Уже год о передовом корабле «Грайкен» не было ни слуху ни духу, ни вестей ни костей. Даже самые оптимистичные друзья моего старого приятеля оставили надежды на то, что он до сих пор рассекает по морским просторам.
И все же я знал: в глубине души Нед Барлоу до сих пор надеется на Ее возвращение. Мой бедный старый друг! Как я за него переживал, как сочувствовал его горю!
Дело в том, что именно на «Грайкене» уплыла его возлюбленная год назад, тем черным январем. Отправилась попутешествовать, поправить здоровье, и с тех пор глубины океана хранили таинственное молчание. И корабль, и те, кто был на нем, бесследно исчезли. Последний раз «Грайкен» подал слабый сигнал в районе Азорских островов.
И все же Барлоу не терял надежды. Мы никогда об этом не говорили, но порой море болтовни выбрасывало на берег его глубинные, сердечные думы. Так я хотя бы косвенно мог узнать, что в самом деле занимает его мысли.
Время так и не смогло стать ему врачевателем.
Эта история началась несколько позже, когда на меня обрушилось нежданное наследство. Преставился дядюшка, и ветер, гуляющий в моих карманах, вдруг сменился неслыханными богатствами. В мгновение ока я получил во владение дома, деньги, земли, и наконец – самая заветная моя мечта – великолепную яхту водоизмещением около двухсот тонн, полностью оснащенную.
Я не мог поверить, что обладаю теперь этим чудом: меня обуревало желание сбежать в Фалмут и выйти в море.
В былые времена дядюшка порой проявлял радушие и приглашал меня проплыть с ним вдоль побережья (или еще куда-нибудь, куда ему заблагорассудится). Но никогда, даже в самых сладких грезах, не представлял я, что яхта станет моей. И вот теперь спешил, готовился к хорошему долгому морскому путешествию, ведь море всегда было мне почти настоящим другом.
И все же, несмотря на красивые мечты и перспективы, я не был по-настоящему счастлив. Я хотел выйти в море вместе с Недом Барлоу. Но пригласить его боялся: мне казалось, что он, с его-то тяжелой утратой, должен ненавидеть море всей душой.
И все же при мысли оставить его и отправиться в плавание одному на душе скребли кошки. Он в последнее время чувствовал себя неважно, и выход в море был бы как нельзя кстати… кабы не нарывающая злая память.
В конце концов я решился позвать его и таки позвал – за пару дней до назначенной даты.
– Нед, – сказал я, – тебе пользительно будет развеяться, сменить обстановку.
– Да, – сказал он усталым голосом.
– Поплыли со мной, старина, – продолжал я, осмелев. – Я выхожу в море на яхте. Было бы великолепно…
К моему ужасу, он вскочил на ноги и дерганой походкой подошел ко мне.
«Довел друга! – подумал я. – Вот болван!». А он тем временем воскликнул:
– Выйти в море! Боже мой! Я бы отдал… – Замолчал вдруг, замер передо мной, еле сдерживая чувства и даже не пряча лица. Помолчал несколько секунд, взял себя в руки и продолжил уже гораздо спокойнее: – Куда?
– Куда глаза глядят, – ответил я, внимательно наблюдая за его реакцией. Такое поведение меня сильно озадачило. – Сам пока толком не знаю. Куда-то на юг – возможно, в Вест-Индию. Знаешь, это так ново и необычно – допускать даже мысль о том, что мы можем выходить в море куда вздумается. В голове не укладывается.
Он отвернулся и уставился в окно. Мы помолчали.
– Ты со мной, Нед? – опасаясь его отказа, я переволновался и задал вопрос слишком уж эмоционально.
Он отступил на шаг и тут же шагнул обратно.
– Я с тобой, – сказал он, дико сверкнув глазами.
Я подивился такой эмоциональности, но промолчал. Сказал только, что его согласие для меня – настоящая отрада.
Мы провели в море пару недель и были одни в Атлантике – по крайней мере, в той ее части, которая открывалась нашему взору.
Я стоял, перегнувшись через гакаборт, и смотрел вниз, на бурлящий кильватерный след, но ничего не замечал. Меня одолевали черные мысли. Я думал о Неде.
Едва мы подняли якоря, он переменился, определенно. Появилось в его поведении что-то странное. Он весь был какой-то перевозбужденный, странная энергия только что из ушей не лилась.
Как я и говорил, смена обстановки пошла на пользу. Я надеялся, что бодрящий морской бриз поможет ему умственно и физически встряхнуться, но теперь бедняга вел себя так, что я забеспокоился за его душевное равновесие.
Покинув Ла-Манш, мы почти не говорили. Когда я отваживался завести беседу, он зачастую делал вид, что меня нет, или отделывался короткими лаконичными ответами, но сам не заговорил ни разу. Да еще предпочитал проводить все время среди матросов. С некоторыми, между прочим, вел долгие вдумчивые разговоры, но мне, своему приятелю – даже больше, настоящему другу – не сказал ни слова.
