Когда я должен был начать вахту – в компаньоны мне снова достался бывалый силач-матрос, – луна еще не появилась на небе. Вся округа пребывала во мраке, и лишь вершина утеса, где горели многочисленные яркие костры, требующие дозора, оставалась светлой. Примерно через полчаса после начала нашей смены матрос, управлявший огнем на кострах с левой стороны площадки, подошел ко мне и попросил сопровождать его: ему показалось, что веревка слегка колышется, будто люди на судне хотят передать нам какое-то сообщение.

Я ощутил глубокую тревогу и мгновенно спросил его, замечал ли он, как товарищи на корабле махали фонарем – мы договорились использовать именно этот способ для передачи сигналов в темноте. Он ответил, что не видел никаких огней, и чтобы убедиться, я подошел с ним к краю скалы; я не хотел задеть его недоверием, поэтому коснулся меньшего каната, привязанного к скале на ночь, и почувствовал вибрацию. Похоже, с корабля действительно пытались передать что-то; чтобы убедиться, я побежал к костру и, взяв горящие водоросли, трижды махнул ими над головой, но ответного сигнала не последовало.

Я вернулся к веревке и вновь схватился за нее рукой, подумав, что, возможно, ветер тревожит ее. Но судя по ощутимым рывкам, это было нечто совсем иное – похоже на то, как сеть дергается, когда в него попадает огромная рыба! Поняв, что на веревке висит какое-то чудовище, выбравшееся из сорных полей, я сперва перепугался – а ну как порвется трос! Но потом я подумал, что оно, вероятно, пытается забраться к нам, и, велев товарищу по вахте беречь себя, побежал к палатке, чтобы разбудить боцмана.

Когда я выразил ему свои опасения, он моментально встал и покинул палатку; чтобы убедиться в моей правоте, он коснулся веревки ладонью и ощутил ее дерганье. Затем боцман приказал мне разбудить остальных и разместить их возле костров для защиты от возможной внезапной атаки, ибо тьма покрывала слишком многих наших врагов. Сам он и вахтенный матрос остались у камня, пристально вглядываясь во мрак, стараясь засечь приход угрозы.

Очень долгий час прошел в напряженном ожидании; мы продолжали патрулировать бивак и поддерживать костры, но ничего не происходило – что было в чем-то даже хуже, чем прямое «объявление войны».

Подбросив в огонь, горевший поблизости, новую порцию сухих водорослей, я пошел к боцману с намерением перекинуться парой словечек и снять напряжение, проедавшее мне душу насквозь. Однако, случайно коснувшись большого троса, я изумленно вскрикнул: он был значительно менее натянут, чем раньше! Пришедший на зов боцман тут же проверил трос и был поражен не меньше меня, так как в последний раз, когда он щупал его, тот был натянут как струна и издавал легкое гудение на ветру.

Это открытие нас сильно потрясло, мы были уже практически уверены, что какое-то чудовище перегрызло веревку. Спешно собранные матросы стали искать слабину; хотелось удостовериться, что веревка была порвана неизвестным существом, но, несмотря на все усилия, нам не удалось вытащить ее конец на скалу. Обстоятельство нас немного ободрило; теперь мы могли надеяться, что канат уцелел, хотя никто из нас не мог догадаться, с чего бы ему так сильно провиснуть.

Через час-полтора взошла луна, и мы смогли рассмотреть остров и полосу воды между ним и кромкой колонии водорослей. Но ни в долине, ни на склоне горы, ни в воде не было никаких признаков активности живых существ; участок, покрытый водорослями, был полон густых теней, и не выходило разглядеть что-либо среди них.

В любом случае, мы точно убедились: никакие посланцы морского ада не пытаются подняться по веревкам, чтобы добраться до нашего лагеря, притулившегося на краю обрыва. Боцман предложил всем, кто не был на дежурстве, отправиться отдохнуть. Моя смена уже закончилась, и перед тем, как пойти спать, я еще раз проверил веревку. Причина ее резкого прогиба оставалась загадкой – а в лунном свете мы отчетливо видели, что теперь перлинь уходит вниз гораздо круче, чем накануне вечером. Оставалось предполагать, что сам экипаж застрявшего судна ослабил канат по каким-то своим соображениям. Постояв еще немного на краю, мы пошли к себе в палатку и завалились спать.

