Тем, кто сомневается в реальности великого Саргассова моря, утверждая, что романтические черты этого весьма интересного скопища водорослей в центральной части Атлантического океана сильно преувеличены, я хотел бы указать, что оно до сих пор ничем не ограничено и не сдержано жесткими рамками; при этом колония перемещается на многие сотни миль в зависимости от штормов и преобладающих ветров, пускай и дрейф ее всегда подлежит более-менее точному расчету.
Таким образом, возможно, те, кто отправился на его поиски и не нашел его там, где ожидалось, по неведению сочли его не более чем мифом, построенным вокруг странных небольших скоплений водорослей, изобильно попадающихся на пути. А ведь все это время где-то на севере или юге, востоке или западе, тихо, одиноко и непроходимо лежала огромная колышущаяся громада водорослей – кладбище погибших кораблей и отверженных душ. И это докажет моя история – всем, кто ее прочтет.
В то время, когда она произошла, я был пассажиром крупного барка водоизмещением восемьсот девяносто тонн, направлявшегося на Барбадосские острова. Первые двадцать дней нас сопровождала очень хорошая погода с переменным ветром, из-за чего у матросов было много возни с такелажем.
Однако на двадцать первый день мы столкнулись с бурей, и с наступлением темноты капитан Джонсон убавил паруса до самого грот-марселя и поставил судно в дрейф.
Я спросил его о причине поступка – ветер не казался мне особенно сильным. Он свел меня вниз, в салон, и там показал на карте, что мы находимся в пределах восточной границы мощного циклона, двигающегося на север от линии разлома и постоянно отклоняющегося на запад. Направив судно так, как он это сделал, капитан позволил циклону продолжить путь на запад, оставив нас позади; на прежнем же курсе судно в конце концов угодило бы в самый эпицентр шторма, где могло бы запросто остаться без мачт или даже затонуть – ибо ярость штормов огромна, и в полную меру ощутима лишь тогда, когда отворачивать поздно.
– Нас ждет встряска необычайной силы – и слава богу, что этот водяной ад мы обойдем лишь по краю, – высказался капитан. – Циклонов этакой силы и размаха давно этот морской уголок не видел. Завтра, как рассветет, мы все, скорее всего, увидим верное доказательство моим словам – везде будут плавать взбаламученные водоросли и поднятые с самого дна обломки. В южной стороне обломков точно будет много; ну а водоросли – их в Атлантике всегда много. По факту, целый рассадник – сорное поле на многие сотни миль… И я скажу вам, любой мало-мальски благоразумный капитан предпочтет это поле обойти максимально дальней стороной. Там ведь как, если форштевень увяз – всей посудине пропасть…
Что ж, все вышло так, как и предсказывал капитан. В течение ночи шторм ослабевал с каждым часом по мере того, как циклон уходил на запад; так что еще до наступления рассвета мы шли по водам, все еще немного тревожным, зато почти без малейших порывов ветра.
В полночь я спустился вниз, чтобы поспать, но через несколько часов снова был на палубе, чувствуя беспокойство. Я повстречал там капитана Джонсона, прогуливавшегося со своим помощником, и, поздоровавшись с ними, подошел к подветренному поручню, чтобы понаблюдать за наступлением рассвета – уже тогда небо немного посветлело на востоке. Мы, конечно, шли еще далеко не по тропикам, и утренний небесный пожар разгорался не со скоростью пожара земного в иссушенном лесу – но я решил задержаться и пронаблюдать всю картину от начала и до конца. Цветовая гамма только-только занимающихся рассветов всегда обладала для меня странной притягательностью, будя в душе некое безымянное чувство.
Сначала на востоке проявилось бледное мерцание света – царственное, всходившее в небе так робко, что могло показаться кавалькадой призраков, тайно пролетающих над еще не пробудившимся до конца миром. Как раз тогда, когда я обратил на это внимание, к северу распространились нежные розовые сполохи, а над ними в середине неба появился тусклый оранжевый нимб. Вскоре в вышине проступило огромное зеленое пятно – зрелище всецело невыразимое, – и с этого воздушного великолепия тихо ниспадали пронзительно-желтые лучи-занавеси, манившие взгляд заглянуть сквозь их тайну в затерянную даль. Немудрено, что все мои мысли в тот момент были очень далеки от этого мира.
