Когда же наконец-то настал день исхода от далекого острова и из вод странного моря, в сердцах наших поселилась некая необычайная легкость. Благодаря ей мы весело и дружно брались за любую работу, какая только требовалась на корабле. Не успели мы оглянуться, а уже пора было отправляться в путь. Мы выбрали верп и резко дали право руля, а чуть позже положили судно на левый галс без каких-либо трудностей (хотя наша оснастка скрипела и стонала – этого стоило ожидать). И вот мы уже готовы выйти в отрытое море! Вся команда собралась на палубе у подветренного борта, чтобы последний раз окинуть взглядом остров. Попрощаться с царством Нептуна вместе с нами пришли и хозяева корабля. Воцарилось молчание, длившееся совсем недолго. Тихо стояли они рядом с нами и смотрели куда-то вдаль за корму, при этом не произнеся ни единого слова. Мы понимали, почему они молчат: сколько лет им пришлось пробыть здесь в плену водорослей, в окружении демонов моря!

Боцман подошел к передней оконечности полуюта и велел всем собраться на корме, что ребята и сделали, и я тоже пошел вместе с ними, потому что теперь я считал себя членом команды, а их – самыми лучшими товарищами. Всем матросам налили по стопке рома, да и меня не обделили. После передышки боцман велел команде убрать инструменты с палубы и проверить, все ли в порядке. Я тоже пошел выполнять его приказ вместе со всеми, за столько дней уже привыкнув работать в команде. Тогда он велел мне подняться на полуют, что я и сделал. Там он стал разговаривать со мной очень уважительно и напомнил мне о том, что теперь для меня нет никакой необходимости выполнять тяжелую работу на корабле, ибо ко мне снова возвращаются все права пассажира, какие я имел до того, как «Глен-Карриг» потерпел крушение. На это я ему ответил, что я имею такие же права, как и любой из членов его команды честно отработать свое право вернуться домой, а также сказал, что я заплатил за билет на «Глен-Карриг», но я не платил за билет на «Буревестник» – так назывался этот корабль. На это мне боцман ничего не ответил, но я почувствовал, что ему понравился мой настрой, и поэтому с этого самого момента до того, как мы достигли лондонского порта, я принимал участие во всех работах, исполняемых моряками на корабле во время плавания в открытом море и благодаря этому приобрел достаточный профессиональный опыт, умение и сноровку. Я без жалости поступился всеми привилегиями, какие мне давал пассажирский статус, и сказал, что буду жить вместе со всей командой в отсеке в кормовой части корабля. Это давало мне возможность видеть гораздо чаще мою возлюбленную, мисс Мэдисон.

Но вернемся ко дню нашего отплытия. После полудня боцман и второй помощник разделили между собой смены на вахте, и мне досталась смена у боцмана, что меня очень обрадовало. После того как вахтовых назначили, наши командиры дали каждому задание и велели драить палубу, чистить якорные цепи – в общем, приводить корабль в должный вид. В результате, ко всеобщей радости, наш «Буревестник» засияла чистотой.

Сразу после этого мы приступили к повороту через фордевинд. Понадобились все рабочие руки на борту; нам удалось исполнить маневр удачно, хотя изначально имелось сомнение, что с такими парусами да обросшим днищем нам придется долго маневрировать, чтобы изменить курс. Вдруг нас начнет сильно сносить в подветренную сторону – тогда как мы старались, насколько это возможно, держаться наветренной, стремясь держать предельно большую дистанцию между нашим кораблем и плантацией водорослей? Помню, пару раз – а может, и больше, – нам приходилось делать поворот оверштаг[74]; причем, резко поворачивая во второй раз, мы чуть не наскочили на пласт водорослей, дрейфовавший прямо под нашим носом. Все море с наветренной стороны до острова, чью самую высокую гору мы все еще видели с борта корабля, покрывали праздно качающиеся на волнах массы водорослей. Иные напоминали небольшие островки, иные – далеко выступающие рифы. Из-за этих масс все море вокруг острова оставалось тихим и спокойным – даже случайная волна не достигала берега острова, несмотря на то что в течение многих дней дул довольно крепкий ветер.

