– Все дело в материи, – сказал старый судовой врач, – в материи плюс в условиях. Ну и, может быть, – медленно добавил он, – в третьем факторе. Да, в третьем – но там, там… – Он оборвал свою загадочную фразу и взялся набивать трубку.
– Продолжайте, доктор, – сказали мы ободряюще и с большим нетерпением. Собрание проходило в курительной комнате «Санд-а-Лия», пересекавшего Северную Атлантику; доктор казался всем поистине замечательным персонажем. Закончив набивать трубку, он закурил и устроился поудобнее.
– Материя, – авторитетно сообщил он нам, – неизбежно выступает манифестом любой жизни – так сказать, точкой опоры, позволяющей проявить себя, выразить в определенной форме, понятной и очевидной для нас. Столь велика роль материи в создании того, что мы называем жизнью – алчно ищущей любые пути к проявлению, – что я однозначно убежден: при надлежащем стечении обстоятельств ожил бы и такой безблагодатный материал, как деревянный чурбачок. Ибо, говорю я вам, джентльмены, жизненная сила столь же неистово настойчива и столь же неизбирательна, как разрушителен огонь! Сущность жизни хаотична, но иные из наших «светлых умов» только сейчас начинают до этой истины доходить. Здесь впору усмотреть некий кажущийся парадокс, – подытожил он, качая старой седой головой.
– Да, доктор, – сказал я. – Вкратце, ваш аргумент заключается в том, что жизнь – это вещь, состояние, факт или элемент… называйте это как хотите… для чьего проявления и нужна вся окружающая нас материя. Сойдутся некие факторы, выстроятся условия – и вот она, жизнь. Другими словами, она – продукт эволюции, проявленный в материи и заданный условиями, так?
– В той мере, в какой мы понимаем мир, – так, – проговорил старый доктор. – Хотя, имейте ввиду – может существовать и третий фактор. Но в глубине души я верю, что это вопрос химии – условий и подходящей среды. При определенных условиях этот монстр по имени Жизнь может сделаться настолько могучим, что вберет в себя все, через что сумеет проявить себя. «Сила, порожденная определенными условиями» – хорошее определение; однако же, само по себе оно ничего не объясняет. Ровно так же в названиях «электричество» и «огонь» нет никакой поясняющей информации – это просто термины. Все три эти силы относятся к внешним силам – великим Чудовищам Пустоты. Ничто из того, что мы можем сделать, не создаст ни одного из них – наша сила лишь в том, чтобы, создав условия, сделать каждое из них доступным нашим физическим ощущениям. Я ясно говорю?
– Да, доктор, в каком-то смысле вы правы, – сказал я. – Но я с вами не согласен, хотя, кажется, понимаю вас. Электричество и огонь – это то, что я мог бы назвать естественными явлениями, но жизнь – это нечто абстрактное, своего рода всепроникающее бодрствование. О, я не могу этого объяснить! Кто бы мог? Жизнь духовна! Она – не просто порождение каких-то условий, вроде огня или электричества, приведенных вами в пример. Какая, право, циничная аналогия! Жизнь – своего рода исполненное духа таинство…
– Мой мальчик! – Старый доктор усмехнулся в усы. – Может, вы продемонстрируете мне таинства духа у моллюска или, скажем, краба? Я бы с удовольствием посмотрел! – Он одарил меня язвительной ухмылкой. – В любом случае, думаю, вы все уже догадались, что у меня в запасе история, подтверждающая гипотезу, что жизнь – не большее таинство или чудо, чем огонь или электричество. Но, пожалуйста, помните, джентльмены, что, поскольку нам удалось назвать и эффективно использовать эти две силы, они остаются такими же загадочными, как и прежде. То, что я собираюсь вам поведать, не объяснит тайну жизни, а лишь прояснит один из прецедентов, на каковой я опираюсь в своем ощущении, что жизнь – это, как я уже сказал, сила, проявляемая в определенных условиях, путем естественной химии. Она может использовать для своих целей и нужд самую неподходящую материю, ибо без материи не способна возникнуть и проявиться…
– Я не согласен с вами, доктор, – перебил я. – Ваша теория разрушила бы всякую веру в жизнь после смерти. Это было бы…
– Тише, сынок, – осадил меня старик со спокойной понимающей улыбкой. – Сначала послушай, что я тебе скажу; и вообще, что ты имеешь против материальной жизни после смерти, а? И если ты возражаешь против материального обрамления, напомню: речь идет о той жизни, какой мы понимаем ее в этом мире. А теперь, господа, прошу тишины, иначе я так и не начну рассказ.
Дело было много лет назад, в пору моей молодости. Я прошел экзамены и настолько переутомился, что меня решили отправить в морской круиз для отдохновения. Я был далеко не богат, но выход нашелся: я получил номинальную должность врача на пассажирском парусном клипере, следовавшем в Китай. Корабль назывался «Хеопс», и вскоре после того, как я погрузил на борт все свое снаряжение, он отчалил. Мы спустились по Темзе – и на следующий день бороздили дали пролива Ла-Манш.
Капитана звали Ганнингтон. Он был очень порядочным человеком, хотя и совершенно неграмотным. Первый помощник, мистер Берлис, отличался тихим, суровым, сдержанным нравом и большой начитанностью. Второй помощник капитана, мистер Сэлверн, пожалуй, по рождению и воспитанию представлялся наиболее социально образованным из троих, но ему недоставало их стойкости и неукротимого мужества. Он был более чувствительным, эмоциональным и даже нервозным человеком, зато самым тактичным из них троих.
На пути следования мы зашли на Мадагаскар, где высадили нескольких пассажиров; затем направились на восток, намереваясь зайти на Северо-Западный мыс; но примерно в ста градусах к востоку мы столкнулись с ужасной непогодой, оборвавшей нам все паруса и вдобавок сломавшей кливер и фок-мачту.
Шторм отбросил нас на север, на несколько сотен миль, и оставил в весьма плачевном состоянии. Корпус трещал по швам, воды в трюм налилось примерно на три фута. Кроме кливера и фок-мачты пострадал и верх грот-мачты; еще мы потеряли две шлюпки и клетку с тремя превосходными поросятами – ее смыло за борт едва ли не за полчаса до того, как стих ветер. Стих-то он быстро, а вот ударная сила волн сохранялась еще несколько часов.
Незадолго до наступления темноты ветер унялся, а поутру нас ждала великолепная погода – спокойное, лишь чуть-чуть волнующееся море, яркое солнце и штиль. Кроме того, у нас появилась компания: как указал мистер Сэлверн, второй помощник, примерно в двух милях к западу находилось еще одно судно.
– Экий бродячий пакетбот, доктор! – произнес он, передавая мне подзорную трубу. Я поглядел на корабль вдалеке и, кажется, понял, к чему он клонит, так что сказал:
– Ну да, мистер Сэлверн, он явно много где побродил – на вид ужасно старый.
