Шэнь Цинцю уставил на вход в подземное узилище свой единственный глаз. Он не знал, сколько дней неотступно наблюдал за ним, прежде чем вновь явился Ло Бинхэ.

Даже в сырой мгле тюрьмы Ло Бинхэ умудрялся сохранять изящество и утончённость – ни единой пылинки на одежде. Ступая по почерневшим пятнам крови, он произнёс чарующе чистым голосом:

– Глава школы Юэ действительно откликнулся на приглашение и пришёл в условленное место – а всё благодаря горестному и прочувствованному письму, написанному кровью учителя. В противном случае этому ученику едва ли удалось бы столь легко добиться желаемого. Изначально я собирался доставить тело главы школы сюда, дабы учитель мог на него взглянуть, но, как назло, уникальный яд, которым пропитаны стрелы, оказался чересчур силён: не успел этот ученик коснуться тела, как глава школы Юэ… Увы, я смог принести лишь меч – я подумал, что учитель пожелает оставить его себе на память.

Ло Бинхэ лгал.

Он всегда был бесстыжим мелким лжецом до мозга костей. Чудовищная ложь, что он изрекал, не поддавалось счислению. Должно быть, это очередная хитроумная ловушка, призванная одурачить Шэнь Цинцю, чтобы лишний раз посмеяться над ним.

Ло Бинхэ уселся на стоящий поблизости стул – своё излюбленное место, которое он занимал всякий раз, наслаждаясь зрелищем вопящего и рыдающего от боли Шэнь Цинцю. Сдувая чайные листья, которые то всплывали на поверхность исходящего паром чая, то вновь тонули, он принялся рассуждать:

– Лишь прославленный меч достоин героя, и, вне всяких сомнений, Сюаньсу – превосходный клинок, подходящий столь великому человеку, как глава школы Юэ. Но внутри этого меча содержится кое-что непостижимое. Способ совершенствования, к которому прибег глава школы Юэ, воистину расширил мой кругозор. Поскольку остаток жизни учителя пройдёт здесь, он может употребить это время на то, чтобы на досуге хорошенько изучить этот меч. Он в самом деле необычайно заинтриговал меня.

Шэнь Цинцю не понимал.

При их последней встрече с главой школы в Водной тюрьме дворца Хуаньхуа он потрудился выплеснуть как можно больше яда, обнажив всю гнусность и жестокость своей натуры, чтобы заставить Юэ Цинъюаня держаться от него подальше, – и тот послушно удалился. Шэнь Цинцю и подумать не мог, что тот отзовётся на это написанное кровью письмо, – да и какой здравомыслящий человек сунется в столь очевидную западню?

И всё же он по-прежнему не понимал.

Юэ Цинъюань не должен был приходить.

Казалось, недоумение на лице Шэнь Цинцю польстило Ло Бинхэ – расплывшись в довольной улыбке, он продолжил:

– Ах да, хоть письмо учителя было весьма трогательным, оно всё же грешило неаккуратностью и небрежностью. В конце концов, оно ведь было написано под воздействием сильной боли, чтобы потрафить желанию этого ученика, так что он не винит учителя. Дабы подкрепить его искренность, я позволил себе приложить к нему пару предметов.

Вот теперь-то Шэнь Цинцю понял. Под этой «парой предметов» его бывший ученик подразумевал ноги, что были у него отняты.

Ну не смешно ли.

В прошлом, когда он всеми фибрами души жаждал, чтобы этот человек пришёл, он не показывался. Ну а теперь, когда он вовсе не желал его появления, тотчас примчался.

Уголки губ Шэнь Цинцю изогнулись в холодной улыбке.

– Ха. Ха-ха. Юэ Цинъюань, ах, Юэ Цинъюань…

Ло Бинхэ, поначалу казавшийся весьма довольным, при звуках этого смеха отчего-то помрачнел.

– Что вас так насмешило? – ласково спросил он.

Шэнь Цинцю продолжал смеяться, не обращая на него внимания. Ло Бинхэ наконец посуровел, отбросив маску самодовольства:

– Шэнь Цинцю, ты правда считаешь, что сможешь облегчить свою участь, притворяясь сумасшедшим?

– Ло Бинхэ, ты же знаешь, что ты настоящий ублюдок? – произнёс в ответ Шэнь Цинцю, чётко выговаривая каждое слово.

Воцарилась мёртвая тишина.

Ло Бинхэ уставил на него гневный взгляд, и Шэнь Цинцю бестрепетно воззрился на него в ответ.

Внезапно уголки губ Ло Бинхэ приподнялись. Нежным жестом опустив правую руку на плечо Шэнь Цинцю, он погладил его, а затем сжал пальцы.

Тишину темницы пронзил леденящий душу вопль.

Кровь фонтаном брызнула оттуда, где только что была левая рука Шэнь Цинцю. Мешая дикий хохот с криками боли, он выдавил, задыхаясь:

– Ло Бинхэ, ха-ха-ха… Ло Бинхэ, ты…

Ло Бинхэ всегда испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие, пытая Шэнь Цинцю: казалось, одни эти крики способны были вознести его на небеса, – однако на сей раз он почему-то не чувствовал радости.

С судорожно вздымающейся грудью он пнул Шэнь Цинцю так, что тот несколько раз перевернулся, заливая пол кровью.

Некогда Ло Бинхэ с такой же лёгкостью оторвал ему ноги – словно у насекомого. Адская боль, пронзившая Шэнь Цинцю, была настолько запредельной, что казалась нереальной, но он умудрился выговорить с той же отчётливостью:

– Ло Бинхэ, ведь если подумать, всего, что у тебя нынче есть, ты добился благодаря мне – и вот как ты выражаешь признательность своему благодетелю, не различая добра и зла! А ты и правда неблагодарный ублюдок, ха-ха-ха…

Преодолев кратковременный приступ ярости, Ло Бинхэ вновь напустил на себя невозмутимый вид.

– Вы хотите умереть? – вкрадчиво шепнул он с мрачной улыбкой. – Нет, так легко вы не отделаетесь. Учитель, за свою жизнь вы сотворили так много зла. Вы вымещали злобу как на тех, с кем у вас были счёты, так и на тех, кто был ни в чём не повинен перед вами. И, даже стоя на пороге смерти, вы не остановились перед тем, чтобы утащить за собой главу школы. Если вы не умрёте медленной смертью, претерпев все те страдания, что навлекли на других, разве сможете вы искупить свою вину перед ними?

Один взмах руки – и обломки Сюаньсу упали на пол.

Шэнь Цинцю показалось, что этот звон пронзил его горло, будто острое лезвие, оборвав смех.

Средь массы грязных спутанных волос и красной от крови кожи его глаз сиял подобно белому пламени в ночи. Сотрясаясь от боли, он пополз к разбитому мечу.

Ничего не осталось.

Только меч.

Да, нынешний Ло Бинхэ – его творение, но кто послужил истинной причиной подобного финала?

Во имя исполнения обещания, что запоздало на десятилетия, ради клятвы, которая уже никому не поможет.

Погиб человек – разбился меч.

Всё не должно было так закончиться.

Струйки крови потянулись друг к другу, но, так и не сумев слиться, вновь разошлись.