атмосферу.

Глядя на то, как на лбу Мобэй-цзюня запульсировали вены, он старательно наморщил лоб и принялся причитать от боли:

– Ай-яй-яй!

После пары таких восклицаний Мобэй-цзюнь подхватил Шан Цинхуа, с комфортом расположил его в тележке и встал перед ней.

Эту неказистую разболтанную тележку Мобэй-цзюнь явно позаимствовал у какой-то крестьянской клячи – судя по всему, в ней возили корм для скота, хворост или вёдра с помоями, но Шан Цинхуа восседал на ней, гордо подняв голову и источая ауру внушающей трепет величественности. Любой, кто не знал правды, мог рассудить, что перед ним – молодой чжуанъюань[48], который после долгих томительных лет тяжкой учёбы наконец-то получил первое место на экзаменах и теперь с фанфарами направляется на пожалованную самим императором свадьбу.

Воистину, кармический круг замкнулся: ведь при первой встрече с Мобэй-цзюнем он сам использовал ручную тележку, чтобы оттащить бессознательного демона в гостиницу.

«Верно говорится: “Тридцать лет на востоке от реки, тридцать лет – на западе”[49], – подумалось Шан Цинхуа. – И как знать, быть может, мы по очереди садимся в эту тележку, чтобы в будущем прикатить её к нашему дому, ха-ха!»

Забывшись от блаженства, Шан Цинхуа приосанился, как подобает бессмертному мастеру, и заявил:

– Я хочу лапши!

Хоть лапша в исполнении Ло Бинхэ была божественно вкусной, её было до обидного мало – по сути, она лишь раздразнила аппетит.

– Угу, – отозвался Мобэй-цзюнь.

– Тянутой лапши, – подчеркнул Шан Цинхуа.

– Это можно.

– И чтоб ты сам приготовил, – вконец обнаглев, заявил Шан Цинхуа.

Тележка внезапно остановилась – Мобэй-цзюнь замер на месте.

Чувствуя, что в воздухе смутно потянуло невесть откуда взявшимся холодом, перепуганный Шан Цинхуа тут же пошёл на попятный:

– Я сам сделаю, разумеется, сделаю! Конечно же, я это не всерьёз, ха-ха… – забормотал он, подобострастно хлопая глазами.

«Ох, – выдохнул он про себя. – Что ни говори, мечты – одно дело, а суровая реальность – совсем другое…»

Спустя какое-то время тележка вновь медленно тронулась с места.

– Сделаю, – не оборачиваясь, пообещал Мобэй-цзюнь.

Шан Цинхуа онемел от изумления.

«Что он только что сказал? Сделает? Мобэй-цзюнь?! Тянутую лапшу?!!»

Сперва он сам предложил его ударить, а теперь согласился сделать ему лапшу – да что сегодня за день такой? Это же величайший день в его жизни!

И тут-то Шан Цинхуа принял окончательное решение.

Он вернётся к своему старому ремеслу, и дерзкий псевдоним Сян Тянь Да Фэйцзи после долгого перерыва вновь взорвёт литературный мир!

«Итак, о чём же мне писать? – Шан Цинхуа хлопнул себя по бедру. – Я слышал, что “Сожаления горы Чунь” Лю Сюмяньхуа со скидкой в 99,81 % расходятся как горячие пирожки. Гм, а что, если последовать этой тенденции?»

Хоть сам великий эксперт считал, что его творчество выше любых сравнений, всё же где читатели – там и спрос, а если на это есть спрос, то он попробует оседлать эту лошадку. Сян Тянь Да Фэйцзи всегда отличался умением держать нос по ветру, так что, видя, что какое-то направление набирает популярность, он незамедлительно возьмёт его на вооружение, и эта стратегия непременно оправдает себя!

Первым делом следует подобрать хороший «цепляющий» заголовок: скажем, «Неофициальная история пика Цинцзин», «Мой ученик неправдоподобно мил» или «Мой учитель – само очарование», что-то вроде этого. В любом случае над этим ещё стоит поразмыслить. Пусть его литературное мастерство не дотягивает до Лю Сюмяньхуа, это не главное – в конце концов, произведения Сян Тянь Да Фэйцзи изначально продавались отнюдь не благодаря стилю. К тому же он относился к коллективному творчеству кружка Лю Сюмяньхуа и «Трёх Святых Матушек» с изрядным скепсисом. Сам он считал, что следует действовать смелее, отпустив фантазию на волю: скажем, почему «Сожаления горы Чунь» муссируют лишь привлекательность Шэнь Цинцю и Ло Бинхэ? А как же несравненный красавец Лю Цингэ – разве не прискорбно, что его обходят вниманием? А прямо-таки лучащийся благородством красавец-мужчина Юэ Цинъюань, построивший успешную карьеру и денно и нощно пекущийся о благе своей дружной семьи? А шиди Му и шисюн Вэй – разве они не признанные любимцы публики? Если зашвырнуть их в кучу-малу случайных альтернативных пейрингов, стоит ли опасаться, что читатели обойдут их вниманием?

Одним словом, если он проявит достаточно дерзости, беспринципности и бесстыдства, местный литературный Олимп вновь ему покорится, так что не придётся торговать мылом собственного изготовления, аха-ха-ха!

Упиваясь этими фантазиями, Сян Тянь Да Фэйцзи трясся по горной дороге, задрав ноги в скрипучей тележке, которую на закате дня неведомо куда тянул за собой Мобэй-цзюнь.

Несмотря на то, что в его одиозном романе творился неописуемый кавардак, а стиль и впрямь был достоин ученика начальной школы, из-за чего любой серьёзный читатель не мог удержаться от того, чтобы, швырнув книгу оземь, разбранить её на все корки: «Что это за бесконечный поток чуши?» – великий эксперт Сян Тянь Да Фэйцзи привык всякий раз отметать все обвинения тысячами жульнических оправданий, начинающихся с «Всего лишь…», чтобы сгладить углы.

«Это всего лишь развлекательная литература, ни к чему воспринимать её всерьёз».

«Я всего лишь написал это забавы ради, так что не задирайте планку слишком высоко, проявите капельку снисхождения».

«Это всего лишь то самое лёгкое чтиво, призванное удовлетворять низменные вкусы – очнитесь, а что вы тут ожидали найти?!»

Всего лишь…

Всего лишь.

…Ведь дело в том, что ему всего лишь по-настоящему полюбился тот мир, который он сотворил.