О поисках, предпринятых в долине на предмет обнаружения тела Томпкинса (именно так звали пропавшего парня) у меня остались только обрывочные печальные воспоминания. Прежде чем мы покинули лагерь, боцман дал нам всем по изрядной порции рома, а также по сухарю на каждого, и после этого мы поспешили вниз, с готовностью держась за оружие. Когда мы подошли к пляжу, подпирающему долину со стороны моря, боцман повел нас к подножию холма, где скалы переходили в более мягкий материал, покрывавший долину, и тщательно осмотрели все на случай, если Томпкинс свалился и лежал где-то тут, мертвый или раненый. Затем, внезапно, я заметил что-то белое внизу, в море, слева от меня, и я полез дальше по выступу.

Вскоре я понял, что объект, привлекший мое внимание, был мертвым телом одного из водорослевых людей. Я мог видеть его, но смутно, лишь мельком, когда поверхность воды временами разглаживалась.

С грустью признав, что Томпкинс, скорее всего, похищен у нас и почти наверняка убит, мы свернули поиски. Но сначала, прежде чем мы покинули это место, боцман выдвинулся в сторону мертвого сорнякового пришельца, чтобы изучить его останки. За ним ожидаемо потянулась вся команда – было уж очень любопытно поглядеть, что за твари напали на нас под покровом ночи.

Вскоре, насмотревшись на труп настолько, насколько позволяла мутная вода, мы снова вышли на берег, а затем мы вернулись на противоположную сторону острова. Мы подошли к лодке, чтобы посмотреть, не пострадала ли она, но обнаружили, что она целехонька. Тем не менее то, что эти существа были повсюду, мы могли понять по отметинам на песке.

Затем один из матросов заметил, что монстры разворошили могилу Иова, выкопанную недалеко от места нашей первой стоянки. Мы все посмотрели в ту сторону – и точно, вместо нее зияла огромная яма. В состоянии крайнего замешательства вперемешку с недоумением и испугом мы побежали туда. Могила оказалась пустой – ночные гости изъяли тело бедного Иова и утащили неизвестно куда. После этого мы стали бояться их еще сильнее, чем раньше. Теперь мы поняли – это самые настоящие гули[51], не оставляющие в покое даже мертвых, похороненных в земле.

После этого боцман повел нас всех обратно на вершину холма и там осмотрел наши раны. Один матрос потерял два пальца в ночной схватке, другой был жестоко укушен в левую руку, а у третьего вся кожа на лице была содрана в тех местах, где одно из чудовищ вцепилось в него своими щупальцами.

Все то утро мы таскали на вершину холма топливо – водоросли и тростник – и смогли передохнуть только в полдень, когда боцман угостил нас еще одной порцией рома, а после этого снарядил матросов выловить рыбу на ужин. Он попросил человека по имени Джессоп, предложившего ранее пустить воздушного змея к судну, застрявшему в водорослях, сказать, есть ли у того какие-нибудь навыки в изготовлении подобных штуковин.

Джессоп решил полагаться не на слово, а на дело. Он взял две тростниковые жерди и обрезал их до длины около шести футов; затем связал их посередине, чтобы получился крест Святого Андрея. После этого Джессоп сделал еще два таких «креста»; когда они были закончены, он взял четыре тростинки длиной около дюжины футов и велел нам поставить их вертикально в форме квадрата, чтобы они образовывали четыре угла. Подхватив одну из крестовин, он положил ее на квадрат так, чтобы все четыре конца касались четырех стоек, и в таком положении привязал. Затем, взяв вторую перекладину, он прикрепил ее в середине, между верхней и нижней стойками. Потом Джессоп привязал третий прутик наверху – так, чтобы все трое служили распорками, удерживающими четыре более длинных прутика на своих местах, подобно стойкам маленькой квадратной башни. Внезапно до боцмана дошло, что мы не запаслись веревкой для запуска воздушного змея; он подозвал к себе Джессопа и спросил, какой прочности должен быть леер. Тот ответил, что вполне должен сгодиться плетеный линь в десять нитей. Что ж, сказано – сделано. Боцман послал двоих ребят и меня вместе с ними к разбитой мачте, валявшейся на дальнем пляже; там мы ободрали с нее все, что осталось от вант, и принесли наверх к себе на бивак, где принялись их распутывать. Мы брали десять нитей, но сплетали их по две. Благодаря этому работа спорилась быстрей, чем если бы мы оставили по одной нити. Мы сидели вокруг лагерного костра, когда из-за туч вдруг показалось солнце – зрелище, с самого утра не виданное. Свет порядком приободрил нас: до сих пор пасмурная погода сильно омрачала житье, и без того не слишком веселое вследствие гибели Томпкинса, пережитых страхов и полученных в битве с чудовищами ран. Но под солнцем мы почувствовали себя бодрее и с новой энергией взялись за изготовление змея.

