В кают-компании госпожа Мэдисон устроилась в кресле и, предложив мне сделать то же самое, начала разговор, который я оценил в различных аспектах. Сначала она выразила беспокойство относительно состояния каната, но я убедил ее, что нет повода для тревоги, и вскоре мы перешли к другим темам, а затем обсудили себя, как часто бывает между юношей и девушкой, – и могу сказать, что эта тема была нам наиболее близка. После этого в салон вошел второй помощник с запиской от боцмана, переданной Мэри с просьбой прочесть. Она сразу же предложила мне присоединиться к чтению, и из этого сообщения, составленного простым языком и со множеством ошибок, я узнал, что боцман предлагал переправить к нам на корабль длинные багры из тростника, чтобы раздвигать снопы водорослей перед кормой и упрощать движение судна. Когда мы передали содержание записки второму помощнику, он сказал, что будет очень благодарен за инструмент и обязательно опробует предложенный метод. Всю эту информацию Мэри сразу перенесла на новый лист бумаги и передала мне – на всякий случай, если я захочу добавить что-то свое.

Я не имел необходимости вносить дополнения, поэтому галантно вернул бумагу. Мэри передала ее второму помощнику, тут же отправившемуся на палубу, чтобы осуществить отправку на остров. Чуть позже за нашими спинами прошла пышная повариха с камбуза и стала накрывать стол, занимавший центр кают-компании. Занимаясь этим, она успела задать невероятное количество разных вопросов, при этом не особенно стесняясь в выражениях и, по-видимому, не особо волнуясь о том, что здесь, кроме меня, присутствует еще и девушка. Было видно, что она очень любит госпожу Мэдисон, и поэтому за такое поведение я ее ни за что и никогда не посмею упрекнуть. Ясно было и то, что девушка очень сильно любит свою няню. Женщина заботилась о ней все эти годы, проведенные в заточении на корабле – уча никогда не унывать и будучи трепетно преданной.

Я все продолжал отвечать на вопросы полногрудой хозяйки кухни, а между делом и на те, что мне осторожно подбрасывала госпожа Мэдисон. Вдруг прямо над нашей головой раздался топот ног, а потом мы услышали глухой стук, будто что-то тяжелое бросили на палубу; кажется, с острова прибыла партия тростниковых багров. Когда мы вышли под сень надстройки, моряки уже начали разбирать ту ее часть, что прикрывала корму. Покончив с этой задачей и вооружившись массивными шестами, они стали ворошить морские сорняки, облепившие судно с бортов.

Я заметил, что они были готовы к возможной угрозе: около них стояли вооруженные мушкетами второй помощник и два матроса. Все здесь на личном опыте знали, что среди запутанных скользких стеблей могут скрываться неизвестные существа, и не спускали глаз с воды. Прошло немного времени, и стало видно, что меры, предложенные боцманом, несли результат: парус значительно опустился, и два матроса торопливо наматывали веревку на балер шпиля, чтобы не дать тросу коснуться воды.

Заметив, что их силы истощились, я быстро подоспел к ним с поддержкой; то же самое сделала госпожа Мэдисон, и я понял из ее энергичного и бескорыстного усердия, что Мэри не страшится никаких трудностей. Мы продолжали работать до того момента, пока вечер не окутал пустынные просторы плавучего континента. Вскоре на палубу вышла повариха и приказала нам отправиться на ужин, обращаясь ко мне и госпоже Мэдисон с теплотой, словно мы были ее собственными детьми.

Мэри откликнулась, просив дать ей минутку времени, так как у нас важное дело, но ее нянька лишь засмеялась и, сделав потешно-строгое лицо, медленно приблизилась к нам, словно намеревалась увести нас насильно, как отводят шаловливых детей с улицы.