Рано утром нас разбудил один из дозорных, забежавший с важной вестью для боцмана. Оказалось, что старая посудина ночью сдвинулась с места, и теперь ее корма была сильнее ориентирована в сторону острова. Мы всей гурьбой вылезли из палатки и побежали на край утеса смотреть на корабль. Вскоре все убедились в правдивости слов дозорного, и тогда я сразу сообразил, почему трос начал провисать. После того как в течение нескольких часов корабль был вынужден выдерживать напряжение натянутого каната, он в конце концов поддался приложенной силе – и развернулся кормой к нам! При этом ему пришлось также немного продвинуться всем корпусом ближе к острову.

Через малый промежуток времени мы заприметили фигуру на верхней палубе корабля, энергично махавшую руками в знак приветствия; мы откликнулись таким же образом, после чего боцман приказал мне незамедлительно отправить письмо нашим друзьям и выведать, смогут ли они вывести корабль в безопасные воды возле острова. Я выполнил это поручение в мгновение ока – внезапно открывшееся окно возможностей взволновало меня, боцмана и прочую команду до глубины души. Каждый из нас осознавал: если вдруг наш экипаж сумеет освободить корабль от смертельной хватки водорослевой колонии, греза о возврате домой станет ближе к осуществлению, чем когда-либо. Верить в такую возможность было сложно, но я не мог не питать надежд на благополучный исход.

Когда я закончил с письмом, мы аккуратно запаковали его в мешочек и, прикрепив к веревке, отправили на корабль с надлежащим сигналом. Но едва моряки на судне потянули за свой конец, как в водорослевых тенетах неподалеку от борта активизировалось движение, сопровождаемое громкими всплесками, и дело сразу застопорилось. Поглядев в ту сторону, я увидел, как наблюдатель с судна показывает на что-то в гуще морских сорняков. Потом у него над головой выросло маленькое дымное облачко – и пару секунд спустя до нас с легким опозданием докатился треск мушкетного выстрела. Видимо, матрос стрелял в замеченную им морскую тварь. Грянул следующий выстрел, а за ним – еще один, и только после этого моряки на судне снова взялись за канат. На сей раз дело пошло без задержек, и мы поняли, что выстрелы достигли цели, хотя и не могли видеть, на кого наблюдатель истратил столько патронов.

С судна дали знак, что ответ готов – можно вытягивать канат на свою сторону. Мы дружно взялись за дело, однако груз лишь с большим трудом поддавался нашим усилиям; внезапно наблюдатель на судне просигналил нам помедлить, а сам снова принялся палить из мушкета во что-то, скрытое в тине. Об успешности атаки нам оставалось лишь строить догадки. Наконец с корабля просигналили, что мы снова можем тянуть, и на этот раз канат пошел легче, хотя и не так легко, как мы рассчитывали, ведь теперь он волочился по ряске, будоража ее, а по временам даже погружался в воду. Когда же он наконец преодолел участок водорослей и оказался в чистой воде, мы увидели огромного краба, уцепившегося за канат. Высота утеса позволила нам поднять его в воздух – жадное создание напрочь отказывалось выпускать добычу.

– Так ведь он и перекусит его, поганец, – неодобрительно протянул боцман, оценивая ситуацию. – Эй, Джордж, подай-ка копье! Ремус, все прочие, тянем медленно, не совершая резких движений!

Мы стали тащить трос потихоньку, без рывков, как нам и велели, и вскоре подволокли этого морского разбойника поближе к краю утеса. Тогда боцман подал нам знак рукой, и мы замерли. В этот момент он поднял копье и ударил им в глаз недотепы, как это он уже делал в прошлый раз. Краб тут же отпустил леер и свалился с громким всплеском в воду у подножия утеса. Затем боцман велел нам вытягивать оставшуюся часть каната на берег, пока мы не смогли снять с него мешок с письмом, после чего он внимательно его осмотрел, нет ли на нем повреждений от клешней. Нам повезло – не считая небольших потертостей, леер был цел.