Он посмеялся надо мной в своей обычной незлобивой манере.
– Сразу видно, что вы не моряк, доктор, – заметил он. – Я говорю «бродячий» в том смысле, что он отбился от человека. Это брошенное судно, и по морям его носит, готов об заклад биться, уже не первый десяток лет. Приглядитесь к обводам – к кормовому подзору, баку и водорезу. Посудина стара как мир, сам Дэви Джонс от нее отказался. Посмотрите на наросты на ней, на толщину стоячего такелажа – там все в соляных отложениях; видите же, белеет на солнце? Это был малый барк, но разве не видите – ни ярда реи на подобающем месте. Все прогнило, попадало с крепежей. Диву даюсь, как стоячий такелаж не оборвался. Надо попросить старика-кэпа, чтобы выделил нам шлюпку и разрешил обследовать судно. Оно того, думаю, стоит.
Однако весь день команда «Хеопса» была занята требующим времени и сил ремонтом мачт и снастей, так что, думаю, вы сами представляете, почему никому не было дела до какой-то там реликтовой посудины. Часть этого времени я провел, проворачивая вместе с другими один из палубных кабестанов[87], ибо физические упражнения благотворно влияют на выгонку желчи из организма. Старый капитан Ганнингтон похвалил мой энтузиазм да и сам в итоге встал на проворот. За общей работой мы с ним и разговорились. Невзначай я упомянул и брошенное судно, и капитан заметил, что нам повезло не налететь на него во мраке – лежало оно прямо с подветренной стороны от нас, судя по тому, как мы дрейфовали во время шторма. Кэп также считал, что корабль – странный на вид и однозначно древний; но в этом последнем вопросе он явно был осведомлен куда меньше, чем второй помощник, поскольку, как я уже сказал, был человеком неграмотным и не знал о морском деле ничего, кроме того, что почерпнул из непосредственного опыта мореходства. Ему явно не хватало книжной науки о судах, существовавших в былые времена.
– Это плавучий музей, доктор, – только и смог сказать он.
Когда я упомянул, что было бы интересно подняться на борт такого «музея» и глянуть, чем можно поживиться, он кивнул – будто такая мысль уже приходила ему в голову и даже не противоречила общему плану нашего вояжа.
– Как работу закончим, так сразу, доктор, – сказал он. – Прямо сейчас людей я вам не смогу выделить, вы же знаете. Нужно привести наш корабль в порядок и подготовить его как можно лучше к дальнейшему плаванию. Но потом мы возьмем мою гичку[88] и во вторую полувахту, с четырех до восьми вечера, наведаемся туда. Волна улеглась, так что отчего бы не развеяться.
В тот вечер, после чаепития, капитан велел экипировать гичку и спустить ее за борт. С нами вознамерился отправиться второй помощник, и шкипер пообещал ему присмотреть, чтобы нам передали пару-тройку хороших ламп, поскольку вот-вот должно было стемнеть. Чуть позже мы уже плыли по спокойному морю с командой из шести человек на веслах и развивали весьма приличную скорость.
А теперь, господа, я перехожу к максимально точному изложению как главных, так и нюансных событий инцидента – чтоб вы могли шаг за шагом проследить его раскрытие, – так что лучше вам сейчас быть повнимательнее. Я сидел на корме со вторым помощником капитана и рулевым, и по мере того, как мы подплывали все ближе и ближе к незнакомому судну, я изучал его со все возрастающим вниманием – как, впрочем, и капитан Ганнингтон со вторым помощником. Оно находилось, как вы уже услышали, к западу от нас, и сполохи заката полыхали на его боках алой зарницей. Очертания бортов казались чуть размытыми и нечеткими из-за ореола света, почти лишавшего глаза возможности что-либо разглядеть; гниющие рангоуты и стоячий такелаж утопали в огненном великолепии. Именно из-за этого эффекта заката мы увидели, что судно все окружено какой-то странной пеной неуловимого оттенка – коричневого, как выяснилось, когда мы подошли к нему довольно близко. Охватывая старый корабль, пена распространялась от него крупным, в пару сотен ярдов, пятном. Разлив тянулся к востоку, мимо правого борта нашей шлюпки, и длился в ту сторону еще где-то двадцать фатомов.
– Странная штука, – отметил капитан Ганнингтон, перегибаясь через борт и глядя на воду. – Что-то в грузе, похоже, прогнило и вытекло через швы.
– Гляньте на корму и нос, – воскликнул второй помощник. – Как там все заросло!
Как он и сказал, под носом и короткой стойкой за кормой расцвели огромные колонии странных с виду морских грибов. С обрубка кливера и водореза свисали целые «бороды» слизи и морских сорняков, сбегавшие к окольцевавшему корабль разливу. Шлюпка прошла мимо правого борта – мертвенно-белого и грязного, без названия на нем, но с какими-то прожилками и пятнами более насыщенного цвета.
– От него валит пар или дымка, – снова заговорил второй помощник. – Это видно на свету. То появляется, то исчезает – смотрите!
Я понял, что он имел в виду: над старым судном то ли скопились какие-то газы, то ли оно само их источало.
– Это, кажись, самовозгорание! – воскликнул, щурясь, капитан Ганнингтон. – Будем исследовать с осторожностью, парни. Может, конечно, это рукотворный огонь – а ну как на борту до сих пор какой-то бедняга обитает… Но это вряд ли!
К этому времени мы были уже в паре сотен ярдов от старого заброшенного судна и бороздили коричневую пену. Когда вода стекала с поднятых весел, я услышал, как один из матросов ругнулся себе под нос: «Чертова патока». Да, сравнение весьма точное! По мере приближения гички к старому кораблю пена становилась все гуще и гуще – и даже в какой-то момент начала мешать продвижению.
– Поддайте жару, молодцы! Вложите всю силушку богатырскую! – возгласил капитан Ганнингтон дирижерским тоном. Повисла звенящая тишина, нарушаемая только мерным дыханием гребцов и приглушенным, настойчивым хлюпаньем весел, погружающихся в густую жижу цвета кофе с молоком и прокладывающих путь нашей утлой ладье. Пока мы плыли, я уловил в вечернем воздухе какой-то странный запах. У меня не имелось сомнений, что он поднимается от разлива и запачканных в мути весел, но я не мог дать ему названия; и все же в каком-то смысле он казался мне смутно знакомым. Мы подступили почти вплотную к дряхлому судну, его озаренный меркнущим светом заката борт нависал у нас поверх голов. Капитан скомандовал налегать на носовые весла и готовить багор, что и было сделано.