Еще одним сюрпризом стал величайший интерес Барлоу к местоположению судна, курсам и компасам. Я понял, что он, оказывается, прекрасно разбирается в ремесле штурмана. Однажды даже осмелился выразить свое удивление по поводу этих знаний, задал пару вопросов, где он учился навигации, – но он ответил все тем же абсурдно непробиваемым молчанием. С тех пор я с ним не разговаривал.
Так что неспроста меня снедали у того гакаборта черные, тревожные мысли.
Внезапно я услышал голос у себя за спиной:
– Сэр, разрешите переговорить, – раздалось вдруг сзади.
Я резко обернулся. Это был шкипер. Выражение его лица подсказало, что стряслось нечто из ряда вон выходящее.
– Ну, Дженкинс, выкладывай.
Он огляделся, словно опасаясь, что его могут подслушать, и подошел ко мне ближе.
– Кто-то испортил компасы, сэр, – тихо сказал он.
– Что?!
– Их работа нарушена, сэр. Магниты сдвинуты. Тот, кто это сделал, хорошо подкован в деле навигации.
– Тысяча чертей, что ты такое говоришь? – удивился я. – Зачем кому-то влезать в работу приборов? Какая от этого польза? Ты, наверное, что-то спутал.
– Нет, сэр, нет. К ним прикасались в течение последних сорока восьми часов. И он понимает, что делает.
Я пристально посмотрел на Дженкинса. Он был железно уверен в своей правоте.
– Но зачем, почему? – спросил я в замешательстве.
– Сэр, я больше знать ничего не знаю. Но дело серьезное. Хочу знать, как поступить. По мне, это какая-то чертовщина. Месячное жалованье бы отдал, тока узнать бы, кто это.
– Ну, – сказал я, – если кто их и трогал, то разве что офицеры. Ты ведь сказал, тот, кто сместил магниты, хорошо в этом разбирается.
– Нет, сэр, – он покачал головой и вдруг замолчал. Мы встретились взглядами. Кажется, мы оба подумали об одном и том же. Я от изумления схватил ртом воздух, почти ахнул.
Глядя на меня, он снова покачал головой.
– У меня были кое-какие подозрения, сэр, – продолжал он, – но видя, что он… он… – Ошарашенный, Дженкинс на мгновение потерял дар речи.
Я оторвался от поручней и выпрямился.
– О ком ты? – коротко бросил я.
– Ну, сэр, я же о нем… о мистере Неде…
Я оборвал его, а то наговорит еще. Воскликнул:
– Довольно, Дженкинс! Мистер Нед Барлоу – мой друг. Ты малость забылся. В следующий раз скажешь, что это я компасы сбил!
Отвернулся. Шкипер Дженкинс молчал, не смея заговорить. Я защищал Неда с почти религиозной яростью, успокаивая собственные подозрения.
И все же ситуация выбила меня из колеи. Я не знал, что думать, делать или говорить. Так что не предпринял ничего вовсе.
Прошло около недели. Одним ранним утром я резко открыл глаза и понял, что лежу на своей койке, а в иллюминаторы пробивается слабый свет.
У меня было смутное ощущение, что что-то не так, что-то стряслось. Осознав это чувство, я попытался ухватиться за край койки и сесть, но не смог. Мои запястья надежно сковала пара тяжелых стальных наручников.
Совершенно сбитый с толку, я уронил голову обратно на подушку, и тут где-то на палубе над головой вдруг раздался пистолетный выстрел. В следующую секунду послышались голоса, шаги – и затем долгая давящая тишина.
В голове сверкнуло одно-единственное слово – бунт! В висках слегка стучало, но я изо всех сил старался сохранять спокойствие и думать. Совершенно обескураженный, стал прикидывать – кто? Зачем?
Прошел, наверное, час, в течение коего я задавался десятками тысяч бессмысленных вопросов. И вдруг услышал шуршание ключа в замочной скважине. Так я еще и заперт!
Дверь открылась, и в каюту вошел стюард. На меня он даже не посмотрел, просто подошел к стойке с оружием и начал его оттуда снимать.
– Тысяча чертей, Джонс, что все это значит?! – прорычал я, приподнимаясь на локте. – Что стряслось?
Недоумок ничего не ответил – он просто ходил туда-сюда, перенося оружие из моей каюты в соседнюю. В итоге я бросил его расспрашивать и лежал молча, лелея будущую месть.
Забрав оружие, стюард начал рыться в ящиках моего стола, освобождая их… кажется, вообще ото всего, что можно использовать как оружие или инструмент. Сделав это, он испарился и запер за собой дверь.
Прошло какое-то время, и наконец, около семи склянок, он появился снова, на этот раз неся поднос с завтраком. Поставив поднос на стол, он подошел ко мне и начал расстегивать наручники. И впервые обратился ко мне.
– Мистер Барлоу просил передать, сэр, что вы можете свободно находиться в каюте, если согласитесь никому не причинять беспокойства. Если вам что-нибудь понадобится, я по его приказу доставлю вам все необходимое. – Он поспешно отступил к двери.
Я же почти от изумления и ярости чуть дара речи не лишился.