Свет креп и усиливался, как будто подстегнутый мощным импульсом, и чудо утра с неослабевающей яркостью поражало глаз, пока все небо на востоке не окрасилось в бледно-прозрачный лимонный цвет, с прозрачно-серыми и нежно-серебристыми облаками по краям. И вот над морем забрезжило нечто очень торжественное и мрачное, превратившее весь этот необъятный океан в еще большую тайну.
И действительно, когда я посмотрел вдаль, на море, что-то нарушило слабый отблеск на воде, но что именно, я не сразу смог разглядеть. Вскорости из-за туманной дымки на горизонте показался маленький золотистый краешек, и я понял, что солнце почти вышло из тьмы. Золотой диск образовал ореол в этой части далекого мира, послав луч в таинственные темные воды. Затем я несколько яснее увидел то, что лежало на поверхности моря, между мной и далекими отблесками зари. Это был огромный, кажущийся пустым остров посреди океана; однако, как я хорошо знал из карт, в этих краях ничего подобного быть не должно. Наверное, просто колония водорослей – как капитан упоминал накануне.
– Капитан Джонсон, – тихо позвал я его, потому что на корабле, казалось, царила полная тишина, – капитан Джонсон! Можно ваш бинокль?
Вскоре мы уже оба вглядывались сквозь рассеивающуюся тьму в эту плавучую страну шторма. Теперь, когда мы пристально взирали поверх спокойной серости моря на смутно видневшийся остров, я вдвойне проникся тайной и абсолютной тишиной рассветного часа: уроком утра, каковой безмолвно преподносится в каждый рассвет по всему миру. Казалось, я по-новому (и очень отчетливо) слышу всякий звук, всякое неясное шуршание кругом себя; тихое поскрипывание мачт и снастей звучало в этой тиши как резкий оклик, море глухо и промозгло шумело, ударяясь о мокрые борта корабля, а звук чьих-то шагов по кубрику все судно заставлял казаться пустым.
Но когда я прислушивался к отдаленным просторам моря – и даже когда с чувством торжественности смотрел на этот призрачный остров, наполовину видневшийся в лучах рассвета, – мне казалось, что оттуда никогда не идет ни звука… за исключением, возможно, какого-нибудь подвывающего ветерка, одиноко блуждающего вдали от волн.
Что ж, думаю, так вам понятно, в каком настроении я пребывал – и, думаю, не один я; капитан был очень спокоен и говорил мало, постоянно поглядывая на серый призрак того островка и считая минуты до восхода. И вот, когда солнце пролило первый луч на укрытый туманом горизонт, я словно услышал тихий голос, доносившийся откуда-то издалека, из-за многих миль, из невообразимой дали:
– Сын человеческий… сын человеческий… сын человеческий…
Он несся из тишины зорьки – слабый и кажущийся иллюзорным. В восточной стороне, где, как подсказывал слух, должен был находиться его источник, пребывали лишь пустота да серость, да трепет предрассветного сияния; и первые утренние лучи на серебристо-сером мерцании перекатывающихся волн. Только это – да еще низины водорослевого островка в полумиле к востоку; низины запустелой тени, тихо лежащей на воде.
Я приложил руку к уху и прислушался, глядя на капитана; он тоже прислушивался, внимательно глядя на меня поверх окуляров бинокля, и в его глазах читался немой вопрос. Солнце поднялось над краем серого океана, как огненная полоса, прерываемая на полпути тусклой полосой острова из водорослей. И в этот момент голос раздался снова:
– Сын человеческий! Сын человеческий!..
«Сын человеческий!» – вырвалось из утреннего света, игравшего миллионом сполохов в восточной стороне моря. Далеким, слабым и одиноким был этот голос, таким тонким и неземным, что он мог бы сойти за призрак, смутно зовущий из рассеивающейся серости – тень голоса среди легиона прочих мимолетных теней.
Я начал тогда осматривать все море, и, конечно же, со всех сторон оно было усеяно островками водорослей, отчетливо различимыми на всем многомильном пути до горизонта. Пока я с удивлением оглядывался по сторонам, до моего слуха донесся новый слабый звук – как будто я уловил тоненькую, приглушенную мелодию на востоке, доносящуюся из-за тишины воды, невероятно далекую и нереальную. Она был пронзительной и в то же время неясной; и вскоре я отметил, что больше не слышу ее.