Когда наступил вечер, мы опять были вынуждены лечь на левый галс, делая примерно четыре узла в час. Будь у нас хорошая оснастка и чистое, без ракушек и моллюсков, днище, при таком ветре и спокойном море мы могли бы делать восемь, а то и все девять узлов. Но, вопреки всем трудностям, плыли мы по морю уверенно. Остров находился с подветренной стороны – отсюда до него было приблизительно миль пять, но если брать с кормы, то впору счесть и все пятнадцать. Время шло; мы уже готовились ко сну, как вдруг, незадолго до ночи, обнаружили, что граница плавучего континента впереди круто изгибается в нашу сторону и если мы снова не изменим курс, то пройдем в полумиле от нее. Боцман и второй помощник стали совещаться, не разумнее ли будет лечь на другой галс и сохранить максимальное удаление судна от морских сорных полей? В итоге сошлись на том, что бояться нам нечего – мы что так, что сяк шли по чистым водам, и казалось маловероятным, что обжившие эту колонию водорослей твари попытаются совершить в нашу сторону марш-бросок длиной в полмили. Мы оставили курс неизменным, решив, что если заметим, как водоросли сильнее выдаются на восток, то сразу сделаем резкий поворот на все девяносто градусов и с ветром в раковину[75] уйдем от них.

С восьми вечера до полуночи боцман должен был нести вахту – все восемь склянок; а я с еще одним матросом должны были его сменить и дежурить четыре склянки[76]. Во время нашей вахты мы держались вместе и дружно ходили по палубе взад-вперед. Сложилось так, что судно проходило мимо колонии именно в нашу вахту, поэтому мы весьма пристально вглядывались во мрак с подветренной стороны. Ночка выдалась темная – луна ожидалась только ближе к утру, – а близость плавучего континента, с чьими кошмарами мы все уже в душе попрощались, переполняла сердца тревогой. Тут матрос, несший вахту со мной, резко схватил меня за плечо и махнул рукой на нос судна. Повернувшись в ту сторону, я увидел, что «Буревестник» подошел к сорным полям ближе, чем рассчитывали боцман и второй помощник, по-видимому, забывшие взять в расчет дрейф в подветренную сторону. Недолго думая, я закричал боцману, что мы скоро врежемся в водоросли; тогда он приказал рулевому повернуть штурвал крепче против ветра, и в тот же момент «Буревестник» проскользнул по толстому слою плавучих сорняков. Мы все сдерживали дыхание, ожидая целую минуту, и в конце концов корабль благополучно миновал препятствие, оказавшись в открытой воде за колонией. Но пока мы продолжали движение, задевая обшивкой за колышущиеся на волне водоросли, я увидел нечто белое, быстро скользящее между запутанных стеблей. Разглядев еще несколько светлых пятен в мутной воде, я мгновенно спустился на палубу и помчался к боцману на корму.

Добежав до середины главной палубы, я увидел, как морская мерзость – уже знакомый белесый клювастый упырь, – перелазит через леерные ограждения правого борта. Я сразу заорал во все горло, чтобы разбудить всех, кто был на корабле, затем схватил вымбовку со стеллажа поблизости, и со всей силы врезал по слизню, при этом продолжая заходиться в крике и звать на помощь. Монстр с проломленной головой соскользнул назад в море; ко мне в этот момент как раз подоспели боцман, юнга Джордж, сильно возмужавший в ходе всех наших приключений, Ремус и другие матросы.

Боцман видел, как я ударил тварь, и, вскочив на планширь, выглянул вниз – но тотчас отпрянул назад, крикнув мне, чтобы я поднимал по тревоге дневную вахту. Все море кишело морскими дьяволами, быстро плывшими к судну от края водорослевой колонии! Я со всех ног бросился в кубрик будить остальных матросов; оттуда побежал на корму, где находилась каюта второго помощника, и минуту спустя снова вернулся на палубу, неся палаш, фонарь, висевший на крючке в кают-компании, и абордажную саблю боцмана.

Вернувшись, я поразился тому, как стремительно развивались события. Ребята бегали по палубе в одних кальсонах и ночных рубашках, кто-то с камбуза принес огня, а другие подожгли сухие водоросли с подветренной от камбуза стороны. В это время вдоль леерных ограждений правого борта уже во всю кипела кровавая битва: команда, подобно мне в свое время, хватала вымбовки и крушила ими черепа врагов. Мне удалось ловко бросить саблю боцмана точно ему в руки; в ответ он издал громкий клич, чтобы поднять наш боевой дух, выхватил фонарь из моих рук и ринулся к левому борту еще до того, как я успел понять, что я остался без света. Я побежал за ним, в тот момент не имея ни малейшего представления о том, до чего удачный момент был выбран для обороны левого борта. В свете фонаря я узрел трех упырей, перелезающих через леерные ограждения; не успел я подойти к боцману, а он уже порубил их всех на куски. Однако и для меня в скором времени нашлась забава по плечу, поскольку ближе к корме – немного дальше от моей позиции, – на палубу высыпал десяток кошмарных тварей. Я атаковал их с яростью былинного героя – и, наверное, погиб бы, не подоспей ко мне на выручку Ремус.