– Погоди-ка, Джонс! – крикнул я, когда он уже выходил из каюты. – Будь добр, объясни, что ты, черт побери, такое несешь. Ты сказал «мистер Барлоу». Это вот все по его милости? – И я махнул рукой, указывая на наручники в руках у стюарда.
– По его приказу, – поправил меня Джонс и снова повернулся, чтобы уйти.
– Я не понимаю! – оглоушенно произнес я. – Мистер Барлоу – мой друг, и яхта моя! Чего это вам взбрело выполнять его приказы? Выпустите меня!
На последнем выкрике я вскочил со своей койки и бросился к двери. Но стюард, даже не пытался меня запирать – наоборот, шагнул в каюту и распахнул дверь, чтобы я увидел двух матросов в проходе.
– Немедленно поднимайтесь на палубу! – сердито сказал я. – Что вы здесь делаете?
– Простите, сэр, – сказал один из матросов. – Мы были бы очень признательны, если бы вы не создавали проблем. Но мы вас не выпустим, сэр. Не совершайте чертову ошибку.
Я поколебался, затем подошел к столу и сел. Остается только сохранять лицо.
Поинтересовавшись, может ли он еще что-нибудь сделать, стюард оставил меня наедине с завтраком и мыслями. Как можно догадаться, мысли были далеко не радужные.
Я был пленником на собственной яхте. Причем в плену меня держал человек, которого я любил и с которым дружил много лет. Мать моя морская гладь, какой же абсурд!
Я посидел какое-то время, затем встал и начал мерить каюту шагами. Немного успокоился, сел обратно и начал все-таки трапезничать.
Главное, что занимало мои мысли во время завтрака – почему мой приятель так со мной поступил? И даже если отложить этот вопрос – как ему удалось заполучить яхту в свои руки?
Многое вспомнилось мне – его фамильярная близость с матросами, его поведение со мной, которое я списал на временное помешательство, его игры с компасом (да, теперь я был уверен, что это он тогда напакостил). Но почему? Вот главный вопрос.
Пока я его обдумывал, в голову пришло происшествие примерно шестидневной давности. Это было на следующий день после доклада шкипера о сбитых компасах.
Барлоу впервые нарушил свое глубокомысленное молчание и заговорил со мной, но так эмоционально, что я вновь забеспокоился за его разум. Он высказал какую-то дикую идею, пришедшую ему в голову, и суровым тоном потребовал передать ему управление яхтой.
Он был совершенно не в себе и явно перевозбужден. Что-то бессвязно лепетал о безлюдном корабле, о каком-то мире среди морских водорослей… Нормальный человек так бы не рассказал.
Раз или два в этом потоке сознания прозвучало имя его возлюбленной… И как только я это вспомнил, это стало первой зацепкой, ведущей к разгадке творящейся на борту свистопляски.
Теперь я жалел, что оборвал его на полуслове, а не поощрил рассказывать дальше. Но я не мог выносить, когда он разговаривал в такой манере, так что сделал то, что сделал.
И все же из обрывков воспоминаний начала складываться стройная картинка. Кажется… только кажется, что Барлоу лелеет некую навязчивую идею – бог знает, как и когда она у него возникла, – что его возлюбленная до сих пор жива и находится на борту какого-то заброшенного корабля посреди огромного «мира водорослей», как он его называл.
Если бы я не пытался привести его в чувство, он бы рассказал что-то еще, а так я ничего больше не знаю. И все же, припоминая его лепет, я решил, что он, должно быть, имел в виду бескрайнее Саргассово море – огромный, заросший водорослями океан, по площади почти равный континентальной Европе, прибрежье Атлантического океана.
А раз он лелеет весь этот бред, он без сомнения тронулся умом. А я, несмотря на это, ничего не могу сделать. Я здесь безвольный, беспомощный пленник.
Прошло еще восемь дней. Ветер был переменчивый, но довольно сильный. Я все еще находился в каюте на положении пленника. Каюта прилегала к корме и занимала всю доступную ширину, так что и с боков, и с кормы я мог распахивать иллюминаторы и любоваться безбрежным океаном… который потихоньку начал покрываться водорослями. Огромные плавающие островки вплоть до сотен и сотен ярдов в длину – вот, что я видел.
Тем не менее мы двигались дальше – по-видимому, к центру Саргассова моря. Это я предположил, исходя из карты, найденной в шкафчике, и курса, на который указывал сигнальный компас, вмонтированный в потолок каюты.
А еще через день мы оказались среди таких густых водорослей, что временами яхте было трудно пробиваться дальше. Водная гладь стала странно маслянистой, несмотря на довольно сильный ветер.
Ближе к вечеру мы наткнулись на участок, настолько заросший водорослями, что пришлось поворачивать и огибать их. Такое повторялось еще не раз, и ночь стала нам настоящим недругом.
Утро застало меня у иллюминаторов, жадно вглядывающимся в океан. По правому борту достаточно далеко я мог разглядеть огромную полосу водорослей – параллельную ходу яхты и, казалось бы, бесконечную. Местами она поднималась над уровнем моря выше двух футов.