В этот момент, ни с того ни с сего, на корме прогремели мушкетные выстрелы, а потом по ушам ударили «голоса» других ружей, раскатистые, словно гром, – лишь в малой степени приглушенные огромной нависающей надстройкой. Парни, разрежающие водорослевые путы за кормой, внезапно бросили свою работу и кинулись врассыпную. Огромные толстые щупальца, как оказалось, пролезли в проем, проделанный в надстройке; задержавшись как будто в задумчивости над бортом, они рванулись внутрь и принялись алчно обшаривать все углы. Не растерявшись, дородная повариха схватила за шиворот матроса, оказавшегося рядом, и буквально спасла его от неминуемой гибели. Затем, схватив за руку мисс Мэдисон, она побежала на верхнюю палубу. Это произошло в какие-то доли секунды, причем я даже не успел осознать того, что случилось, и в какой мы находимся опасности. Тем не менее я сообразил, что лучше держаться подальше от кормы, после чего сумел достичь безопасного места, где стоял и смотрел на громадное чудовище и его невероятных размеров щупальца, плохо различимые в сгущающейся тьме. Они извивались и рыскали по всем углам в поисках жертвы, но так никого и не смогли схватить. Вернулся второй помощник капитана, неся с собой ружья – достаточно, чтобы вооружить всю команду, плюс запасной мушкет для меня. Получив оружие, мы начали дружными залпами стрелять по наглому спруту. Взъярившись, этот непрошеный гость принялся шарить по палубе с пущей неистовостью; но вскоре его придатки, изрядно отягощенные лишним металлом, вяло сползли к отверстому проему и с всплеском скрылись под ковром из водорослей. Несколько ребят сразу кинулись ставить на место те части надстройки, что были убраны, и я поспешил за ними; правда, помощников там хватало, так что они сумели обойтись и без моих потуг. Благодаря тому, что я ничем не был занят, пока они заделывали отверстие, я мог следить за обстановкой вокруг. От кормы корабля до самого острова вся поверхность воды очень сильно волновалась; ее покрывала рябь, словно где-то там металась громадная рыбина. Еще до того, как ребята поставили на место последнюю из щитовых досок, я заметил, как водоросли начало подбрасывать кверху, словно они варились в огромном котле. Через несколько секунд появились очертания тысяч огромных щупалец. Сперва они высоко взметнулись в воздух, а потом все разом потянулись к кораблю.

Моряки поставили последний щит на место и начали быстро укреплять его бревнами и толстыми досками. После завершения этой работы мы долго стояли, слушая внимательно, но в море звучала лишь грустная песнь ветра, реющего над темными просторами морских сорных полей.

Я был поражен этим явлением и, обратившись к морякам, спросил, почему не слышно шума от тварей, штурмующих корпус. В ответ они повели меня на смотровую площадку на верхней палубе. Глянув вниз, я увидел лишь неподвижные водоросли, шевелящиеся только под воздействием ветра. Нигде не было видно признаков морских чудовищ. Увидев мое недоумение, моряки пояснили, что твари привлекаются любым шумом или движением, и направляются к источнику звуков, надеясь на добычу, но редко поднимаются на корабль, если на палубе нет движущихся объектов. Они утверждали, что иногда у судна собирается целая армия спрутов – они беззвучно покоятся среди водорослей, готовясь «выстрелить» щупальцами вверх, – но если мы будем осторожны и не станем привлекать их внимание, то к утру они все уйдут в глубину. Моряки рассказывали мне об этом с таким равнодушным отношением, как будто это было чем-то обыденным, ибо за годы они привыкли к подобным явлениям. Вдруг я услышал, что госпожа Мэдисон меня зовет, и спустился вниз, где горел целый легион самодельных масляных ламп. Позже я узнал, что это масло извлекали из туш определенных рыб, обитающих в море под водорослями и жадно ловивших любую наживку.

Но даже без этого света я осознал, что заставило ее выкликать меня. В темной ночи за кормой, в узком и длинном оконном проеме, маячила сверкающая золотая корона, похожая на ангельский нимб. Зрелище захватило меня. Я уставился на него в немом изумлении, не сразу осознав, что это огни наших костров на вершине утеса. Утес терялся во мраке, из-за чего и казалось, что наш форпост попросту парит в воздухе. Пока я смотрел, на самом краю появился маленький силуэт человека; издалека казалось, что это какое-то насекомое, но по росту я понял, что это юнга Джордж пришел к обрыву – посмотреть на судно или проверить канат.

После моего выразительного словесного излияния госпожа Мэдисон открыла мне, что не раз вставала ночью тут, наслаждаясь прекрасным видом разведенного рукой человека огня. Возвращаясь на палубу, мы заметили, как матросы подготавливались к ночной смене, вращая шпиль и проверяя канаты. Они планировали дежурить поочередно, вызывая друг друга из кубрика по мере необходимости. Мэри проводила меня к выделенной мне каюте, после чего мы пожелали друг другу спокойной ночи и расстались: она отправилась в гости к тетушке, а я поднялся на верхнюю палубу – пообщаться с членом вахты. Там я оставался почти до полуночи, и за это время нам трижды приходилось вызывать остальных моряков, чтобы повернуть штурвал – до того быстро теперь продвигалось судно сквозь водорослевый пласт. В конце концов усталость взяла свое, и я, пожелав вахтенному удачного дежурства, отправился в каюту и лег на койку, чтобы впервые за много-много недель провести ночь на удобном матраце.