В течение этого времени мы с капитаном часто переглядывались; и снова мы изучали глазами просторы восточного моря и пустынность длинного низкого островка водорослей; но нигде не было ничего, что могло бы привести нас к пониманию. Помощник капитана тоже стоял рядом с нами, прислушиваясь, и услышал странный тонкий, отдаленный зов или писк; но и он не мог сказать, что это за явление.
Пока грелся утренний кофе, мы с капитаном Джонсоном обсуждали это таинственное происшествие. Может, где-то неподалеку дрейфовал какой-нибудь одинокий заброшенный корабль, затерявшийся в зарослях большого острова, лежащего к востоку от нас? Это было, по правде говоря, достаточно правдоподобное объяснение – если бы только мы могли его подтвердить; и с этой целью капитан приказал спустить на воду одну из шлюпок, набрать большую команду и вооружить каждого человека мушкетом и абордажной саблей. Кроме того, он спустил в лодку два топора и три обоюдоострые китобойные пики, или копья, с шестифутовыми лезвиями, очень острыми и шириной с мою ладонь.
Мне он вручил пару мушкетов, а сам взял еще по паре; также у нас обоих имелись при себе ножи. И по всему этому, как я уже говорил, вы можете видеть: капитану были известны все опасности, сопутствующие плаванию в Саргассах, и он хорошо понимал, что здесь все еще может скрываться что-то, о чем он попросту покамест не знает.
Вскоре при ясном утреннем свете мы направились к большому острову из водорослей, лежащему на востоке. Колония эта насчитывала, наверное, около двух миль в длину и, как мы выяснили, больше полумили в ширину, и лежала, выражаясь моряцким жаргоном, «на траверзе». Мы подошли к ней довольно быстро, и капитан Джонсон приказал матросам поднять весла примерно за двадцать саженей от сердцевины «островка». Здесь мы немного покачались на волнах и посмотрели в бинокль на водоросли, обшаривая их со всех сторон взглядами, но нигде не увидели ни следа брошенного судна, ни чего-либо, что говорило бы о человеческой жизни.
Зато здесь кишмя кишела морская жизнь. Казалось, вся колония по краям трепещет – поначалу мы не смогли хорошенько разглядеть, кто наводит это волнение, из-за сходства окраски существ с желтизной самих водорослей, чьи раскинувшиеся по воде «соцветия» на свету казались еще желтее, чем на самом деле. В глубине острова я увидел, что желтый цвет становится темнее и зеленее, и там я обнаружил, что эта темно-зеленая тьма продиктована цветом развесистых и толстых сорных стеблей, составлявших большую часть колонии. Они походили на гнездо огромных лимонно-зеленых змей, или на разворошенную бухту очень сырого и грязного толстого каната. В целом, впечатление они создавали мрачное – взор тихо блуждал среди их извивов, колец и обширных переплетений, слагавших огромный унылый лабиринт.
После того как мы довольно хорошо осмотрели эту часть колонии, мы повернули на север, и капитан Джонсон приказал своим людям медленно двигаться вдоль «побережья» этого огромного водорослевого острова. Таким образом мы проплыли добрую милю, пока не добрались до его оконечности. Оттуда мы направили лодку на восток, чтобы обогнуть колонию с другой стороны. И все это время, пока мы шли вперед, мы с капитаном постоянно наблюдали за объектом и за морем вокруг него, используя для этого наши бинокли.
За этот короткий вояж я повидал уйму всего удивительного и интересного, потому как в водорослях, растущих по краям колонии, среди листьев шевелилась живность – разные совершенно диковинные рыбы, очень многочисленные и разнообразные. Обратил я свое внимание и на несметное множество существ, обитавших среди водорослей. Что и греха таить, тема Саргассов горячо интересовала меня – рассказы об этих краях я с удовольствием слушал и от капитана Джонсона, и от других моряков, ведших суда во время моих скитаний. Несомненно, попавшаяся нам колония происходила именно из того великого «морского сорного поля», о коем капитан Джонсон поминал с суеверной почтительностью и боязнью. Внимательно следя за морской фауной, я вскоре отметил, что преобладали в ней крабы – они, насколько позволял судить бинокль, сновали повсюду, весьма схожие меж собой. Их панцири были окрашены желтым, чтобы лучше сливаться с морским сорняком; многие из них были размером с мой большой палец, и присутствовало немало таких, что были меньше и этой мерки – думаю, подойди мы к колонии поближе, я непременно бы их обнаружил. И, боюсь, где-то среди этой бесконечной желтизны присутствовали и махины, чей карапакс[84] достигал целого фута, а то и двух.