– Там, на борту! Эй! На борту! – крикнул капитан, но ответа не последовало. Глухой звук его голоса терялся в открытом море при каждом воззвании. – Эй! Там, на борту! Эй! – кричал он раз за разом, но никто не откликался. Пока Ганнингтон голосил и выжидающе высматривал, не выглянет ли кто из-за оплывшего релинга, я все сильнее ощущал странную подавленность, если не сказать нервозность. Эти чувства отхлынули в какой-то момент, но я до сих пор помню, как вдруг остро ощутил подступившую со всех сторон темноту. В тропиках быстро темнеет – хотя, совершенно точно не «по щелчку пальца», как воображают иные бульварные сочинители. Тут дело было не в том, что наступающие сумерки заметно сгустились за очень короткое время, а скорее в том, что мои нервы внезапно натянулись, как струны арфы. Я особо отмечаю свое состояние, потому что обычно спокоен как слон. Возможно, в свете того, что произошло дальше, есть смысл обратить на это внимание.
– На борту никого нет! – воскликнул капитан Ганнингтон. – Поддайте ходу, ребята!
Гребцы вложили всю свою силу в весла, и вдруг голос второго помощника, дрожащий от изумления, прорезал воздух:
– Взгляните! Да это же наш поросятник! Вон, вижу метку «Хеопса». Невероятно, но его прибило сюда, и он увяз в этой мерзкой трясине! Вот же диво дивное! – И правда, перед нами была та самая клетка, выкинутая штормом за борт. Встретить ее здесь показалось мне уж слишком странным совпадением. Меня кольнула мысль: как же клеть с тремя утопшими поросятами угодила сюда, в самую гущу разлива? Мы – при веслах, и то еле пробиваемся! Что-то здесь решительно не сходилось.
– Подхватим ее на обратном пути, – сказал капитан и призвал команду «налечь всем миром», ибо жижа вблизи старого судна стала гуще киселя, едва позволяя гичке двигаться. Наконец морякам удалось развернуться, оставив лишь пару футов до дышащего на ладан корабля. Матрос на носу уцепился багром в борт.
– Зафиксировал, баковый[89]? – зычно осведомился капитан Ганнингтон.
– Так точно, сэр! – ответил матрос, и тут же над нашими головами раздался леденящий душу треск.
– Что там стряслось? – взволнованно спросил капитан.
– Оторвался, сэр. Начисто оторвался! – воскликнул матрос, и в голосе его прозвучали нотки истинного потрясения.
– Значит, цепляем снова! Ты, голова садовая, думаешь, пакетбот этот только вчера на воду сошел? Поддевай крюком главную цепь!
Моряк протянул багор с такой деликатностью, что в надвигающемся мраке почудилось мне, будто он едва касается крюком. Хотя больших усилий тут тоже не требовалось: гичке некуда было деться от корабля в окружающей нас густой, вязкой среде. Пока я размышлял об этом, глядя на округлый борт старого судна, капитан обратился ко мне:
– Боже милостивый, до чего же ветха эта посудина! И что за оттенок, доктор! Краска совсем облезла, верно? Эй, кто-нибудь, подайте весло.
Ему передали весло, и он приставил его к древнему, выгнутому борту. Затем капитан скомандовал второму помощнику зажечь пару ламп и приготовить их для подъема наверх, ибо сумерки на море не заставили себя ждать.
Второй помощник зажег лампы и велел одному из матросов подготовить третью в шлюпке, а затем, держа по источнику света в каждой руке, поравнялся с Ганнингтоном. Тот, подперев руками бока, стоял у прислоненного весла.
– Теперь, парень, – обратился капитан к гребцу, – лезь наверх, а мы тебе передадим лампы.
Матрос охотно подчинился, ухватился за весло и перенес на него вес тела. В этот момент что-то хрустнуло.
– Смотрите! – воскликнул второй помощник, направив луч фонаря. – Весло проминает борт!
И впрямь, весло оставило значительное углубление на выпуклом, сплошь покрытом слизью борту старинного судна.
– Одна труха, вот оно что, – констатировал капитан Ганнингтон, нагнувшись к борту для осмотра, а затем скомандовал матросу. – Вверх, мой мальчик! Не лови ворон!
При этих словах парень, на мгновение замерший после того, как весло подалось под его тяжестью, начал подниматься – и уже через несколько минут, встав на верхний настил, перегнулся через релинг, будучи готовым поднять лампы. Их передали наверх, и капитан попросил, чтобы матрос придержал весло, после чего полез наверх, зовя меня и второго помощника присоединиться.
Высунувшись из-за борта, Ганнингтон удивленно произнес:
– Клянусь челюстью, тут все в плесени! Она тут тоннами наросла… Боже правый!
Резво поднявшись, я увидел своими глазами, что он имел в виду: везде, куда падал свет от двух ламп, не видать ничего, кроме сглаженной белыми напластованиями до очертаний пузырей и кочек палубной утвари. Казалось, корабль завалило нетающим грязным снегом. Второй помощник, брезгливо отряхнув руки после прикосновения к замшелому релингу, встал рядом. Настил прогибался под нашими шагами, напоминая губчатую кашицу.
Капитан Ганнингтон выхватил у матроса лампу; второй помощник сразу потянулся за другой. Они подняли их повыше, и мы с матросом заозирались. Зрелище нам явилось, что и говорить, необычное – и отвратное до крайности. Господа, я решительно не могу найти слова, что точно описали бы преобладавшее надо мной в тот момент чувство.
– Господь всемогущий… – протянул капитан и присвистнул. Ни второй помощник, ни матрос ничего не сказали. Да и я немотствовал, лишь принюхиваясь к царившей на палубе вони – в ней угадывалось что-то полузнакомое, исподволь нагоняющее страху.
У субстанции под нашими подошвами имелась одна странность, не укрывшаяся от внимания капитана: мы не могли продавить и разрушить ее, как бы ни налегали, оставляя только углубления.
– Никогда раньше не видел ничего подобного! Никогда! – заявил капитан, склонясь с фонарем, чтобы осмотреть поверхность у нас под ногами. Он притопнул сапогом, и палуба издала глухой, вязкий звук. Опустив лампу к самому голенищу, он заявил: – Будь я проклят, если это не смахивает на кожу!
Второй помощник, матрос и я все вместе наклонились и посмотрели туда же. Второй помощник потыкал в палубу указательным пальцем, и я помню, что несколько раз постучал по ней костяшками пальцев, прислушиваясь к глухому звуку и отмечая уплотненную густую текстуру.
– А по мне, так тесто напоминает, – пробурчал второй помощник. – Вот же гадость! – Он поспешил встать. – Еще и воняет странно.
И стоило ему это сказать, как я внезапно понял, что было знакомого в этом неясном запахе, витавшем вокруг нас! Что-то звериное; что-то от вольера с крупным животным или от подвала, кишащего крысами. Тут же я начал озираться по сторонам с вполне объяснимой тревогой. Крысы – их тут, на борту, должно быть, сотни! Эти твари, будучи оголодавшими, чрезвычайно опасны. С другой стороны, не плесень же им здесь есть столько лет. Опасение не выдерживало, как мне казалось, критики, и поэтому я не стал его высказывать.