Я смотрел на нее долго. Перешел к левому борту. Такой же импровизированный «берег», оказывается, тянулся и с другой стороны. Мы словно плыли вверх по огромной реке, низкие берега которой образовывали водоросли, а не суша.
День шел час за часом, заросли становились все гуще и, кажется, приближались. Ближе к вечеру в поле зрения появилось что-то новое – далекий смутный силуэт судна без мачт, с покрытыми зеленью бортами. Нетипичной такой зеленью, отливающей коричневым в свете заходящего солнца.
Увидев по левому борту брошенное судно, я стал размышлять, разбирая роившиеся в голове вопросы. Очевидно, что мы попали в неизведанную центральную часть огромного Саргассова моря, Великого водоворота Атлантики, и этот одинокий, брошенный корабль, возможно, уже давно потерян для внешнего мира.
Аккурат перед закатом я увидел другое судно. Оно было к нам ближе, и на нем еще сохранились две голые мачты, которые одиноко торчали в темнеющем небе. От объекта до края зарослей была дай бог четверть мили.
Когда мы проплывали мимо, я высунул голову в иллюминатор, чтобы посмотреть повнимательнее. Сгустились сумерки, и вскоре судно исчезло из виду, растворившись в величии океана.
Всю ночь я просидел у иллюминатора и наблюдал, прислушивался, всматривался. Тайна этого мира водорослей, мира без людей, была мне не по зубам.
Ни звука. Даже ветер едва слышен. Паруса и снасти тихо гудят, маслянистая поверхность воды не колышется. Тишина вокруг непостижимая, совершенно неземная.
Около полуночи по правому борту взошла луна, и до самого рассвета я любовался водорослями – тишина и слабый свет теперь словно приобрели призрачный флер – фантастический и невероятный.
Четыре раза мой взгляд натыкался на черные громады, возвышавшиеся над окружающими водорослями – остовы давно погибших кораблей. И в какой-то момент – как раз когда в небе понемногу забрезжил рассвет – до меня вроде бы донесся через неизмеримые заросли водорослей слабый, протяжный вой.
Нервы, и без того натянутые, как струны, испытали очередной шок. Я уверил себя, что это был крик какой-то одинокой морской птицы. А воображение уже тяготело к мистике и странным объяснениям.
На востоке заалела заря, и ее лучи, неуловимо растекаясь по небу, постепенно осветили «океан водорослей». От них повсюду было серым-серо, и только сзади нас тянулся странный, словно широкая масляная дорога, след, напоминающий реку или залив.
Теперь «берега» стали ближе, гораздо ближе. В голову пришла неприятная мысль. Вдруг «схлопнется» огромный разлом, позволивший нам проникнуть в самое сердце Саргассова моря?! Тогда кладбище кораблей неизбежно пополнится еще одним – и в непостижимом океане станет еще одной неразрешимой загадкой больше.
Я отогнал эту мысль и стал думать о сегодняшнем дне. Ветер, очевидно, до сих пор слабый – движемся мы медленно, водоросли – я кинул взгляд – приближаются неторопливо.
Я проникся странным очарованием этого места и не хотел его утратить. Когда стюард принес завтрак, я сел есть к одному из иллюминаторов, глядя на океан. Мы неуклонно погружались в «мир водорослей».
Так я провел все утро.
Примерно через час после ужина я заметил, что проход между водорослями сужается с пугающей скоростью чуть ли не каждую минуту. Но я не мог ничего с этим сделать. Оставалось только наблюдать и строить догадки.
Временами казалось, водоросли задавят нас своей огромной массой, но эту мысль я отгонял с помощью другой, обнадеживающей: мы наверняка приближаемся к какому-нибудь узенькому выходу из залива – он должен быть где-то там, за заслоном.
К обеду заросли обступили нас так близко, что время от времени выступающие части задевали борта яхты. Только теперь, увидев «мир водорослей» своими глазами, да еще с такого расстояния, я узнал, сколько среди мусора всякой живности.
Бесчисленные членистоногие повсюду, какое-то неясное шевеление прямо посреди большого островка… Не знаю точно, что там шевелилось. Потом я понял, что это могло быть, но тогда увидел только нечто темное и блестящее. Разглядеть больше не удалось: мы уже миновали тот островок.
Стюард как раз принес мне чай, когда сверху донеслись крики, и яхта тут же качнулась. Он поставил поднос и испуганно взглянул на меня.
– Что случилось, Джонс? – спросил я.
– Не знаю, сэр. Думаю, это все водоросли, – ответил он.
Я подбежал к левому борту, высунул голову и посмотрел вперед. Нос яхты, похоже, запутался в водорослях. Я смотрел, как они остаются позади, уходят все дальше за корму.
В течение пяти минут мы вышли на полосу, где зарослей не было. Казалось, что мы плывем по течению, а не под парусом – так медленно шла яхта.
Мы причалили к противоположному краю, и развернулись бортом к водорослям. Положение зафиксировали, бросив бочонки с носа и кормы (об этом я узнал позже). Мы вильнули, и я наконец смог из своего иллюминатора видеть, что происходит впереди. И увиденное меня поразило.