Проснулся я утром от голоса госпожи Мэдисон, выкликавшей меня из-за двери каюты, шутливо называя меня лентяем и лежебокой. Вскочив в спешке, я быстро оделся и вышел в кают-компанию, где меня ждал готовый завтрак – только лишь глядя на него, я понял, что жалеть о раннем пробуждении не стоит. Однако, прежде чем я сел за стол, госпожа Мэдисон повела меня на смотровую площадку; она шла впереди, напевая что-то, не скрывая своего восторга и радости. Поднявшись на крышу надстройки и оглядевшись, я сразу понял, что у нее были все основания для этого: открывшаяся мне картина поражала и восхищала за пределами всякого воображения.

Всего за одну ночь произошло невероятное: корабль преодолел расстояние, равное двумстам саженям, сквозь водоросли и теперь находился всего в тридцати саженях от края плавучего континента. За моей спиной мисс Мэдисон пританцовывала, выстукивая рьяный ритм ножками по полу смотровой площадки и напевая один знакомый мне с детства мотив, который я уже не слышал лет, наверное, десять. Все это заставило меня до самой глубины души прочувствовать, как долго эта милая и по-детски непосредственная девушка, которой только-только исполнилось тринадцать лет, когда корабль застрял среди этого бескрайнего царства Нептуна, была оторвана от мира. Затем, именно в тот момент, когда я повернулся к ней, высоко над нашими головами кто-то нас громко окликнул. Посмотрев наверх, я увидел, что на самом краю утеса стоит человек и машет нам обеими руками, и в то мгновение до меня дошло, как высоко вздымается холм. Казалось, будто он с минуты на минуту подступит вплотную к судну – хотя до самого ближнего края утеса все еще оставалось никак не меньше семидесяти морских саженей. Помахав товарищу в ответ, мы вместе с госпожой Мэдисон поспешили на палубу и принялись вращать барабан вместе с матросами, поскольку и нам хотелось принять участие в этом последнем усилии, призванном вырвать судно из долгого плена. Это, однако, была небыстрая работа, и пока мы не торопясь двигались вокруг шпиля, я нет-нет да и поглядывал на девушку, налегавшую на рычаг рядом со мной. Лицо у госпожи Мэдисон сделалось строгим и торжественным, и я подумал, что для нее эти минуты безумно важны – после стольких лет в затерянном и страшном краю, где она день и ночь грезила о большом мире, ей предстояло наконец вернуться в него, жить в нем и на собственном опыте узнать, насколько он отличается от ее взлелеянной в семилетнем заточении мечты. Такими мыслями я про себя наделял ее ум, поскольку мне казалось, что на ее месте я бы думал лишь об этом; я даже сделал попытку – признаюсь, весьма неуклюжую – показать, что понимаю, какая буря бушует сейчас в ее душе. В ответ она подняла голову и улыбнулась – вроде бы весело, а вроде и с легкой тоской. Наши глаза встретились, и в ее взгляде я прочел нечто совершенно для меня новое – что-то такое, что меня вдруг бросило в жар от щемящей боли и сладостного восторга. Уж эти-то два чувства мое сердце молодого мужчины не замедлило истолковать единственно возможным образом! До этого я не осмеливался прислушиваться к его настойчивому шепоту, твердо зная только одно: без Мэри я сразу же начинаю томиться и тосковать, хотя нашему знакомству едва исполнились сутки.

Но вот госпожа Мэдисон опустила взгляд и стала смотреть на свои руки, лежавшие на вымбовке шпиля. Мне захотелось сказать ей что-то теплое, дружеское, но мне помешал крик второго помощника, скомандовавшего:

– Взять шпиль на пал[62]! Вымбовки выбрать!

По этой команде матросы вынули вымбовки из гнезд шпиля и, побросав их на палубу, с громкими криками бросились к трапу, ведущему на наблюдательную площадку. Последовав за ними, мы с госпожой Мэдисон тоже поднялись на надстройку и увидели, что судно наконец вырвалось из цепкого плена сорных полей – и теперь двигалось в полосе вольной воды между островом и колонией водорослей.

Убежденные в том, что проклятый морской сорняк больше не держит судно, матросы заполнили воздух неистовыми криками, что не вызывало удивления или изумления: радость этих людей не поддается обычной оценке; мы тоже восклицали и смеялись вместе с ними, после чего госпожа Мэдисон вдруг схватила меня за рукав и указала на тот край острова, где утес выходил в море. Взглянув туда, я увидел, что наша шлюпка появилась из-за скалы, а вскоре заметил и боцмана, стоявшего на корме с рулевым веслом. Очевидно, за время, пока я оставался на борту корабля, он закончил ремонт этой посудины.