Капитан Ганнингтон вместе со вторым помощником направился на корму по покрытой плесенью главной палубе. Оба высоко держали лампы, чтобы как можно лучше освещать себе дорогу. Я быстро повернулся и последовал за ними, а за мной – и ушедший в себя матрос. Пока мы ступали, я почувствовал, что воздух пахнет сыростью, и вспомнил легкий туман или дымок над остовом корабля, заставивший капитана Ганнингтона заподозрить пожар. И все же откуда эта вонь зоопарка? Я понял, что хочу оказаться как можно дальше от старого судна.
Внезапно, через несколько шагов, капитан замер и указал на ряд укутанных плесенью раструбов по обе стороны главной палубы.
– Пушки, – сказал он возбужденно. – Надо же, это почти наверняка каперское[90] судно… или откровенно пиратское! Надо проверить трюм, доктор – может, там есть славная пожива. Корабль старше, чем я сперва подумал! Мистер Сэлверн считает, что ему около двухсот лет, но я уже сомневаюсь…
Мы продолжили наш путь на корму, и я помню, что ступал так легко и осторожно, как только мог, как будто подсознательно боялся давить на прогнившие, покрытые плесенью доски. Судя по походке моих спутников, они разделяли мои чувства. Слизь охотно липла к подошвам – и крайне неохотно, с тихим чмоканьем, отлипала.
Капитан несколько опережал второго помощника по шагам, и я понял, что им овладела надуманная перспектива сыскать в трюмах корабля что-нибудь вроде сокровища. Второй помощник, похоже, заразился этой блажью. Если бы не отвага и неутомимость Ганнингтона, остальные немедленно покинули бы судно; всех троих обуяли до того дурные предчувствия, что отваги почти не оставалось – и вы скоро поймете, чем это было вызвано.
Когда капитан оказался возле нескольких махровых от плесени ступеней, ведущих на короткий полуют, я внезапно почувствовал, что ощущение сырости в воздухе стало гораздо более отчетливым. Теперь она находила через равные промежутки, будто какой-то тонкий, влажный, похожий на туман пар странным образом появлялся и исчезал – и, казалось, время от времени палуба становилась немного расплывчатой. Откуда-то вдруг вырвалось странное облачко дыма и ударило мне в лицо, наполнив ноздри тошнотворным, тяжелым запахом; я испугался, что наглотаюсь болезнетворных плесневых спор и стал идти, прикрывая нос и рот рукавом.
Преодолев следом за капитаном три покрытые мхами ступени, мы медленно прошлись по кормовой палубе. Ганнингтон остановился возле бизань-мачты и поднес к ней лампу.
– Ребята, да тут добрых четыре фута плесени, – тихо промолвил он. – Сущий ковер! – Он опустил лампу к нижней части мачты. – Тьфу ты! А тут целый выводок морских вшей[91]!
Шагнув вперед, я увидел, что рачки густым слоем покрывают упор мачты; среди них попадались ненормально огромные, с кулачок ребенка, особи. Они казались прозрачными и бесцветными, как вода, если не считать серых крапинок на раздувшихся боках.
– Я никогда не видел ничего подобного… разве что на живом лососе, – сказал капитан Ганнингтон крайне озадаченным голосом. – Честное слово! И эти твари громадны! – Он прошел дальше, но, сделав несколько шагов по корме, снова остановился и занес лампу над покрытой плесенью палубой. – Господь помилуй, док! – воскликнул он вполголоса. – Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное, а? Да ведь оно в фут длиной, если не больше!
Я наклонился над его плечом и уставился на прозрачное, лишенное окраски существо около фута в длину и около восьми дюймов в высоту, с узкой дугообразной спиной. Пока мы таращились на него, оно как-то странно дернулось и исчезло.
– Прыгнуло… – выдохнул капитан. – Дюжину футов в один мах преодолело. Что это за нововведение такое – морской кузнечик? – Он выпрямился и почесал затылок, другой рукой поводя лампой из стороны в сторону и осматриваясь. – Что эта живность забыла на борту? Взять тех же вшей – будь я проклят, если их место не на жирных рыбинах…
Лампа осветила обширную кучу разлагающейся органики, заполнившую кормовую часть нижней палубы бака. Позади нее возвышался более высокий полубак, достигавший гакаборта. Масса гнили поражала своими размерами: выше ярда, несколько футов в ширину. Капитан Ганнингтон приблизился к ней.
– Похоже на крышку люка, – прокомментировал он, с силой ударив по ней ногой.
Удар оставил глубокий след на белой поверхности гнилостной корки, будто нога коснулась мягкой, податливой массы. Но это оказалось не единственным последствием. Из углубления, оставшегося после пинка, ударила струя густой, красной жидкости, источавшей одновременно узнаваемый и чуждый запах. Небольшой фрагмент гнилостной субстанции прилип к носку ботинка капитана, сочась жижей все того же зловещего оттенка.
– Это еще что? – удивился Ганнингтон и снова занес ногу, готовясь наподдать еще раз по башне плесени. Однако возглас второго помощника остановил его:
– Не стоит, сэр!
Я обернулся к Сэлверну и в отблеске лампы увидел на его лице гримасу, выражавшую смесь удивления и испуга – будто что-то только-только напугало его, и он сгоряча ляпнул ремарку, выдающую этот испуг. Капитан также повернул голову и уставился на него.
– Почему, мистер? – спросил он несколько озадаченным голосом, с легким сарказмом. – Мы должны счистить эту грязь, если хотим спуститься вниз.
Я посмотрел на второго помощника, и мне показалось, что он, как ни странно, внимает не столько слову капитана, сколько какому-то другому звуку. Странно напрягшимся голосом он вдруг выдал:
– Слушайте все!
Однако мы ничего не услышали, кроме слабого бормотания людей, разговаривающих между собой в гичке у борта.
– Тишина, – заметил капитан Ганнингтон после короткой паузы. – Так ведь, доктор?
– По-моему, так, – неуверенно отозвался я.
– И что нам, по вашему мнению, тут слушать? – спросил капитан, снова поворачиваясь ко второму помощнику, но тот отмахнулся от него, как от мухи, как если бы вопрос мешал работе его слуха. Смерив его долгим взглядом, Ганнингтон поднял лампу повыше и поводил ей по сторонам – на сей раз не без легкого беспокойства. Помню, я и сам весь напрягся. Но свет не позволял разглядеть ничего, кроме серовато-грязно-белой плесени вокруг.
– Мистер Сэлверн, – отчеканил наконец капитан, взглянув на него, – не воображайте ничего такого. Возьмите себя в руки, черт возьми. Вы знаете, что ничего не слышали?
– Я совершенно уверен, что что-то слышал, сэр, – произнес второй помощник. – Мне показалось, что я… – Он резко замолк и прислушался с болезненным напряжением.
– На что был похож этот звук? – вмешался я.