Мы обогнули северную оконечность острова и обнаружили, что он, как я уже говорил, имеет ширину более полумили, а может быть, и три четверти, насколько мы могли судить. Здесь позвольте мне упомянуть и высоту острова над уровнем моря – находясь очень низко в лодках и глядя вверх на водоросли, мы определили ее как двадцатифутовую; причем пик приходился на среднюю часть этого скопления и напоминал низкий густой лесок с самыми большими деревьями в центре, овитый по периметру странными ползучими вьюнами.
Обогнув северную оконечность острова, мы направились на юг вдоль всего западного побережья колонии, намереваясь исследовать его целиком и попытаться найти источник того странного зова на заре. Поистине, удивительное место, ибо мы постоянно натыкались на какой-нибудь темный грот, черно-зеленым жерлом уходящий вглубь сонма сорняков, в самую гущу толстых стеблей. Нередко казалось, будто в гротах что-то движется – но всюду над пустошью нависала тишина, если не считать странных завываний ветерка, витающего над колонией и заставлявшего желтые разлапистые листья сорняков чуть-чуть шевелиться, издавая подобие негромких печальных вздохов; можно было подумать, будто где-то здесь обитает на редкость печальный горемыка-призрак. Когда странный ветерок над морем стих, тишина стала еще более контрастной, гнетущей – и я был даже рад, когда лодка отошла на солидное расстояние от сплетения водорослей. Все-таки подобное затишье – нечто большее, чем просто отсутствие звуков; это – сигнал опасности.
Далее мы со все возрастающей осторожностью, будучи во власти нового тревожного настроения, двинулись вниз на юг вдоль побережья западной части острова; и по мере того, как мы продвигались, становились все тише и осторожнее. Мужчины почти что беззвучно опускали весла, но гребли изящно, и каждый очень внимательно и напряженно вглядывался в тени внутри этой могучей массы водорослей.
Случилось так, что один из матросов внезапно перестал налегать на весло, испуганно вглядываясь во что-то впереди, в полумраке. Сразу за ним и все остальные остановили ход; всем одномоментно показалось, будто темнота скрывает от нас что-то до безумия страшное.
Капитан не стал погонять матросов, но сам, как и я, уставился на них, пытаясь понять, что же за зрелище явилось тому парню спереди. Вскоре каждый открыл его для себя сам; но сначала нам показалось, что мы просто разглядываем огромное и уродливое скопление водорослевых стеблей далеко в глубине острова. А потом стало ясно, что это нечто вроде закованной в коническую бронированную раковину многометровой каракатицы, или же на редкость странной формы спрут, покоящийся среди водорослей, очень тихий и укрытый той же мимикрией, что и крабы; исконный обитатель Обители Водорослей. Это существо было огромным, как подсказывали мне глаза, и, казалось, распространялось среди водорослей во все стороны.
Капитан Джонсон поднялся с кормы лодки и негромко велел матросам очень плавно опустить весла.
Они сделали это с большой осторожностью, в то время как рулевой начал править лодку, забирая в сторону от острова. Таким вот тихим ходом мы продвинулись почти на добрую милю к югу, держась подальше от берега острова, и вскоре увидели, что водоросли отходят чем-то вроде выступа или мыса от основной части колонии. По весьма большой дуге обогнув этот выступ, мы обнаружили, что берег острова вдается в глубокую бухту, а в зарослях в глубине залива увидели нечто, заставившее нас предположить, что мы обнаружили-таки место, откуда несся тот неестественный зов на заре. Средь водорослей виднелся корпус судна без мачт, с большим трудом различимый за напластованиями сорной морской травы, облепившей борта.