Матросы заметили шлюпку и встретили ее громкими приветственными возгласами, одновременно готовя швартовый конец. При приближении шлюпки к кораблю мои друзья перестали грести, удерживая ее на месте, и с любопытством рассматривали нас. Боцман снял кепи и учтиво поклонился госпоже Мэдисон, заслужив улыбку в ответ. Позже Мэри призналась мне, что боцман ей понравился, хотя она не привыкла видеть таких высоких мужчин: раньше-то ей доводилось общаться исключительно с матросами из корабельной команды, а все они, по стечению обстоятельств, были мужчинами среднего роста.

Едва ребята с лодки нас приветствовали, боцман сообщил второму помощнику, что он проведет нас по морю к дальней части острова. Тот согласился – полагаю, недолго колебался этот малый, прежде чем сделать решающий выбор между возможностью сохранить свою жизнь или же погибнуть среди бескрайней плантации водорослей! Открепив буксирный канат на вершине холма, обрушившийся в воду с потрясающим всплеском и брызгами, мы его подняли на корабль с помощью шпиля, а затем в голове поставили шлюпку, чтобы она вела нас. Следуя за нею, удалось обогнуть самый дальний край холма; но, почувствовав, что ветер крепчает, мы поспешили привязать к тросу верп[63] и подтянуться к наветренной части острова. Оказавшись в сорока морских саженях от береговой линии, мы прекратили травить трос и отдали верп.

После того как завозка и отдача верпа были завершены, второй помощник пригласил моих друзей на борт, и те не заставили себя долго ждать. Весь день прошел за бесконечной беседой, сопровождаемой обильным угощением, поскольку ребята с корабля никак не могли наговориться с нашими. Перед самыми сумерками они водрузили назад часть надстройки за обрубком бизани – прежде снятую, чтобы не мешала травить трос, – и, убедившись в том, что щит надежно закреплен, и ни одна морская тварь не пролезет во внутренние помещения, все как один завалились на боковую и заснули крепким сном. Отдых, что ни говори, многим из нас был крайне необходим.

На другой день второй помощник и боцман дружно согласовали решение о демонтаже самодельной защитной конструкции над верхней палубой, установленной для отпугивания чудовищ. Экипаж судна приступил к этой задаче с огромным энтузиазмом. Однако задача выдалась трудная, и прошла почти неделя, прежде чем верхняя палуба была восстановлена. Начались поиски запасного такелажа – он давно не использовался, и никто точно не помнил, где его теперь искать; но нам он срочно требовался, чтобы поставить аварийную оснастку. На то, чтобы все найти, ушло еще полтора дня; потом мы принялись оснащать временные мачты из доступного нам инвентаря.

С того дня, как корабль был размачтован, прошло уже порядка семи лет. Несмотря на это, команда сумела сохранить почти весь рангоут прикрепленным к мачтам по той причине, что снять его не рискнули даже в момент смертельной опасности, когда корабль схлопотал пробитие в борту, и пришлось использовать почти все имеющееся дерево для ее заделки. Что и говорить, у экипажа были все основания быть теперь благодарными судьбе; а у нас в распоряжении появились и фок-рей, и марса-рей, и грот-брам-рей, и фор-стеньга. Кроме того, удалось сохранить и многое другое – правда, пришлось использовать рангоут размером поменьше для укрепления надстройки, поэтому они его сохранили целиком, по всей длине, так как его не пришлось резать. Кроме спасенного рангоута уцелели запасная марс-стеньга, лежавшая хорошо связанной и прикрепленной внизу к фальшборту левого борта, запасной брам-рей и бом-брам-стеньга, также лежавшие прикрепленными и связанными, только уже вдоль правого борта.

Первым делом второй помощник и боцман велели корабельному плотнику заняться запасной марс-стеньгой, поручив ему сделать для нее лонга-салинги, краспицы и наделки в виде толстых досок для поддержки лонга-салингов[64] и огонов[65] верхотур стоячего такелажа; при этом они не стали его утруждать сверх меры и велели пока вместе их не собирать. Затем они распорядились подготовить те же элементы для фор-стеньги, запасной брам-стеньги и бом-брам-стеньги. Пока одни готовили оснастку, другим поручили установить временную грузовую стрелу, с чьей помощью собирались поднять запасную марс-стеньгу и поставить ее вместо грот-мачты. Когда же плотник выполнил все поручения, его послали вырезать на палубе три пяртнерса[66], по одному для каждой мачты, а потом установить для каждой мачты степс[67], куда вставлялись шпоры мачт[68]. Когда и это было сделано, потребовалось усилить их, поставив дополнительно полубимсы между мачтовыми бимсами[69] перед каждым обломком мачты и наложить на каждый пяртнерс брюканец[70]. Затем, подняв грот-мачту, мы поставили ее на подготовленное место и начали оснащать. Далее мы перешли к фок-мачте, поставив вместо нее фор-стеньгу из корабельного запаса, а последней укрепили бизань-мачту, вместо нее задействовав запасные брам-стеньгу и бом-брам-стеньгу.