– Да ни на что, док, – ответил Ганнингтон за Сэлверна, мягко усмехнувшись. – Можете дать господину Сэлверну тонизирующее, как вернемся. А мы сейчас раздерем эту глыбу. – Он отступил назад и во второй раз пнул уродливую массу, закрывшую собой люк. Результат превзошел его ожидания: башня из плесени небрежно качнулась, будто ком тухлого студня. Капитан торопливо отвел ногу и отступил назад, выставив лампу перед собой.
– Вот те раз, – бросил он, не скрывая изумления. – Эта проклятая штука размякла!
Матрос отскочил на несколько шагов от внезапно просевшей плесневой горки – вид у парня при этом был до чертиков испуганный. Второй помощник Сэлверн, напротив, стоял столбом и смотрел. Что до меня – помню, просто испытывал сильнейшее беспокойство. Капитан продолжал светить лампой на колеблющийся холмик вязкой органики.
– Ладно, сойдет, – сказал он наконец. – Но люка тут нет. Такое впечатление, будто под этой дрянью даже настил отсутствует. А смердит-то, как бродячая псина… – Он обошел ком слизи сзади, качая головой.
– Тихо! – совсем чужим, непривычным тоном вдруг просипел Сэлверн.
Повисла пауза, полная девственной тишины, не нарушаемой даже эхом разговора в причаленной к кораблю гичке. Тогда-то мы все и услышали это негромкое и глухое «туп, туп, туп» где-то под собой, в недрах корпуса – звук до того слабый и далекий, что я даже усомнился бы в том, что вообще слышу его, если бы не реакция остальных.
Капитан Ганнингтон вдруг повернулся к застывшему на месте матросу.
– Скажи им… – начал было он. Однако тот выкрикнул нечто неразборчивое и указал в сторону. Не склонное к выражению эмоций лицо этого человека напряглось настолько, что взгляд капитана немедленно обратился туда же. Как вы понимаете, я и сам последовал его примеру. Матрос указывал на груду плесени – я сразу же понял, в чем дело. Из двух вмятин, оставленных в ней сапогом Ганнингтона, струями выбрасывало фиолетовую жидкость, как если бы ее качали насосом.
Я застыл, во все глаза глядя на эту небыль. Из студня, меж тем, вышла струя помощнее, долетевшая уже до матроса и забрызгавшая его сапоги и штанины. Он и так нервничал до того – в той невозмутимой манере, что присуща невеждам, – и испуг его неуклонно рос все это время; и вот теперь, в переломный момент, парень просто заорал благим матом и дал деру. При этом, уступив ужасу перед тьмой, окутывавшей все палубы, он вырвал у второго помощника лампу из рук – и только потом побежал.
Сэлверн не проронил и слова: взгляд его был прикован к двухструйному фонтану из смердящего фиолетового флюида, бьющему из рыхлой плесневелой груды.
– А ну, вернись, шельма! – полетел в спину матросу зычный бас капитана Ганнингтона, но тот лишь шустрее припустил по плесени. Впрочем, особо шустро двигаться у него не выходило: подошвы его башмаков будто сильнее прилипали к размякшей субстанции. Он дергался из стороны в сторону, будто марионетка; лампа скакала в его руках, а под ногами у парня отчаянно хлюпало. Дыхание матроса сорвалось на затравленный панический хрип.
– Вернись с лампой! – снова рявкнул капитан, однако беглец будто и не слышал его. И Ганнингтон понял, что кричать бесполезно – губы его беззвучно шевелились, будто онемев от гнева на поправшего субординацию подчиненного.
В миг затишья я вновь уловил то биение внизу: «туп, туп, туп, туп». Отныне вполне различимые звуки доносились прямо из-под моих ног – из недр судна.
Вскоре они стали такими отчетливыми, что ничего другого я больше не слышал; разве что голос капитана, переступавшего с ноги на ногу в луже органического клейстера, худо-бедно пробился ко мне:
– Доктор, как думаете, что это за дела? Что может так…
У меня не имелось для него ответа, но на помощь пришел второй помощник, бросив всего два слова; его странно тонкий голос заставил нас с капитаном повернуть разом головы.
– Вон там! – почти провизжал он, указывая на грозно вздыбившуюся плесневелую опухоль. Продолжительная рябь прошлась от нее по палубе, сотрясла пол прямо под вторым помощником – и Сэлверн, издав хриплый вскрик, раскинул руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Дрожь на палубе усилилась – тут уже капитан Ганнингтон покачнулся и, громко чертыхнувшись, расставил ноги. Второй помощник подскочил к нему и схватил за запястье.
– В шлюпку, сэр! – сказал он, произнеся именно то, на что у меня не хватило смелости. – Ради бога…
Он не закончил – его голос утонул в громком крике. Оказалось, что матрос, убежавший от нас, застрял на шкафуте[92], примерно в сажени от правого фальшборта. Он раскачивался из стороны в сторону и истошно кричал. Похоже, он пытался высвободить ноги, и свет от присвоенной им лампы вырисовывал невероятное зрелище: плесень вокруг него пришла в активное движение и облепила его пятки, судорожно наползая уже и на голени. Там, где она касалась ткани брючины, поднимался дымок – и вскоре показывалась незащищенная кожа; мерзостный слайм[93] растворил штанину с той же легкостью, с какой вода делает из салфетки мокрый бумажный струп. Вопя так, будто его разделывают заживо – что, скорее всего, было не так уж далеко от истины, – матрос с огромным усилием высвободил одну ногу. С пятки стекали, дымясь, остатки башмака и разваренной до полужидкого состояния кожи.
Я рванулся было помочь ему, но мое резкое движение напугало беднягу, и, потеряв равновесие, он опрокинулся в собравшееся вокруг него озеро слизи ничком. Напластования плесени, живущей своей дьявольской жизнью, с готовностью надвинулись на него сразу со всех сторон – и на моих глазах покрыли без остатка. Крик матроса оборвался. Там, где он упал, теперь трепетал вытянутый кокон, увеличивающийся с каждой секундой: плесень колышущимися волнами накатывала на него и потихоньку разглаживала, сплющивала.
Со стороны людей, дожидавшихся в гичке у борта, послышались громкие крики, и я увидел, как два перепуганных лица внезапно появились над бортом. На мгновение они были отчетливо видны при свете лампы, выхваченной матросом у мистера Сэлверна – она, как ни странно, стояла прямо и невредимо на палубе, немного в стороне от того места, где человека поглощали заживо. Лампа поднималась и опускалась в такт трепету мшистой поверхности – так лодка поднимается и опускается на небольших волнах. С чисто психологической точки зрения мне сейчас интересно отметить, что эти вот «скачки» лампы вверх-вниз на палубе больше всего потрясли меня, четко обозначив ужасающую невероятность – да что уж там, вопиющую немыслимость захватившей нас ситуации.