После вскрытия клеенчатого мешка и извлечения письма, мы обнаружили, что оно было написано знакомым женским почерком, хотя автором выступала не женщина, а кто-то из моряков. В сообщении подтвердилась наша догадка о том, что тугой канат помог судну разорвать плотное кольцо травы и водорослей, окружавших его; также второй помощник, единственный выживший офицер на борту, выразил мнение, что у экипажа есть все шансы выбраться из травяного плена, при условии движения на медленном ходу – чтобы водоросли раздвигались сами; при ином раскладе судно завязнет еще прочнее, уткнувшись в плотную гряду сплетенных сорняков. Под завершение письма наши друзья высказали самые добрые пожелания и выразили надежду на благополучную обстановку в последующие ночи. Уж эти-то слова – готов был об заклад биться – вдохновляло нежное женское сердце. Кто же это – вдова капитана? Или кто-то из прочих двух дам?

Правда, из состояния глубокой задумчивости я был вынужден очень быстро вернуться к суровой действительности, окружавшей нас – когда один из наших матросов сообщил, что на корабле снова начали натягивать буксирный трос. Уже через мгновение я стоял на краю утеса и смотрел на то, как медленно поднимается вверх провисшая часть буксирной линии и как постепенно нарастает степень ее натяжения.

В этот миг, на расстоянии, приблизительно равном двум третям от общей длины троса, среди водорослей поднялась какая-то возня. Потом перлинь поднялся над сорными полями, и я увидел, что на нем повисло не меньше десятка исполинских крабов. При одном взгляде на этих переростков наши парни – а особенно, разумеется, Джордж – не смогли сдержать хриплых отрывистых воззваний к Богу. Тем временем на корабельную надстройку вышло несколько вооруженных мушкетами мужчин. Не мешкая, смельчаки открыли по чудовищам беглый огонь; крабы один за другим выпустили перлинь и осыпались в мутные воды. Тогда наши товарищи на судне вернулись к шпилю; несколько поворотов – и перлинь натянулся на высоте в несколько футов над водорослями. Натянув буксирный трос так, как сочли нужным, они начали цеплять к нему массивный блок. Установив его, они дали нам сигнал понемногу травить более тонкий канат, спеша подтянуть к себе его центральную часть, после чего обвязали его вокруг шейки блока, а к ушку стропа, продетого через блок, прикрепили люльку. Транспортировочное средство было готово – с ним мы могли переправлять все, что необходимо, как на корабль, так и с него, не давая грузу касаться поверхности вод, заросших водорослями. Ранее приходилось тягать грузы через морские сорняки в непромокаемых кулях, запросто способных застрять или угодить в когти чудовищных тварей.

Главное состояло в том, что мы планировали таким методом транспортировать людей с борта на остров. Но сейчас планы изменились – сейчас мы хотели спасти сам корабль! Кроме того, перлинь находился слишком близко к воде – ни о какой безопасности переброса не шло и речи. Мы не хотели натягивать его слишком сильно, поднимая на большую высоту, дабы избежать риска разрыва и осложнений в дальнейшем ходе спасательной операции.

Боцман поручил Джорджу и Ремусу заняться приготовлением завтрака. Потерявшего пальцы матроса мы поставили на вахту у обрыва, а сами отправились к палатке, где уселись вокруг костра, чтобы насладиться остатками еды. После трапезы боцман приказал сменить раненого, чтобы и тот смог поесть, а остальных отправил вниз – запасать сухую водоросль на ночь. Труды эти заняли у нас изрядную часть утра; уже почти настал полдень, когда мы доставили последние охапки топлива на утес. Свалив их у костра, мы поспешили обратно к обрыву – оценить насущную обстановку.

Часовой сообщил, что во время нашего отсутствия перлинь опустился практически до уровня воды дважды, заставив моряков на корабле крутить шпиль для натяжки. Благая весть – видимо, судно все еще медленно двигалось в нужном направлении к острову, пускай даже и кормой вперед. Нам показалось, что корабль приблизился, но это была иллюзия: даже при наилучших обстоятельствах его положение могло измениться всего на несколько ярдов. Тем не менее и это нас сильно обрадовало. Мы принялись радостно махать судовому дозорному, стоявшему на надстройке, и он в ответ тоже отсалютовал нам.

В послеобеденный перекур мы с удовольствием смолили трубочки. Боцман проверял наши начинающие заживать раны. Почти весь остаток дня мы провели, наблюдая с утеса за кораблем, и своими глазами видели, как моряки трижды поднимались к мачте подтянуть провисший парус. В целом, корабль приблизился к острову на тридцать саженей; мы узнали об этом из ответа на письмо, по просьбе боцмана заброшенное на далекую палубу.