Взволнованный зрелищем, капитан вдруг утратил страх перед таящимися в мутной воде чудовищами, делавший нас всех столь тихими и осторожными прежде. В общем-то, эта его храбрость передалась и всем нам. Мы налегли на весла изо всех сил и очень скоро подошли к краю бухты, где стоял брошенный корабль. Оказалось, что он находится не более чем в дюжине ярдов от зарослей морского сорняка – в этом месте довольно низких и как бы «прибитых» к воде. Но позади судна заросли сгущались стократ, достигая почти тридцати футов в высоту и раздаваясь во все стороны чудовищными витками и спиралями.
Мы остановились, раздумывая, как нам лучше подступить к кораблю; и пока капитан размышлял, я разглядывал судно в бинокль, почти не надеясь, что мы найдем кого-нибудь живого на борту. Вблизи становилось понятно, насколько эта посудина старая, разрушенная временем и погодными условиями. Сорняки, опоясывающие ее со всех сторон, казалось, прорастали прямо сквозь древесину бортов, хотя это было совершенно невероятно; и все же мы убедились, что так оно и есть, когда приблизились к корпусу. После этого я внимательно осмотрел ковер из водорослей вокруг судна, убеждаясь, что поблизости нет каких-нибудь чудовищ; капитан Джонсон сделал то же самое, но мы ничего не нашли. Тогда он дал приказ направить лодку в заросли, и мы стали пробираться сквозь плотную гущу к борту корабля.
Попутно нас поразило, как много жизни скрывалось там, в полной тишине; водоросли вокруг лодки кишели маленькими крабами, бегающими по листьям и стеблям поменьше. Вода, видневшаяся между зарослями водорослей, оказалась вполне прозрачной, и там было полно живых существ. Огромные, невиданных размеров креветки бросались одновременно в разные стороны, и разноцветные рыбы хищно увивались за ними. Из самого сорняка выпрыгивали бесчисленные насекомые неизвестного мне вида, похожие на блох, вот только насыщенно-красного цвета, и в добрую сотню раз больше. Не раз и не два, пробираясь на лодке сквозь «чащу», мы вспугивали крупных крабов, угрюмо лежавших в ожидании легкой добычи. Один из них, величиной с самый большой харчевенный поднос, зацепился своими клешнями за весло матроса и перекусил тонкую древесину быстро и чисто – тут меч лучше бы не сработал. Поняв, что пожива не подходит, он ушел в глубину, расталкивая корневища водорослей – небывало сильный и проворный водяной зверь.
За несколько минут мы прорубили себе водный путь к кораблю, орудуя топорами, матросскими ножами и веслами. На ближайших подступах мы обнаружили, что водоросли, как я уже упомянул, умудрились прорасти прямо сквозь борт, будто бы запустив свои корни в крепкую корабельную древесину. Это нас порядком озадачило; а когда мы начали лезть по борту вверх, то поняли, что воздействие сорняков размягчило материал, превратив борта в напластования из гнилостной губчатой массы. Вдавливая в нее обутые в сапоги ноги, мы сами себе организовывали лестницу наверх.
Когда мы поднялись на верхний уровень остова и смогли заглянуть внутрь, сразу же выяснилось, что от корабля не осталось ничего, кроме обшивки бортов, носа и кормы. Все палубы исчезли, а балки, поддерживавшие их, частично отсутствовали, и лишь немногие из тех, что остались, уцелели. Днище корабля почти полностью прогнило, так что водоросли в изобилии поднимались вверх, из темной и кошмарной на вид болотистой искусственной заводи.
– Сколько лет он здесь так стоит? – тихо спросил я, объятый гнетущим чувством. – Сто, двести? Все это время он не тонул только из-за хватки этих водорослей…
– Я полагаю, четыреста лет – более-менее точная цифра, – заявил капитан. – Такое устройство кормы, особая форма носовой части, укладка балок каркаса – все указывает на то, что его спустили на воду при Генрихе Восьмом.
Я лишь уважительно кивнул в ответ – капитан обладал значительными познаниями в корабельном деле.
Вскоре, ибо более ничего ни для кого здесь нельзя было сделать, мы снова спустились в лодку, упираясь ногами в мягкий корпус старого корабля в поисках опоры для пят. Прежде чем мы покинули судно, я отломил кусок от одного из небольших бревен на память об этом странном приключении.