Лица матросов внезапно исчезли, раздались крики… Они будто споткнулись, или что-то атаковало их ниже релинга. Так или иначе, они призывали нас уходить – спасаться как можно быстрее! В этот момент я почувствовал, что моя левая нога внезапно и грубо утянута вниз страшным и болезненным хватом. Я вырвался на свободу, издав гневный, испуганный рев. Палуба, насколько хватало глаз, ходила ходуном, и мне вдруг стало ясно, что я громко, надсадно заклинаю, сам себя не слыша:
– В гичку, капитан! В гичку, в гичку!!! Капитан Ганнингтон повернулся ко мне через правое плечо и посмотрел отрешенным взглядом, дававшим понять, что он слишком ошарашен происходящим. Сделав нетвердый и поспешный шаг в его сторону, я схватил его за руку и потряс.
– В гичку! – повторил я. – Уходим! Бога ради, прикажите матросам подогнать гичку к корме! В исходную точку нам путь заказан – опасно!..
Тут капитан всплеснул руками и разразился бранью, потеряв равновесие. Он выгнул спину, напрягая все мышцы, будто пытаясь свалить с хребта незримое бремя; страх и паника охватили его, и он в отчаянии приказал матросам изменить курс:
– Сдайте гичку к корме! К корме, повторяю! К корме!
Мы с товарищем-помощником отчаянно вторили ему.
– Поспешите, люди! – закричал капитан, наклоняясь за лампой. Он споткнулся, но, в отличие от матроса, устоял – и тяжело зашагал к борту, высоко задирая ноги, вытаскивая их из кипящего внизу киселя. Второй помощник выкрикнул что-то неразборчиво и схватился за отставленную руку Ганнингтона.
– Не могу сдвинуться! – взревел он. – Я увяз!
Его ноги и впрямь провалились в гнойное бурление до самых краев сапог. Ганнингтон схватил Сэлверна левой рукой, с силой потянул, и в следующее мгновение тот освободился, хоть и оставшись без башмаков. В это время я беспомощно скакал с места на место, стараясь не застрять. Все вместе мы выбежали к релингу – но до того, как достигли края судна, между нами и целью открылась зияющая влажная расселина шириной порядка двух футов, а какой глубины – неизвестно. Она быстро затворилась, и на ее месте разразилась страшная тряска. Я отскочил прочь, не осмеливаясь более ступить туда. Капитан кричал мне:
– На корму, доктор! На корму, сюда, доктор! Бегите!
Я осознал, что он успел проскочить мимо меня и запрыгнуть на заднюю приподнятую часть юта. Второй помощник был перекинут, как мешок, безвольный и тихий, через левое плечо Ганнингтона – он потерял сознание, и его длинные ноги колотились о кургузые ляжки капитана, пока тот бежал. Ужас ситуации заострял мое внимание на мельчайших и, по сути, не играющих важной роли подробностях – например, я видел, как от обваренных, алеющих на глазах, точно раки в чане, пяток Сэлверна поднимается легкий дымок.
– Эй, там, в гичке! В гичке! – позвал капитан, и в следующую секунду я встал рядом с ним, тоже крича. Матросы откликнулись – они отчаянно старались протолкнуться к корме сквозь густую пену вокруг корабля.
Мы добрались-таки до древних, покрытых плесенью опор релинга и, затаив дыхание, остановились в полутьме, оценивая обстановку. Ганнингтон оставил свою лампу у большой плесневелой формации, когда забирал второго помощника. Стоя и переводя дух, мы вдруг заметили, что вся палуба между нами и пятном скачущего света полна шевеления. Тем не менее тот участок, где мы схоронились – на удалении примерно шести-восьми футов от эпицентра волнения, – оставался твердым.
Каждые пару секунд мы кричали матросам, чтобы они поторопились, и те заверяли нас, что вот-вот подоспеют. Все это мучительное время мы наблюдали за палубой ужасного судна. Я, со своей стороны, чувствовал, как меня буквально тошнит от безумного ожидания; я был готов даже и сигануть за борт, в разлив гнусной органики, пленкой затянувший воду.
Глухие удары «туп, туп, туп» продолжали доноситься изнутри огромного корпуса, становясь все громче и распуская очаги дрожи по палубе – и для меня, с моим-то небывало отвратительным подозрением касательно того, что же задавало этот пульс, представлялись сразу и самыми ужасными, и самыми невероятными из всех слышанных за жизнь звуков.
Мы ожидали прибытия гички, и я со страхом озирался на подскакивающую лампу, желая иметь хоть какой-то контроль над ситуацией. Нечто странное захватило всю палубу. Прямо впереди я наблюдал горки гнили, отталкивающе перекатывающиеся, дрожавшие вне круга света. Уже поближе к нам освещенная снизу доверху груда, видимо, находившаяся на месте люка, грозно увеличивалась в размерах. На ней проступали ужасающие багровые вены, и по мере ее роста казалось, что эти полосы и пятна делаются более яркими – словно жилы, вздутые на теле чистопородного мустанга. Что и говорить – зрелище не от мира сего! Разворошенная нами «башня» тем временем перестала испускать фиолетовые фонтанчики, но груда перед лампой опасно затрепетала и покатилась прямо на нас. Столь неприкрытая угроза заставила меня по-обезьяньи ловко взлезть на губчатый фальшборт, жалобно взывая к милосердию гребцов. Гичка уже подступила, однако мерзкий забортный бульон настолько сгустился, что за каждый взмах весла и за каждый фут прогресса матросам приходилось буквально сражаться. Рядом со мной Ганнингтон дико тряс Сэлверна – второй помощник стонал, но в себя не приходил. Капитан засадил ему пощечину:
– Очнись! Да оклемайся уже, дубина!
Мужчина взбрыкнул ногами и заскулил:
– Жжет! Все жжет внизу! Увяз!..
Мы с капитаном кое-как усадили его на фальшборт, где он разразился новыми стонами.
– Подержите его пока, доктор, – велел мне капитан, отбежал на несколько ярдов вперед и перегнулся через релинг: – Ребятушки, бога ради, поторапливайтесь! Живее, живее!
Матросы отозвались напряженными голосами, уже близкими, но не настолько, чтобы гичка могла снять нас со смертоносной палубы через мгновение.
Я держал стонущего, полуобморочного Сэлверна и напряженно смотрел вперед, вдоль палубы юта. Шевеление плесени приближалось к корме, медленно и бесшумно. Внезапно я увидел кое-что поближе:
– Берегитесь, капитан! – крикнул я. Плесень под Ганнингтоном, до сей поры совсем неподвижная, вдруг вздыбилась, как простыня, укрывающая чьи-то загребущие руки. Крича ругательства, капитан приподнял все тело на релинге, держась за него руками, как за турник, и стал яростно топтать палубную мерзость; потом, совершив длинный неуклюжий скачок, он заступил на вроде бы все еще незыблемую твердь, но мшистый пласт хищно скользнул следом за ним. Вокруг его ног внезапно разверзлись маленькие каверны, издающие жуткие сосущие звуки.