За весь день мы обменялись несколькими посланиями, и теперь почтовый транспортер очутился на нашей стороне. В своем последнем письме товарищи написали, что ночью будут поддерживать натяжение буксирного троса и линии и не дадут им провиснуть до уровня воды.

После захода солнца боцман велел разжечь костры. Мы поужинали и стали готовиться ко сну. Ночь прошла, на счастье, спокойно: на огонь у морских упырей сохранялась стойкая идиосинкразия. Вплоть до рассвета светили огни на палубе корабля, что сделало дежурство нашей группы более компанейским; когда утро наступило, мы с радостью убедились, что за прошедшее время судно существенно приблизилось к берегу. Его местоположение столь явственно изменилось, что уже никто не списывал прогресс на разыгравшуюся фантазию. Корабль преодолел больше полусотни саженей сквозь водоросли, и мы уже могли различить черты лица вахтенного на надстройке и прелюбопытнейшие особенности конструкции, что закрывала верхнюю палубу от атак морских чудовищ.

Обратив внимание на нашу гурьбу на скале, сторожевой махнул нам приветственным жестом, и прежде чем мы смогли ответить, рядом с ним появилась другая фигура, воздевшая над собой белую ткань наподобие платка – вероятно, это была дама. В ответ те из нас, у кого еще остались головные уборы, сняли их и помахали ими в воздухе.

Вахтенный вскоре обрадовал нас известием, что за то время, пока мы занимались своей типичной островной рутиной, моряки на корабле выбирали слабину большого каната не менее четырех раз; как раз ею они занимаются в насущную минуту. Обратив взгляды в ту сторону, мы еще больше окрепли духом: теперь было видно невооруженным глазом, что за утро судно подошло к краю плавучего континента еще ближе. Когда же наши товарищи по несчастью закончили натягивать канат, я невольно обратил внимание, что на всем своем протяжении он поднялся над водой и водорослями на двадцать и более футов. Тут в голове зародилась дерзкая мысль, заставившая меня броситься к боцману. Я вдруг подумал: почему бы не навестить наших соседей на борту? Я изложил боцману свою идею, и он долго качал головой, возражая против моего намерения. Только потом, осмотрев канат и вспомнив, что из всех матросов легче меня только юнга Джордж, а вот смелее – не всякий, боцман нехотя дал добро.

Боясь, как бы он не передумал, я поскорее бросился к люльке, остававшейся на нашей стороне, и запрыгнул в нее. Остальные матросы, догадавшись о моем намерении, дружно приветствовали его подбадривающими криками. Призвав всех к спокойствию, боцман стал привязывать меня к люльке обрывком линя. Покончив с этим, он просигналил на корабль, чтобы там тянули за тонкий леер; а сам тем временем взялся управлять моей «передачей» с помощью нашего конца троса, не давая люльке со мной провиснуть и зачерпнуть воды.

И вот я отправился в путь. Сначала я двигался вниз и вскоре достиг самой нижней точки нашей почтовой линии; затем перлинь снова начинал подниматься вверх, к верхушке бизань-мачты. Здесь я обнаружил, что под действием моего веса канат провис куда сильнее, чем я рассчитывал; до поверхности плавучего континента теперь было рукой подать, и, живо припомнив все жуткие сюрпризы, скрывающиеся под обманчиво-безмятежным зеленым покровом морских сорных полей, я испытал приступ сильнейшего страха. К счастью, в этой нижней точке я завис ненадолго; увидев, что я нахожусь ниже, чем диктовало благоразумие, моряки на судне дружнее налегли на буксирный конец, так что уже через минуту я оказался в нескольких футах от цели.