Мы выбрались из гущи зарослей, радуясь, что теперь свободны от их повсеместного присутствия – жажда приключений поутихла, а образы гротескной фауны этих мест все еще стояли перед глазами. Итак, мы полностью обогнули этот остров – в общей сложности более семи миль. Пришло время возвращаться на наш собственный корабль, чтобы позавтракать с нагулянным аппетитом.
Весь тот день погода оставалась спокойной, и я часто наводил подзорную трубу на островки водорослей, усеявшие море в других местах; но ни один из них не был особенно большим или высоким, хотя я напоминал себе, что они показались бы куда выше, если бы мы подплыли к ним на лодке вплотную. Позднее тем же днем мы снова выдвинулись на шлюпках, чтобы рыскать меж маленьких водорослей колоний – и точно убедились в этом. Крабов, рыб и другую мелкую живность мы находили в изобилии, но нигде не было никаких признаков кораблекрушения; нигде – ни одной человеческой души. Вечером мы вернулись на наше судно и долго беседовали о странности того зова, донесшегося до нас на заре. Но ни одно мало-мальски разумное объяснение не пришло нам в голову, и вскоре я отправился в постель, утомленный отсутствием отдыха в течение прошедшей ночи.
Рано поутру меня разбудил капитан. Он тряс меня за плечо и, когда я окончательно пришел в себя, велел мне поспешить на палубу.
– На море штиль, – сообщил он. – Но этот зов… он снова слышен.
Услышав такое, я поспешил подняться с капитаном Джонсоном на палубу и на корме увидел второго помощника, стоявшего с подзорной трубой и смотревшего на восток, через море, в сторону того злополучного нагромождения водорослей, все еще едва различимого – как смутная тень, как пузырь сумрака, вспухший над водой.
Второй помощник поднял к нам руку и прошептал: «Тс-с-с!» – и мы все обратились в слух; но какое-то время не доносилось ни звука. А я меж тем все острее ощущал красоту торжественного рассвета, ибо небо на востоке переливалось всеми оттенками изумруда – от потусторонне-насыщенных до полупрозрачно мерцающих, эфемерных. Этот свет, готов об заклад биться, изливался к нам откуда-то с самых границ Вечности – оседлав этот бледный огонь, по небу, сквозь эфирные потоки, неслись безымянные духи, приветствуя этот земной рассвет, лишь одну мимолетную остановку на их долгом пути сквозь множество миров. В сущности, даже эти мои слова – весьма неуклюжая формулировка того, как святость этого тусклого света и ощущение близкого чуда окутали все мое существо безмолвным счастьем. Затем, как раз когда я пришел в это душевное состояние, из моря с восточной стороны, изо всей этой рассветной тишины снова донесся тот далекий, приглушенный голос:
– Сын человеческий… сын человеческий… сын человеческий…
Он был слаб, едва различим и невероятен; нарушая абсолютную тишину штиля, он все же каким-то образом казался неотъемлемой ее частью. Изумрудные сполохи поблекли, пока мы затаив дыхание слушали, и вверх поползли пятна пурпурных огней, слившиеся в ярко распустившийся бутон огненных облаков в средней и нижней частях неба. Из пламенно-жаркого этот столп света сделался просто теплым, тлеющим – и постепенно выцвел до привычного серебристо-серого оттенка раннего утра. И все же мы ждали…
Вскоре с востока в жемчужно-тихое нижнее небо поднялось золотистое марево, и край солнца спокойно и уверенно показался из тумана, отбрасывая на море полосу света. И в этот момент далекий, потерянный голос раздался снова:
– Сын человеческий… сын человеческий… сын человеческий…
Что за скорбный дух носился над этими притихшими водами, из неясных далей силясь докричаться до нас? Пока мы смотрели друг на друга, вопрошая о чем-то бессловесном, откуда-то издалека, из-за моря, донесся новый звук – неясный, невозможный, будто где-то впереди скрипели, растворяясь, огромные стальные ворота. Он тоже быстро стих, и мы, все еще под впечатлением, плыли по течению, пытаясь понять, что все это может предвещать.
В тот день после завтрака капитан Джонсон приказал спустить шлюпку и посадил в нее большую команду, вооруженную, как и прежде. Затем мы направились к водорослевой колонии. Прежде чем покинуть корабль, капитан снял судовую рынду с кормы и захватил с собой в лодку и ее, и мощный жестяной рупор.