– Назад, капитан! – надсаживая глотку, завопил я. – Живо, назад!
Пласт докатился до его ног, задел по касательной. Ганнингтон в бешенстве притопнул на него и отпрянул прочь, оставшись без половины сапога. Зашипев от боли и гнева, он тут же запрыгнул на поручень.
– Давайте за борт, доктор! Выхода нет!
– Туда, в эти нечистоты? Кто знает, что с нами будет от них!
– Гичка на подходе! Лучше попробовать доскрести до нее!
– А как же Сэлверн?
– Сэлверна беру на себя! – Дойдя ко мне по ограждению, капитан подхватил второго помощника под мышки. В этот миг мне показалось, что я вижу в загаженной воде внизу некие очертания. Я пригляделся: слева под бортом определенно что-то двигалось.
– Внизу что-то есть, капитан! – сообщил я, указав в темноту. Ганнингтон рискованно высунул верхнюю половину тела за релинг и всмотрелся.
– Так это ж там какая-то шлюпка! Шлюпка, клянусь челюстью! – завопил он и, кряхтя, потащил вдоль фальшборта второго помощника. Я ступал следом, опасливо подскакивая на тех участках, что казались влажными или скользкими. – Да, точно шлюпка! – повторил через мгновение капитан и, резво сняв Сэлверна с релинга, сбросил его вниз. Тело помощника грянуло о днище лодки. – Ваша очередь, док! – крикнул он мне, оторвал от поручней и отправил вслед за Сэлверном. Перед тем как он это провернул, я успел почувствовать, как древние, губчатые перила как-то странно, тошнотворно задрожали и начали раскачиваться. Я упал на второго помощника, и капитан полетел по воздуху за мной, почти в то же самое мгновение. К счастью, он приземлился в стороне от нас, на переднюю банку, сломавшуюся под его весом с оглушительным треском, брызнув во все стороны деревянными щепками.
– Ну все, – услышал я его сдавленное кряхтенье. – Будто в ад наведались, ей-богу…
Он достал из кармана короб спичек и запалил одну в тот момент, когда я поднялся на ноги; нас разделяло распростертое на средней и кормовой банках тело второго помощника. Мы закричали, призывая к себе нашу гичку, чтобы дать понять гребцам, где мы находимся: свет их лампы угадывался за правым бортом брошенного судна. В ответ они сообщили нам, что делают все, от них зависящее. Капитан Ганнингтон зажег новую спичку и осматривал шлюпку, принявшую нас. Она оказалась вполне современного вида, с зауженной носовой частью. На корме красовалась надпись:
«ЦИКЛОН ГЛАЗГО». Шлюпку отличало состояние, близкое к отличному – ее явно занесло течением в разлив, и она влипла в него днищем.
Зажигая по очереди спички, капитан Ганнингтон вышел к носу суденышка. Вдруг он позвал меня, и я, перепрыгнув через банки, поспешил вперед.
– Оцените, доктор, – сказал он, указывая на целую груду костей, сваленных на самом носу. Нагнувшись и присмотревшись, я понял, что в ней причудливым образом смешались останки по меньшей мере трех человек – чистые и сухие. В голову мне немедленно пришли кое-какие соображения относительно их участи, однако я не стал ничего говорить вслух – идея моя еще не оформилась до конца и была связана с тем абсурдным и немыслимым предположением относительно причины глухого, но громкого стука, сотрясавшего изнутри корпус судна и слышного даже теперь, когда мы вовсе убрались с корабля. И все это время перед моим внутренним взором стояла картина наползающих на тело погибшего матроса мшистых пластов. Мы ничего не смогли предпринять для бедняги – так ему гнить теперь там, на палубе, под всей этой плесенью.
Но когда капитан Ганнингтон зажег последнюю спичку, мне явилось по-настоящему тошнотворное зрелище, не ушедшее и от его внимания. Спичка погасла – непослушными пальцами он извлек другую и запалил. Ничто не изменилось, и мы не ошиблись. Массивная фистула из серо-белой гнилостной массы нависала над лодкой, неторопливо наползая на нас – протянувшись от самого разбухшего корпуса, словно бы сделавшегося живым! При виде этого непотребства капитан Ганнингтон вмиг уложил в четыре слова одолевавшую меня невероятную и не укладывавшуюся ни в какие рамки мысль:
– Да этот корабль… живой!
Я, клянусь, никогда не слышал такого непонимания и ужаса в мужском голосе. Сама кошмарная уверенность в этом и сделала для меня реальностью то, что прежде оставалось догадкой, робкой спекуляцией. Логика образованного человека восставала против такого, но факты, насквозь невозможные, обратили свой уродливый лик ко мне. Интересно, может ли кто-нибудь из вас, господа слушатели, понять мои чувства в тот момент? Ужас, неверие… и, в конце концов, вера!
Пока догорала спичка, я успел заметить, что наползавшая на нас масса живой материи была пронизана багровыми жилками, набухавшими и наполнявшимися прямо на глазах. Выступ плоти содрогался в такт пульсу – «туп, туп, туп» – чудовищного сердца внутри огромного серо-белого амебоидного корпуса. Огонек спички дополз до пальцев капитана и, судя по едкому запашку, опалил кожу и ногти, но Ганнингтон отрешился от всякой боли. Огонек погас, и в последний момент я успел заметить свежую щель, вдруг появившуюся на конце чудовищного выступа. Ее покрывал мерзкий багровый секрет. Через сумрак от этого придатка к нам поползла трупная вонь.
Я услышал, как хрустнул коробок в руках капитана, пытавшегося найти новую спичку. Потом он выругался истончившимся, полным испуга голосом, обнаружив, что израсходовал весь запас. Неловко повернувшись во тьме, он споткнулся о ближайшую банку, пытаясь перебраться подальше от корабля на корму лодки; я последовал за ним. Оба мы понимали, что тварь тянется к нам поверх носа шлюпки, грозно нависая над грудой сваленных там костей. Мы отчаянно закричали, призывая к себе матросов – и как раз в этот момент из-за обвода правого борта корабля-изолянта показался передок нашей гички.
– Спасены! – выдохнул я.
Капитан Ганнингтон приказал дать с гички свет, но просьба оказалась невыполнимой: лампу сшибли куда-то за борт в ходе отчаянного обходного маневра вокруг корабля, и в липких водах разлива она погасла, канув с концами.
– Быстрее! Быстрее! – умолял я.
– Поднажмите, парни, ходу! – подгонял капитан. Оба мы не отводили глаз от кормового подзора[94], откуда ползла к нам невидимая тварь.