Когда я уже был рядом с кораблем, люди толпились на верхней площадке надстройки, находившейся чуть ниже сломанного топа[57] бизань-мачты. Они с громкими приветствиями приняли мою люльку в распростертые объятия, а затем помогли побыстрей выкарабкаться из нее, но при этом так спешили, что разрезали все мои крепежные веревки, не став их даже развязывать. Не успели они высадить меня на палубу, как подошла какая-то пышногрудая женщина и, не дожидаясь, пока я приду в себя после головокружительного перехода, крепко обняла меня и жарко поцеловала. От ее поцелуя я просто ошалел, в то время как стоявшие вокруг меня люди только смеялись. Спустя мгновение она отпустила меня, а я встал и стою, и не могу понять, кто я для них – шут или герой, хотя, если судить по тому, как они на меня смотрели, здесь больше подходило второе, нежели первое. Уже через минуту подошла другая женщина, поприветствовавшая меня куда более прохладно и чопорно, одним лишь кивком головы. Для нее, кажется, все выглядело так, словно мы собрались по какому-то строгому поводу, а не находимся на корабле, застрявшем в бескрайнем море. После ее прихода все веселье с окружающих будто ветром сдуло – все стали вести себя очень сдержанно и тихо; пышногрудая женщина смущенно отступила в сторонку, давая ей пройти. Наблюдая за всем этим, я бросал свой взгляд то на одного, то на другого, пытаясь понять причину перемены настроения. Женщина снова кивнула мне и тихим голосом произнесла какую-то фразу – что-то о погоде. А потом она посмотрела мне в лицо, и я увидел ее глаза – очень печальные, совсем далекие. В тот момент я очень удивился тому, почему она выглядит такой странной. Казалось, она совершенно не понимала всего того, что происходило вокруг нее. Но потом, когда я узнал, что это жена капитана, чей супруг погиб на ее глазах, сойдясь в смертельной схватке с морской гидрой, я понял, почему тоской и тревогой пропитан каждый ее жест.

Глядя в безумные от горя очи этой женщины, я был до того потрясен и ошеломлен, что не смог найти слов ответить ей. Оказалось, что в этом нет никакой необходимости – она сама повернулась и пошла по направлению к лестнице, ведущей в кают-компанию. Там ее встретила некая юная леди – очень красивая, тактичная и деликатная; нежно взяв странную даму за руку, она проводила ее внутрь, и обе пропали из виду. Вскоре юная леди появилась снова; схватив меня за обе руки, она тепло пожала их, глядя на меня так, что все тягостные чувства, вызванные появлением бедной вдовы, в тот же миг улетучились из моего сердца. Не выпуская моих рук, девушка наговорила много лестных вещей о моих удали и отваге. Я понимал, что расточаемые ею похвалы, строго говоря, мною нисколько не заслужены, но не прерывал ее, пока она, совладав с первым порывом, не обнаружила, что все еще сжимает мои ладони в своих – против чего я, конечно, нисколько не возражал! Девушка смутилась и, зардевшись, поспешно убрала руки и отступила на полшага назад; должно быть, смущение велело ей после столь горячего приветствия говорить со мной чопорнее и сдержаннее. Но и эта манера не задержалась между нами – мы оба, в конце концов, были очень молоды, и мне кажется, что именно по этой причине нам было интересно и весело вместе. Кроме того, у каждого из нас скопилось очень много личного, чем хотелось поделиться, – вот мы и болтали без умолку, не успевая отвечать на вопросы, сыпавшиеся градом. Матросы посмотрели на нас – и решили оставить одних, а сами потихоньку перешли к шпилю. Там они намотали буксирный трос на барабан, взялись за свои вымбовки[58] и пошли потихоньку по кругу. Трос нужно было немного подтянуть, так как корабль к тому времени еще сдвинулся со своего места, и буксирная линия заметно провисла.

Девушка – ее звали Мэри Мэдисон, и она оказалась племянницей жены капитана, – предложила мне осмотреть корабль, и я согласился с большой охотой. Для начала я решил внимательно изучить обрубок бизань-мачты и тот способ, каким люди с корабля поставили его – уж очень умело сработано! Обратил я внимание и на то, как убрана часть надстройки вокруг верхушки мачты, чтобы канат свободно проходил к блоку, не оказывая давления на саму надстройку.