Там, менее чем в трехстах футах от нас, за колышущимися водорослями, лежало затонувшее судно. У него было три мачты, но на месте была только бизань-мачта. Я смотрел на этот корабль, наверное, с минуту и едва дышал от любопытства.
Над фальшбортами, на высоте около десяти футов, повсюду тянулось что-то вроде ограждения. Сделали его, насколько я мог судить, из парусины, веревок и реек. Задумавшись, я не сразу услышал голос моего приятеля. Он пытался докричаться до корабля.
– Эй, на «Грайкене»! – крикнул он. – Эй, на «Грайкене»!
Я чуть не подпрыгнул. На «Грайкене»! Что он такое несет?
Я уставился в иллюминатор. Лучи заходящего солнца ярко освещали корму судна и высвечивали название. Но мы были еще слишком далеко, чтобы я мог что-то увидеть.
Я подбежал к столу, чтобы поискать бинокль. Нашел в первом же ящике и побежал обратно к иллюминатору, на ходу перебирая содержимое. Нашел бинокль и поднес к глазам. Да, название судна «Грайкен» и порт «Лондон» читались совершенно отчетливо.
Я перевел взгляд с названия судна на странное ограждение. В кормовой части корабля что-то двигалось. Часть ограждения скользнула в сторону, и показались голова и плечи мужчины.
Я чуть не закричал от восторга, не веря своим глазам. Мужчина взмахнул рукой, и сквозь заросли травы до нас донесся неясный, глухой возглас. Через мгновение в зазоре появилось несколько десятков человек, и среди них я отчетливо различил лицо и фигуру девушки.
– Черт возьми, он все-таки был прав! – услышал я собственный голос, глухой от изумления. Через минуту я был уже у двери и колотил в нее кулаками. – Выпусти меня, Нед! Выпусти!
Я понимал, что прощу ему все унижения, которые пришлось пережить. Более того, я, как ни странно, чувствовал, что это я должен просить у него прощения. Вся горечь исчезла, и я хотел только одного – получить свободу и помочь спасателям.
Но на мои вопли никто не явился, так что я просто вновь приник к иллюминатору и смотрел, что происходит.
Я увидел, что один из мужчин за водорослями сложил руки рупором и что-то кричит. Его голос донесся до меня слабо, хрипло: огромное расстояние мешало экипажу яхты разобрать смысл его крика.
Внезапно мое внимание привлекла другая сцена. На заросли бросили доску, и в следующий момент мой приятель шагнул на нее.
Я уже открыл было рот, чтобы крикнуть, что прощу ему все, только пусть позволит поучаствовать в спасении жены. Но слова застряли в глотке, не успев оформиться. Водоросли только казались густыми, но на самом деле, разумеется, не могли выдержать сколько-нибудь значительный вес. Барлоу на доске погрузился в зелень почти по пояс.
Он повернулся и обеими руками схватился за веревку. Вдруг издал вопль ужаса и начал карабкаться по борту яхты.
Наконец его ноги оторвались от водорослей, и я коротко вскрикнул. Что-то обвилось вокруг его левой лодыжки – что-то маслянистое, гибкое, остроконечное. Я смотрел, как оно снова вынырнуло из водорослей и, шаря в воздухе, попыталось схватить его за ногу. Промахнулось, стало бестолково выискивать. Пока Нед карабкался, за ним из водорослей что-то вылезало.
Затем я увидел, как сверху протянулись руки. Они схватили Барлоу под мышки, с огромной силой подняли его – и вместе с ним пучок водорослей, обволакивающий что-то кожистое со множеством извивающихся конечностей.
Чья-то рука взмахнула ножом, и отвратительное существо в то же мгновение упало в траву.
Еще пару секунд я простоял, задрав голову вверх. Показались лица. Я увидел, как экипаж протягивает руки и тычет пальцами. Наверху раздался хоровой хриплый возглас страха и изумления, и я быстро повернул голову, переводя взгляд вниз, на коварный, заросший сорняками мир.
Вся безмолвная доселе поверхность пришла в движение одной огромной волной – как будто сама зелень ожила.
Движение продолжалось, и внезапно в сотне мест водоросли взметнулись вверх, образуя неожиданные бугры. Из них вырвались могучие лапы, и в одно мгновение вечерний воздух наполнился сотнями и сотнями конечностей, устремляющимися к яхте.
– Рыбы-дьяволы! – крикнул мужской голос с палубы. – Осьминоги! О боже!
Затем я услышал команду приятеля:
– Перерезать швартовы!
Должно быть, его послушались почти мгновенно, потому что между нами и ближайшими водорослями появилась быстро растущая полоса мутной воды.
– Отвалите, ребята! – услышал я крик Барлоу и в тот же миг уловил всплеск. Что-то шлепнулось в воду по левому борту. Я бросился к иллюминатору и выглянул. Увидел, что к противоположному берегу переброшена веревка и что люди теперь быстро спасают нас от этих ужасов.
Я бросился обратно к правому борту, и – о чудо! – словно по мановению волшебной палочки, между нами и «Грайкеном» теперь были тихие-скромные водоросли и около пятидесяти футов воды. Невероятно, что такой ужас выглядел так спокойно.