Все то утро мы снова плавали вокруг острова, и на каждой сотне морских саженей я бил в колокол, а капитан слал свой голос вглубь зарослей, вопрошая, нет ли там, за чащей из водорослей, какого-нибудь застрявшего судна с людьми. И все же донесся ли его голос сквозь заросли или они его заглушили? Мы не могли знать, но только в одном уверились: из всего этого запустения зарослей так и не раздалось ответа – ни на звон рынды, ни на наши воззвания.
Мы снова обогнули весь остров, и ничего из этого не вышло, за исключением того, что однажды, когда мы были совсем близко от берега, я увидел поистине чудовищного краба – вдвое больше всех, каких я когда-либо видел. Он сидел среди огромных стеблей – темный, под стать им. Видимо, этот дьявол обитал в самых дебрях – среди мрака центральной части плавучей колонии. Если подумать, даже и будь где-то там, в чаще, корабль, что бы смогли мы предпринять? Как людям в наших условиях противостоять подобным титанам – а ведь в сердцевине острова наверняка обитал целый выводок таких? Не стоило списывать со счета и ту огромную каракатицу в раковине-конусе, выслеживающую добычу в низинах этого травянистого непролазного царства.
В конце концов мы снова вернулись на наш собственный корабль, еще раз проплыв мимо губчатого остова на краю колонии морских сорняков; и я помню, как размышлял о долгих веках, прошедших с тех пор, как было потеряно это злополучное судно.
Когда мы вернулись на корабль, капитан Джонсон поднялся на грот-мачту, и я вместе с ним; и с поперечин мы еще раз осмотрели в подзорные трубы внутренние части большого острова; но водоросли росли повсюду – буйство уродливого желтого, перетекающего в тех местах в тускло-зеленый и бурый. Вскорости мы перестали следить за островом, ибо за изгибами и переплетением этих чудовищных растений с легкостью скрылась бы огромная флотилия кораблей, если бы у тех не было мачт.
Кто может сказать наверняка, бросили ли мы там кого-то в беде? Какова вероятность того, что кто-то в принципе мог подолгу выживать в тех дебрях? Есть же у живых людей потребности! Да и будь где-то там человек, почему же он издавал этот странный крик на рассвете и ни разу не ответил на наши призывы? Обо всем этом я размышлял тысячу раз, но у меня нет готового ответа самому себе. Разве что, возможно, какая-то бедная безумная душа, все еще отчаянно сопротивлявшаяся смерти в течение долгих лет одиночества на затерянном корабле, спрятанном в этих водорослях, кричала без надежды быть кем-либо услышанной. Как же, должно быть, страшна участь одиночки-безумца, приветствующего каждый новый рассвет диким, бессмысленным распевом – и какой, интересно, смысл имели те слова для помраченного мозга? А может, все-таки тут другой случай? Тогда все странно – все очень-очень странно…
Верны ли мои догадки или в этом приключении было что-то такое, о чем мы не имели ни малейшего представления, я не могу окончательно решить. Могу только сказать вам, что на рассвете третьего дня этого затишья мы снова услышали тот далекий и странный зов, рвавшийся к нам сквозь тишину и серость с востока, где дрейфовал водорослевый остров. Очень тонким и одиноким был этот крик. На сей раз рассвет выдался ветреный, алый; но еще до того, как порывы обрушились на нас, верхний край солнца поднялся над затянутым черной дымкой горизонтом, несказанно мрачным на вид. Волны налились свинцом; солнце бросало на нас насыщенно-багровый луч, красивый, но повергающий в дрожь. И вот в этот самый момент мы снова услышали далекий, слабый голос – в последний раз:
– Сын человеческий! Сын человеческий! Сын человеческий!..
И снова – тот неясный, приглушенный скрип неведомых стальных ворот, но теперь звучащий слабо, почти как свист; за ветром мы едва ли разобрали его должным образом. Вскоре норд-ост раздул наши паруса, и матросы взялись за реи. Мы двинулись прочь от тех позабытых Богом водорослевых чащ – и продолжили плыть, оставив тайну зова безмолвию моря и Великому Несказанному.