К тому моменту вся палуба светилась ярким огнем – на ней горело несколько костров, к тому же второй помощник принес с собой несколько зажженных фонарей. Схватившись за сабли, всяко больше подходившие для сражения, чем вымбовки, матросы ринулись в бой с новой силой. Ужасный смрад поднимался от мертвых тел наших потусторонних врагов; ют превратился в сущую преисподнюю. Услышав мольбу о помощи, я рванулся вперед, и вдруг увидел, как дородная повариха, орудуя топором для рубки мяса, тюкнула по голове упыря, посмевшего распустить свои щупальца и ухватить ее за платье. Впрочем, если бы она сама не сумела его прикончить, то мой палаш помог бы ей в этом наверняка. Еще раз оглянувшись по сторонам, я вдруг увидел, как жена капитана с огнем разъяренной тигрицы в очах орудует морским кортиком с ловкостью, какой я от нее вовсе не ожидал. Ее уста были разомкнуты, являя миру плотно сжатые зубы. В миг смертельной опасности она не кричала, не дозволяла себе лишнего слова; такова была ее отложенная месть морю за гибель мужа.

Какое-то время я сражался вместе со всеми. В пылу боя мне удалось найти повариху и спросить у нее, где сейчас находится мисс Мэдисон. Задыхаясь, она ответила, что заперла ее в своей каюте, подальше от беды. Узнав об этом, я был готов ее расцеловать, ибо мне во чтобы то ни стало требовалось убедиться, что моей возлюбленной ничего не грозит.

Вскорости бой пошел на убыль, а там, наконец, и окончился – враг был разгромлен, а корабль отошел довольно далеко от сорных полей и теперь находился на открытом месте. Я побежал к моей возлюбленной и отпер дверь в каюту. Какое-то время она плакала, обняв меня за шею; страх за меня и за всю команду корабля едва не доконал ее. Вскоре, утирая слезы, она выразила серьезное недовольство поварихе за то, что та заперла ее, и почти час отказывалась разговаривать с этой доброй женщиной. Тем не менее, лишь только я сказал ей, что она могла бы серьезно помочь с обработкой полученных в битве ран, столь знакомые мне веселость и ясность взора снова вернулись к ней. Прихватив бинты, мазь и корпию, она отправилась лечить раненых.

Позднее на корабле снова поднялась суматоха: выяснилось, что куда-то пропала жена капитана. Узнав о случившемся, боцман и второй помощник организовали поиски, но нигде не смогли ее найти, и с тех самых пор никто на корабле нигде ее больше не видел. Похоже, водорослевый народ все-таки взыскал с нас еще одну, последнюю, жертву. Три дня и три ночи, измотавшись и доведя себя до полного упадка сил, моя возлюбленная не могла найти себе места. За этот срок «Буревестник» отошел на довольно приличное расстояние, оставив бескрайние просторы зеленого царства смерти далеко по правому борту.

После путешествия, длившегося без малого семьдесят девять дней, если считать со дня отчаливания, мы прибыли в порт Лондона, отказавшись по пути от всех предложений о помощи. Здесь я попрощался со своими товарищами, ставшими мне едва ли не братьями за столь долгие месяцы пережитых вместе опасностей и приключений. При этом, являясь человеком, не лишенным средств к существованию, я позаботился о том, чтобы каждый из моих друзей получил ценный дар на добрую память обо мне. Кроме того, я обеспечил нашу пышную повариху – так, что теперь ей не было никакой необходимости работать на мою возлюбленную. Для успокоения своей совести она пошла со своим мужем в церковь, как и положено, и там они обвенчались, а после этого поселились в небольшом домике на краю моего поместья. Все это произошло после того, как моя несравненная мисс Мэдисон заняла законное место супруги и стала полноправной хозяйкой в моем имении, расположенном в графстве Эссекс. Что ж, если кому-то из вас доведется побывать в моем поместье, там вы всегда можете встретить человека могучего телосложения, пусть даже и немного прибавившего в летах и изрядно поседевшего, удобно устроившегося на крыльце; можете, если вам вдруг захочется, завести долгий разговор о неизведанных землях, куда еще не ступала нога человека, и узнать о бескрайней плантации водорослей с ее жуткими обитателями, несущими смерть; послушать о Земле Обреченных, каковую некий Божий произвол засадил деревьями, что некогда были людьми, и о многом другом… Но если вдруг дети спустятся на крыльцо – нам, добрый сэр, придется переменить тему; потому что в присутствии детей нужно говорить только о светлом и о любви, и ни в коем случае – никаких страшных рассказов.