На море быстро опустилась ночь, и смотреть стало не на что. Но с верхних палуб донесся стук молотков, и они стучали еще очень долго – даже после того, как я, утомленный ночным бдением, погрузился в беспокойный сон.
– Ваш завтрак, сэр, – почтительно сказал стюард.
Я вздрогнул и открыл глаза. Наверху до сих пор с завидным упорством стучали молотками. Повернувшись к стюарду, я попросил объяснить, что происходит.
– Точно не знаю, сэр, – сказал он. – Там плотник что-то вытворяет с одной из спасательных шлюпок.
И был таков.
За завтраком я вновь стоял у иллюминатора и смотрел на удаляющийся «Грайкен». На берегу было совершенно тихо, а мы стояли словно в центре маленького озера.
В какой-то момент сбоку вроде бы что-то шевельнулось. Я потянулся за биноклем. Пригляделся и увидел несколько прилепившихся к кораблю «каракатиц». Они почти звездообразно раскинули лапы по нижней части корпуса.
Время от времени одно из щупалец отделялось и шарило в воздухе – теперь я знал, что не просто так. Именно это и привлекло мое внимание. Увидев каракатиц вчера вечером и вновь видя сейчас, я понял, зачем ограждали «Грайкен». Очевидно, это была защита от мерзких обитателей странного, заросшего сорняками мира.
Я стал думать, как бы найти и спасти экипаж этого корабля. Но в голову ничего не приходило.
Пока я так ел и размышлял, наверху послышались оживленные голоса. Через какое-то время к ним присоединился и голос Барлоу: он выкрикивал приказы. По правому борту раздался всплеск.
Я высунул голову в иллюминатор и стал наблюдать за экипажем. Они спустили на воду одну из спасательных шлюпок. К борту приделали надстройку с крышей, похожую на гигантскую собачью конуру.
Из-под острых концов шлюпки торчали две доски под углом в тридцать градусов. Их, судя по всему, прибили намертво. Я предположил, что с их помощью шлюпке будет легче преодолевать водоросли, а значит, она станет быстрее.
На прочный кольцевой болт в корме намотали конец однодюймовой манильской веревки. Вдоль бортов, высоко над планширем, в надстройке проделали отверстия для весел, а в одном из скатов крыши сделали люк. Я нашел это поразительно остроумным, весьма подходящим для спасения «Грайкена» решением.
Всего пара минут, и вот один из членов экипажа перебрасывает веревку наверх. Открывается люк, и он спускается. В руках у него абордажная сабля и револьвер.
Очевидно, мой приятель прекрасно понимает, с какими трудностями придется столкнуться. Через несколько секунд за вооруженным мужчиной последовали еще четверо. Замыкал шествие сам Барлоу.
Увидев его, я изо всех сил вытянул шею и закричал:
– Нед! Нед, старина! Позволь, я пойду с вами!
Но он словно и не услышал. Я видел, с каким выражением лица он захлопывал люк. Необычно застывшее, неприятно отстраненное. Словно у лунатика.
– Черт возьми! – пробормотал я и подавленно замолчал. Выпрашивать что-то у них? Какое унижение!
Из глубины шлюпки донесся приглушенный голос Барлоу. Сразу четыре весла вставили в уключины по бортам, вынув пару весел из надстройки. К лопастям последних были прибиты деревянные колодки.
Как я понял, их использовали, чтобы шлюпка держала баланс, а нос легче продавливал водоросли, сквозь которые нужно прорваться.
Из глубины этого странного сооружения донесся еще один приказ. Все четыре весла сразу же опустились, и шлюпка устремилась к водорослям, а веревка, протянутая с палубы выше моей головы, поволоклась за кормой.
Укрепленная с боков шлюпка носом подхватила водоросли, что-то хлюпнуло-плеснуло, и судно, казалось, устремилось вверх, выпрыгнуло из воды прямо в колеблющуюся массу.
Теперь я понял, почему уключины сделали так высоко. Под водорослями не было видно саму шлюпку – только верхнюю часть надстройки, торчащую из воды, как рука утопающего. Будь уключины пониже, управлять шлюпкой было бы невозможно.
Я устроился поудобнее и стал наблюдать. Возможно, меня ждало потрясающее зрелище, а раз помочь не могу, так хоть глаз порадую.
Первые пять минут ничего не происходило. Шлюпка медленно приближалась к безлюдному кораблю. Она прошла, наверное, около двадцати или тридцати ярдов, как вдруг со стороны «Грайкена» донесся хрипатый крик.
Я перевел взгляд с шлюпки на спасаемое судно. Люди на борту сдвинули часть заслона и отчаянно размахивали руками, словно призывая экипаж шлюпки помочь.
Среди них я разглядел привлекшую вчера мое внимание девичью фигурку. На мгновение взгляд замер на ней, затем вернулся к шлюпке. Там было тихо.
Шлюпка уже преодолела четверть расстояния, и я стал убеждать себя, что она пройдет незамеченной.