Когда я закончил осматривать ют[59], Мэри повела меня на главную палубу; там на меня большое впечатление произвели как размеры конструкции, воздвигнутой над палубой для защиты от тварей, так и мастерство, с каким она была выстроена. Перекрещивающиеся опоры каркаса придавали всему сооружению вящую прочность. Непонятно было только, откуда на корабле взялось столько дерева для столь внушительной постройки, но Мэри объяснила, что матросы разобрали почти все твиндеки[60], какими можно было пожертвовать без вреда для общей конструкции; кроме того, в ход пошли паллеты, служившие в качестве подстилки под груз. Наконец-то мы дошли до камбуза; там я узнал, что пышногрудая женщина была у них за кухарку. Возле нее вилась парочка чудесных ребятишек – бойкий мальчишка лет пяти и совсем маленькая девочка, еще не умевшая ходить. Увидев детей, я обернулся и спросил госпожу Мэдисон, не ее ли это племянники, но вдруг понял, что такое невозможно – ведь со дня гибели капитана прошло приблизительно семь лет. На мой вопрос ответила хозяйка камбуза: она повернулась ко мне с немного покрасневшим лицом и сказала, что это ее дети. По правде сказать, такому повороту я немного удивился; я предположил, что на этот корабль она попала вместе с мужем, но здесь немного ошибся. Как следовало из ее дальнейшего рассказа, она по уши влюбилась в корабельного плотника, а когда их корабль застрял в водорослях, все начали думать, что теперь они навеки оторваны от родины и им никогда уже не удастся вернуться домой. В силу сложившихся обстоятельств они решили прямо здесь, на корабле, и пожениться – второй помощник капитана взял на себя церковную власть и обвенчал прямо на палубе. Затем она рассказала, как попала на корабль вместе со своей госпожой, женой капитана, помогать ей с ее племянницей, тогда еще маленькой девочкой. По этой причине она была крайне привязана к ним обеим – так же, как и они к ней. Так она дошла до конца своего рассказа, а в заключение произнесла, что надеется на то, что ничего плохого в том нет, если их венчал не священник в церкви, а помощник капитана на корабле, поскольку нет ее вины в том, что все так сложилось. Я ответил, что ни один нормальный человек никогда ее ни в чем не упрекнет! При этих моих словах женщина-кок отложила поварешку и шагнула ко мне, с самым решительным видом вытирая о фартук свои огромные руки, но я поспешил уклониться от ее объятий: мне не хотелось, чтобы госпожа Мэдисон стала свидетельницей подобной смутительной картины! Увидев краску на моих щеках, добрая дама от души расхохоталась и благословила меня со всей сердечностью, на какую была способна; и мы с племянницей капитана ушли гулять дальше по кораблю.

Совершив обход, мы вернулись на ют. Там мы увидели, что матросы снова натягивают буксирный трос, подтверждая тот факт, что корабль опять сдвинулся с места. Немного времени спустя девушка оставила меня, а сама пошла к своей тетушке, требующей заботы и внимания в силу пошатнувшегося душевного равновесия. Улучив такой момент, матросы обступили меня и стали спрашивать о мире за бескрайним зелеными покровом, поэтому весь следующий час приходилось отвечать на их многочисленные вопросы. Затем пришел второй помощник капитана и позвал их натягивать трос. Подчинившись приказу, они все вернулись к шпилю, и я пошел вместе с ними. Встав вокруг барабана, мы дружно налегли на свои вымбовки и двинулись по кругу, пока не подняли трос на нужную высоту. Потом все опять столпились вокруг меня и настояли на продолжении рассказа – все-таки за семь лет их заточения в открытом море изменилось очень многое! Я, в свой черед, спросил у них о том, о чем забыл спросить у мисс Мэдисон, и они поведали мне о всех напастях, скрытых под водорослями; о непреодолимом страхе и отчаянии, накатывающих, лишь только стоило подумать о том, что всем им, до единого, суждено погибнуть здесь, не увидав снова родной земли и своих близких.

Вдруг я почувствовал, что очень сильно проголодался, так как отправился на корабль еще до обеда, положенного у нас по времени, и поэтому был совсем не прочь перекусить. Только о еде я как-то совсем забыл, потому что не видел, чтобы кто-нибудь из них на корабле ел. Вне всяких сомнений, все уже отобедали еще до того, как я перебрался к ним по тросу. Но теперь благодаря настойчивому урчанию своего желудка я понял, что мне требуется, и поинтересовался, нет ли у них чего-нибудь, чем можно было бы подкрепиться. В тот же миг один из матросов помчался к пышной тетушке на камбуз и сообщил ей, что я сегодня горюю без обеда. Из-за этого она очень сильно расстроилась, всплеснула руками и начала вовсю суетиться-хлопотать, тут же встав у плиты и приготовив для меня очень хороший обед. Сама же она его и принесла, и накрыла мне в кают-компании, после пригласив меня туда.