Способ, избранный нами для того, чтобы закрепить мачты, перед тем как оснащать их такелажем, заключался в привязывании их тросом к обломкам нижних частей мачт. Ставя мачту, мы сначала забивали в пяртнерс клинья, жестко фиксирующие ее положение, а потом привязывали ее к обломку и засовывали деннаж[71] между мачтой и тросом для надежности, причем таким образом закрепляли каждую мачту. Устанавливая оснастку, мы были уверены в том, что мачты выдержат любые паруса, какие бы мы на них ни навесили. Но еще до того, как мы подняли мачты, боцман велел плотнику изготовить из квадратного дубового бруска толщиной в шесть дюймов эзельгофты[72]. Квадратным пазом они должны были надеваться на обтесанные надломы нижних мачт, а круглый паз предназначался для аварийной мачты. Боцман надоумил сделать их из двух брусков – для более легкого скрепления после того, как мачта будет установлена. На грот-мачту мы подняли фока-рей, выступавший теперь за грот-рей; точно так же мы укрепили на фоке марса-рей, а на бизани – брам-рей; рангоут был практически готов, за исключением бушприта с утлегарем[73]. Короткий и толстый бушприт с заостренным концом мы вытесали из перекладины, служившей одной из опор временной надстройки; у нас, однако, имелись все основания опасаться, что он не выдержит натяжение бакштага и фока-штага, поэтому для надежности мы пропустили оба каната через якорные клюзы и там закрепили. На реях мы подняли столько парусов, сколько мог понести наш временный рангоут, и на том завершили работы по перевооружению судна.

Теперь ничто не мешало нам отправляться в путь! Но, дорогой читатель, боюсь, что я бросил тебя на произвол судьбы посреди водоворота из судостроительного жаргона, и за это я приношу свои самые искренние извинения, надеясь успокоить твои паруса, когда будем мы вместе бороздить недолгие воды, разделяющие нас с финалом этой истории.

Итак, на то, чтобы оснастить корабль, поставить паруса и подготовиться к плаванию, мы потратили без малого семь недель. За все это время ни одно из жутких детищ Нептуна не нападало на нас. Хотя, вполне вероятно, причина в том, что мы постоянно жгли костры из высушенных водорослей у себя на палубе. Их мы разводили на плоских камнях, которые переправили с острова специально для того, чтобы не повредить корабль. Несмотря на то что чудовища нам никаких неприятностей не доставляли, далеко не один раз приходилось нам обнаруживать присутствие довольно странных существ недалеко от корабля. При этом несколько пучков горящих водорослей, свешенных через борт на стеблях тростника, всегда служили достаточной мерой, способной отпугнуть непрошеных гостей.

И вот наконец настал тот день, когда мы были уже настолько готовы, что боцман со вторым помощником решили отправиться в плавание. Предварительно плотник с особой внимательностью осмотрел корпус судна и убедился в том, что он нигде не течет. Все днище корабля и вся нижняя часть наружной обшивки были толстым слоем покрыты моллюсками, водорослями и прочими морскими паразитами, но с этим мы ничего поделать не могли – у нас не было никакой возможности произвести очистку корпуса и днища судна, учитывая то, что воды вокруг нас кишмя кишели адскими чудовищами.

За эти семь недель госпожа Мэдисон и я сильно сблизились, и я повадился называть ее просто Мэри, забыв про все другие имена, и это ее имя стало для меня легко узнаваемым, если не самым дорогим среди всех других женских имен, вместе взятых. Впрочем, все это может показаться читателю буйством фантазии, если я начну открывать сердце и излагать свои чувства здесь, на бумаге.

Сейчас я снова думаю о нашей любви и пытаюсь понять, как этот великий человек, наш боцман, смог так быстро догадаться о том, что мы со всей тщательностью скрывали от всего мира. Потому что в один прекрасный день он очень тонко намекнул мне на это, сказав, что до него вдруг дошло, «в какую сторону дует ветер». Сказано это было вроде как в шутку – или, может, мне показалось, что в его голосе я уловил легкую иронию. Как бы там ни было, в ответ я смог лишь только хлопнуть своей ладонью по его ладони, а он крепко пожал мне руку в ответ – и сразу ушел от этой темы.