Пока я с тревогой вглядывался в происходящее, водоросли перед самым носом шлюпки внезапно пошли рябью, поверхность задрожала. И выстрелила какой-то живой, огромной массой. Она пропахала водоросли и едва не опрокинула шлюпку.
Оно подкралось сзади. Громко плеснуло, опрокинулось на спину, и в тот же миг чудовищные щупальца протянулись к шлюпке. Они схватили ее и сжали со страшной силой. По-видимому, оно пыталось утащить шлюпку под воду.
Экипаж стал отстреливаться из револьверов. Но существо хоть и корчилось, а не ослабляло хватки. Выстрелы прекратились, и я увидел тусклый блеск абордажных сабель. Матросы пытались освободить лодку с помощью уключин, но, очевидно, без особого успеха.
И вдруг эта огромная тварь попыталась… кажется, опрокинуть шлюпку. Я видел, как та, наполовину ушедшая под воду, завалилась набок. Я сгорал от желания помочь им, от волнения, от переживаний. Это худшее, что могло произойти…
Я втянул голову в каюту и огляделся. Хотел выломать дверь, но в каюте не было ничего подходящего.
И тут мой взгляд упал на койку, которая вставлялась в нечто вроде паза. Точно! Тиковое дерево очень прочное и тяжелое. Я вытащил его и ударил по двери краем.
Дверь треснула сверху донизу – еще бы, с моим-то весом. Я ударил еще раз и разнес обе части двери в разные стороны. Откинул деревяшку, отломанную от койки, и кинулся наружу.
На вахте никого не было – очевидно, они вышли на палубу посмотреть на спасательную операцию. Дверь в оружейную была по правую руку, а ключ лежал у меня в кармане.
В одно мгновение я открыл ее и взял тяжелое ружье для охоты на слонов. Схватив коробку с патронами, я сорвал крышку и высыпал все содержимое в карман, затем вскочил по трапу на палубу.
Стюард стоял рядом. При моем появлении он обернулся. Он был бел как лист бумаги и все же, несмотря на сомнения, сделал пару шагов ко мне.
– Они… они… – начал было он.
– С дороги! – взревел я. Оттолкнул его, не дав закончить. Ринулся вперед. – Хватайтесь за веревку! Шевелитесь! Вы что, собираетесь стоять здесь, как толпа обычных сухопутных каракатиц, и смотреть, как тонут ваши товарищи?!
Суровым морякам нужен был лишь командир, раздающий указания. Не помышляя более о бунте, они ухватились за веревку, привязанную к корме шлюпки, и потащили ее обратно через водоросли, каракатицу и все остальное.
Натянутая веревка вновь поставила шлюпку на ровный киль, так что та благополучно всплыла на поверхность, несмотря на оседлавшую со всех сторон мерзкую тварь.
– Быстрее тащите! – крикнул я. – Кто-нибудь, принесите абордажные сабли, секачи… любые режущие предметы!
– Вот, сэр, все то, что нужно! – крикнул боцман и выудил откуда-то массивную китобойную пику с двумя лезвиями.
Шлюпка, не сбросившая инерцию от нашего рывка, врезалась в борт яхты. Именно в том месте, где стоял я с ружьем. За ее корму зацепилось тело чудовища, и два его глаза – чудовищные шары Бездны – злобно смотрели из скопления щупалец.
Я оперся локтями о борт и прицелился прямо в правый глаз. Когда я нажал на спусковой крючок, одна из огромных лап-щупалец отлепилась от шлюпки и, закружившись, устремилась ко мне. Раздался оглушительный хлопок, тяжелая пуля вонзилась в огромный глаз, и в тот же миг у меня над головой что-то пронеслось.
– Берегитесь, сэр! – раздалось сзади.
Перед глазами мелькнула холодная сталь, и что-то отрубленное шмякнулось мне на плечо, а оттуда на палубу. Вода внизу вспенилась, и в воздух взметнулись еще три щупальца.
Оказавшись на уровне борта, одно схватило боцмана и подняло его вверх, как ребенка. Сверкнули два ножа, и он, и отрубленная конечность чудовища, упали на палубу с высоты около двенадцати футов.
Я уже снова перезарядился и пробежал немного вперед по палубе, чтобы меня не задели эти лапищи, колотящие по поручням и палубе.
Еще один выстрел в тушу чудовища, еще один. После второго выстрела угрожающий рев прекратился, и тварь, впустую взмахнув оставшимися щупальцами, скрылась под водой.
Через минуту мы открыли люк в крыше надстройки, и наружу стал выходить экипаж. Мой приятель вышел последним. Они были в полном шоке, но в остальном не пострадали.
Когда Барлоу поднялся по трапу, я подошел к нему и сжал его плечо. Я был в странном смятении, словно все еще был никем на борту собственной яхты. Но я лишь от чистого сердца сказал:
– Слава богу, ты в порядке, старина!
Он посмотрел на меня с сомнением и непониманием, вытер со лба пот. Ответил:
– Да.
Его голос был странно бесцветным, не считая оттенка озадаченности. Несколько мгновений он смотрел на меня невидящим взглядом, и вновь меня поразила эта неподвижность и напряженность на его лице.