Устроившись поудобней, я вдруг услышал за своей спиной еле уловимый звук шагов по деревянному полу, а когда обернулся, то увидел мисс Мэдисон, внимательно смотревшую на меня с озорным огоньком в глазах. Я сразу же вскочил на ноги, но она велела мне сесть, а сама расположилась напротив, продолжая добродушно подначивать меня и кокетничать. Я был не то чтобы против и ее игру решил поддержать в меру сил и возможностей. Немного погодя я опять пристал к ней с вопросами, и среди всего прочего мне удалось выяснить, что это она писала письма от лица всей команды корабля. На это я ответил, что так я говорил от лица всех наших ребят с острова. Постепенно в нашей беседе появились более личные нотки; тогда я от нее узнал, что ей примерно около двадцати лет, на что я ей ответил, что мне уже полных двадцать три. Мы сидели и болтали, позабыв обо всем, пока я не вспомнил, что мне уже пора готовиться в обратный путь на остров. Я встал и собрался уходить, но мне совершенно не хотелось спешить: я чувствовал себя на пике счастья, находясь рядом с ней, и в тот момент мне показалось, что ей тоже хочется, чтобы я остался. Впрочем, скорее всего, я это выдумал – и тем не менее, когда я собрался уходить, ничего похожего на раздражение я не заметил ни в ее жестах, ни в мимике. Хотя, вполне вероятно, я сам себе льщу.

Выйдя на палубу, я застал моряков снова натягивающими буксирный трос, и пока они не закончили, у нас с мисс Мэдисон было достаточно времени для разговоров обо всем, что только могло прийти в голову юноше и девушке, совсем недавно сведшим знакомство. Как только буксирный трос был приведен в рабочее положение, я поднялся на шканцы[61] и залез в люльку; один из матросов надежно закрепил меня на моем сидении. Правда, когда они стали сигнализировать, чтобы меня тянули на берег, никакого ответа не последовало. Мы увидели, что мои компаньоны с острова подают какие-то сигналы, но толком понять их не смогли, но сообразили, что сейчас меня нельзя отправлять обратно. В результате моряки с корабля отвязали меня, а сами стали составлять послание на остров, желая узнать, что же там произошло. В ответном сообщении говорилось, что буксирный трос местами протерся об острые камни утеса – порвалась одна или несколько из его прядей, поэтому придется его ослабить. В то время они как раз этим и занимались – лазили на самый край обрыва, при этом от страха наверняка поминая всех святых. Так прошел, наверное, час; мы наблюдали за тем, как наши ребята возятся с тросом именно там, где он проходил над самым краем обрыва, и все это время мисс Мэдисон была рядом с нами и не спускала с них глаз. Смотреть на это было невероятно жутко: неизвестно почему вдруг начинало казаться, что кто-нибудь из них вот-вот сорвется со скалы. Наконец, ко всеобщему облегчению, с острова нам подали сигнал ослабить почтовую линию – что мы и сделали, давая возможность забрать на сторону острова транспортер, – и тянуть. Подтащив к себе канат, мы обнаружили мешок с письмом; боцман рассказал о том, что укрепил буксирный трос и обернул батенс, подложенный под него, новой порцией парусины, так что мы снова можем выбрать слабину шпилем. С этим он советовал быть осторожнее – не натягивать перлинь так туго, как раньше. В заключение боцман писал, что запрещает мне возвращаться на остров по крайней мере до тех пор, пока судно не достигнет открытой воды, ибо опасался, что канат мог ослабеть и в других местах и разойтись, если подвергнуть его существенной нагрузке. Последнее замечание заставило всех нас встревожиться, ведь вероятность того, что боцман прав, существовала. Мы тешили себя тем, что канат ослаб и разошелся только в том месте, где терся о край утеса, и что в других местах он по-прежнему крепок. Я вовсе не был в этом уверен, ибо помнил: боцман первым делом позаботился именно о том, чтобы перлинь не перетерся о камни на обрыве. Я счел за лучшее промолчать: не хотелось огорчать моих новых товарищей попусту.

В конечном итоге эту ночь мне пришлось провести на корабле. Однако в тот момент, когда я шел следом за мисс Мэдисон в кают-компанию, я нисколечко о том не жалел. Кроме того, я почти забыл о всех своих страхах и переживаниях, связанных с тросом.

А на палубе все так же весело громыхал барабан шпиля.