– А теперь весло мне! Живо! Передавайте весло! – вскричал капитан, выпростав руки во тьму к приближавшейся гичке. На ее носу очертилась фигура, что-то протягивавшая нам через разделявшие борта ярды загрязненных разливом вод. Ухватившись, Ганнингтон тут же хрипло пролаял:
– Есть! Принял! Отпускай!
И в этот же самый момент колоссальная тяжесть прижала к правому борту корабля шлюпку с «Циклона», приютившую нас. Я услышал голос капитана:
– Берегите голову, док!
После этого он занес тяжелое четырнадцатифутовое деревянное изделие за голову – и нанес удар во тьму. Что-то хлюпнуло, и он ударил снова, кряхтя от напряжения. Второй удар помог шлюпке мало-помалу выровняться, и тут же по ее борту чиркнул нос подоспевшей гички.
Бросив весло, капитан Ганнингтон подскочил ко второму помощнику, поднял его над банками и, держа на весу, передал на нос гички матросам; после этого он разрешил перейти и мне. Убедившись, что я на месте, он сам, в последнюю очередь, перебрался к нам. Кое-как мы отволокли все еще пребывающего в отключке Сэлверна на корму, и капитан крикнул гребцам сдавать назад; отойдя от покинутой нами лодки, мы сразу направились сквозь слой густых нечистот в открытое море.
– А где Том Гаррисон? – выдохнул один из мужчин в разгар своих усилий. Я, к стыду своему, даже не сразу понял, о ком речь, а ведь так звали погибшего матроса, пошедшего с нами на борт. Осенило, называется! Тот парень, что спрашивал, слыл закадычным другом Гаррисона, и его интерес был вполне понятен. Ганнингтон ответил ему предельно кратко:
– Мертв! Греби! Не разговаривай!
Как бы трудно ни было ребятам протолкнуть гичку через гущу для нашей эвакуации, задача по окончательному спасению наших душ из липкой хватки разлива казалась сложнее в десять раз. После пяти минут отчаянной гребли лодчонка едва ли сдвинулась больше, чем на фатом, и страх вновь сдавил сердце, когда один из запыхавшихся гребцов бросил:
– Ну все, встали! Пропадем тут все, как бедолага Том!
– Молчи, дубина! Налегай! – прикрикнул на паникера капитан.
Прошло еще несколько минут. Мне показалось, что глухой мощный пульс – «туп, туп, туп» – сделался более отчетливыми в недрах мрака, скрывавшего нашего невероятного преследователя, и я принялся вглядываться за корму. Мне стало сильно не по себе, ибо я мог поклясться, что раздутая туша монстра уже где-то совсем рядом; что она все ближе и ближе к нам в этих потемках. Капитан Ганнингтон явно терзался тем же самым чувством. Бросив короткий взгляд через плечо, он вскочил и начал загребать веслом по обе стороны относа.
– Проберитесь как-нибудь аккуратненько, док, – обратился он ко мне надломленным переживаниями голосом, – и вставайте на носу, попробуйте подчистить впереди эту гнусь!
Я исполнил его приказание – занял место на носу и принялся раскидывать мерзкую липкую жижу, орудуя веслом на манер лопаты, пытаясь расчистить канал для прохода гички. Снизу поднимался густой смрад, отравлявший воздух. Мне никогда не подобрать, думаю, подходящих слов, чтобы описать весь тот ужас: тварь из дурного сна плавно подтягивалась к нам из-за кормы, а разлитая вокруг клейковина удерживала нас на месте, подобно коварно поставленному капкану.
Минуты сходили за вечность, а я все таращил глаза во мрак за кормой, не забывая баламутить и прореживать жижу, загребая то слева, то справа от себя. Ледяной пот градом катился по моим лицу и спине.
И тут капитан Ганнингтон вскричал:
– Пошла, пошла, ребята – навались-ка!..
Я и сам почувствовал, что лодка стронулась, когда матросы налегли на весла с новой силой. Скоро в этом не осталось никакого сомнения, так как жуткое «туп, туп, туп» начало удаляться. Мы подходили все ближе и ближе к краю разлива, и гичка набирала ход. Наконец ее борта объяли чистые, свежие, благодатные морские воды.
Вечер сохранял непроглядность, и низкое небо укутали плотные облака, но в какой-то момент их прорезал налитый багрянцем просвет – и махина судна, изрыгая пар через провал под носовой частью и издавая странный звук, одни только отголоски коего заставляли все кости ныть и вибрировать в наших телах, предстала перед нами в последний раз. Вскоре ее утробное гудение перекрыл новый шум, напугавший капитана Ганнингтона даже больше.
– Что такое? – спросил я осипшим голосом.
– Ветер, – тихо ответил он. – Идет над морем, гонит шторм. О, если бы я сейчас был на своем корабле! – Он закричал команде: – Налегайте! Гребите, иначе не видать вам хорошего пайка, клянусь челюстью!
Матросы приложили все усилия, и мы добрались до корабля, успев поднять гичку до шторма, надвигавшегося с запада. Я видел, как ветер нес в нашу сторону стену пены, самый настоящий высокий вал – и вой нарастал, покуда не стал похож на паровозный гудок. Шторм выдался сильный, и на следующее утро нас качало посреди белых гребней. В близлежащих водах никого не было – с чудовищным судном-изолянтом нас теперь разделяли мили. Но мы тому только радовались – хотелось забыть, что это нечто в принципе существует.
Осматривая позже ноги Сэлверна, я обнаружил, что его пятки будто ошпарены едкой кислотой. Не найду других слов, чтобы описать это состояние. Страдания, выпавшие ему на весь остаток рейса, поистине были ужасны.
– Теперь, – сказал доктор, окончив рассказ, – о сути дела. Если бы мы могли точно узнать, чем изначально было загружено старое судно, и сопоставить различные материалы из его груза, плюс температуру и время выдержки… плюс еще один-другой фактор, о чьей сути можно только строить догадки… тогда мы бы разгадали химию самозарождения жизни – понимаете, господа? Возможно, только поверхностную химию… не происхождение, не самую суть… но ведь и это – большой шаг вперед. Я часто сожалел об этом шторме, знаете ли – с точки зрения ученого. Мы ведь сделали потрясающее открытие, но в то же время я испытывал только благодарность за то, что избавился от него. Невероятный шанс. Я часто думаю о том, что именно пробудило чудовище от оцепенения. А эта субстанция вокруг него! Тушки наших поросят, попавшие в нее! Я думаю, это была ловчая сеть, джентльмены. В нее попадалось многое. Да…
Старый доктор вздохнул и кивнул.
– Добыть бы коносамент[95] того судна, – произнес он, и во взоре его явно проступило сожаление. – Ах, если бы… Это могло бы нам как-то помочь. Но в любом случае… – Он снова принялся набивать трубку. – Полагаю, – закончил он, мрачно оглядывая нас, – что мы, род людской, в лучшем из случаев – неблагодарные попрошайки! Но – эх, какой шанс был? Какой шанс, а?..