Он сразу отвернулся – не выказав ни дружелюбия, ни враждебности – и стал карабкаться обратно через борт. В шлюпку.
– Поднимайся обратно, Нед! – крикнул я. – Бесполезно. Так ты никогда не перелезешь. Смотри! – И я указал пальцем.
Он не посмотрел. Лишь провел рукой по лбу все в том же сомнении. Затем, к моему облегчению, ухватился за веревочную лестницу и начал медленно подниматься по ней.
Выйдя на палубу, он почти минуту стоял, не произнося ни слова, спиной к брошенному кораблю.
Затем, все так же молча, медленно перешел на противоположную сторону и оперся локтями о поручни, словно оглядываясь назад, туда, откуда пришла яхта.
Я в свою очередь ничего не сказал. Я смотрел на него, на экипаж, иногда на дрожащие водоросли и на, видимо, безнадежно плененный «Грайкен».
Матросы молчали, время от времени поворачиваясь к Барлоу, словно ожидая дальнейших распоряжений. На меня они, казалось, почти не обращали внимания. Так прошло, наверное, с четверть часа. Потом Барлоу вдруг выпрямился, замахал руками и закричал:
– Пошло дело! Пошло! – Он повернулся к нам. Его лицо преобразилось: глаза блестели, как у одержимого.
Я подбежал к нему по палубе, взглянул на сторону по левому борту и наконец увидел, что его так взволновало. Заросли, сквозь которые мы пробирались, больше не были сплошными. За ними виднелась медленно расширяющаяся полоса маслянистой воды.
Прямо на моих глазах она становилась все шире, огромные массы водорослей двигались под действием какого-то невидимого импульса.
Я продолжал изумленно таращиться. Вдруг раздался крик матроса по правому борту. Я обернулся и увидел, что между нами и «Грайкеном» тоже расширяется полоса воды.
Постепенно водоросли разделились, словно меж них вбивали невидимый клин. Область чистой воды достигла потерянного судна и обошла его. И теперь уже ничто не могло помешать нам спасти этот экипаж.
Барлоу скомандовал отдать швартовы. В нашу сторону дул легкий ветер. Впереди появилась шлюпка, и яхту отбуксировали к кораблю. Наготове стояла с ружьями дюжина матросов, на носу – ваш покорный слуга.
Когда мы подошли ближе, я начал различать лица членов экипажа. Мужчины выглядели очень старыми, поседевшими. Но среди них я разглядел девушку с бледным лицом – пропавшую возлюбленную моего приятеля. Самый необыкновенный момент в моей жизни.
Я взглянул на Барлоу. Тот смотрел на бледную девушку необычайно пристально – нормальный человек так никогда не посмотрит. А в следующую минуту мы уже подошли вплотную, раздавив стальным бортом одну из тварей, упорно цепляющихся за «Грайкена».
Но я этого почти не осознавал. Я снова обернулся посмотреть на Неда Барлоу. Он медленно поднимался на ноги, и, как только два судна сошлись бортами, он схватился за голову и упал как подкошенный. Принесли бренди. Барлоу отнесли в его каюту. Мы покинули этот ужасный мир водорослей еще до того, как он пришел в норму.
Пока он отлеживался в каюте, от его возлюбленной я узнал, как в ту ужасную ночь, много лет назад, «Грайкен» попал в сильнейший шторм и лишился мачт. Беспомощные, гонимые штормом, они в конце концов оказались окружены огромными зарослями плавучих водорослей. Стали пленниками моря, безжалостного и ужасного Саргасса.
Она рассказала, как они пытались разгрести водоросли вокруг корабля, как на них напали те твари. И о многих других вещах, для которых в этой истории нет места.
В свою очередь я рассказал о нашем путешествии, о странном поведении ее возлюбленного. Как он хотел взять яхту под свое управление, как вещал о мире водорослей. Как я отказался его слушать, посчитав за безумца. Как он взял дело в свои руки – и если бы не он, она бы как пить дать закончила свои дни среди колеблющихся водорослей и огромных глубоководных тварей.
Она слушала и все больше мрачнела. Мне пришлось снова и снова уверять ее, что я не держу зла на старого друга, скорее наоборот – считаю себя неправым. Она лишь покачала головой, но, похоже, испытала огромное облегчение.
Когда Барлоу вернулся в ряды разумных, я узнал кое-что поразительное: он не помнил ни одной детали того, как держал меня взаперти.
Я совершенно убежден, что эти несколько недель он, должно быть, жил как во сне – в некоем гиперчувствительном состоянии, предположительно настроившем его на куда более тонкое восприятие мира, чем у нормального, психически и физически здорового человека.
В заключение хотелось бы сказать еще кое-что. Я выяснил, что капитана и двух его помощников Барлоу запер по каютам. Капитана даже ранили в руку, когда он попытался оказать сопротивление.
Когда я освободил его, он поклялся отомстить. И все же Нед Барлоу был моим приятелем, а потому я нашел способ утолить жажду мести капитана и его помощников. Но утоление жажды мести – это, в общем-то, совсем другая история.