Пока мы работали, я время от времени поглядывал на Джессопа. Тот обвязал каждый конец изготовленного им каркаса полосой из легкой парусины. Эти полосы, как я прикинул, были шириной около четырех футов, благодаря чему змей приобрел забавное сходство с балаганным вертепом, разве что со слишком уж большой прорезью спереди. После этого Джессоп привязал уздечку к двум стойкам, сделав ее из куска хорошей пеньковой веревки, найденной в палаточных пожитках, а затем крикнул боцману, что воздушный змей, по сути, готов.

Боцман подошел, чтобы осмотреть изобретение, а следом за ним – и все мы, ибо никто из нас никогда не видел ничего подобного. И будь я проклят, если ошибаюсь, но тогда, при взгляде на поделку Джессопа, мало кто верил, что она взлетит – до того несуразной и, что и греха таить, громоздкой эта штуковина выглядела. Джессоп, конечно, уловил сей всеобщий скептический настрой. Крикнув одному из нас, чтобы тот держал воздушного змея против ветра, он пошел в палатку и вытащил остаток пеньковой веревки – той самой, что пошла на уздечку. После этого он взялся за веревку и, передав конец в наши руки, велел нам держаться за него до тех пор, пока не будет устранена вся слабина. Тем временем он закреплял змея.

Когда мы отошли на достаточное расстояние, Джессоп крикнул, чтобы мы держались за веревку как можно крепче, а затем, наклонившись, схватил змея за нижнюю часть и с силой подбросил его в воздух. К нашему изумлению, поначалу немного кренившийся в сторону змей быстро выровнялся – и взмыл в небо, как настоящая птица.

Сущее чудо – видеть, как столь громоздкий предмет летит с грацией и упорством!..

Уважительно кивнув, боцман велел нам приземлить змея, что мы и сделали с большим трудом из-за его размера и силы ветра. И когда мы снова подняли его на вершину холма, Джессоп очень надежно прикрепил его к большому куску скалы. После этого, получив наше одобрение, он вместе с нами занялся изготовлением леера.

После трехдневной работы над леером мы получили что-то около четырехсот морских саженей длины, необходимой для нашей цели, хотя рассчитывали, что выйдут все пятьсот. На утро следующего дня мы все прямо сгорали от нетерпения – до того хотелось увидеть, как полетит наш воздушный змей. Нам почему-то казалось, что мы сможем вытащить людей со старой развалины еще до наступления вечера, и эта приятная, но пустая надежда одаряла сердца теплом скорого триумфа. Несмотря на это, еще до того, как боцман позволил нам подступиться к змею, он настоял на том, чтобы мы натаскали достаточный запас топлива, как заведено. Его приказ, несмотря на всю его разумность и оправданность, вызвал у нас неимоверное раздражение – по той простой причине, что нам не терпелось начать спасение несчастных узников с той дряхлой калоши. Наконец все было готово – мы размотали леер и проверили крепость всех его узлов, убедились в отсутствии зацепов. Кроме того, перед тем, как запустить змея, боцман повел нас на самый дальний пляж, и мы притащили оттуда брам-стеньгу и бом-брам-стеньгу[52] – они валялись, все еще прикрепленные к стеньге. Когда мы подняли их наверх, он зажал концы этих бревен между двух здоровенных каменных глыб, после чего засыпал их большими камнями и обломками скалы, оставив центральную часть свободной. Вокруг центральной части он обвязал леер нашего воздушного змея раза два или три, а затем дал свободный конец Джессопу, чтобы тот закрепил его на лямке воздушного змея. Теперь все было готово для его запуска в сторону старой развалины.

И вот последняя отмашка была дана – конструкция взмыла в воздух. Ветер, подхватив змея, заставил его воспарить так высоко, что боцман с Джессопом еле успевали разматывать веревку. Перед запуском Джессоп привязал к змею невероятно длинный плетенный леер, так что теперь те, кто был на корабле, могли поймать один конец, когда наш посланец до них долетит. Сгорая от любопытства и желая узнать, оправдаются ли наши старания, мы всей гурьбой помчались на самую вершину холма следить за полетом. Уже через пять минут мы увидели, как люди на корабле стали махать, чтобы мы прекратили травление веревки, и сразу после этого змей начал стремительно снижаться, благодаря чему мы поняли, что они поймали его, и теперь тянут к себе. А затем мы услышали громкие крики радости, после чего сели на землю и закурили, дожидаясь, пока они прочтут наше послание, написанное на корпусе змея.

Примерно через полчаса они подали нам сигнал натянуть леску, что мы и сделали без промедления.

В результате, потратив на это изрядное количество времени, мы вытянули на берег весь свой плетеный леер и дошли до части, присоединенной узниками застрявшего судна – отличной пеньковой веревки диаметром в три дюйма. Мы не были уверены, что она выдержит натяжение, необходимое, чтобы полностью поднять его из воды; без этого же мы не могли надеяться переправить людей с корабля на твердую землю. Между тем с корабля снова дали сигнал тянуть; мы начали выбирать канат и вскоре увидели, что к нему привязан толстый и прочный перлинь[53]; трехдюймовый же канат служил лишь в качестве подсобного средства для доставки на нашу сторону более тяжелой веревки. Чтобы вытянуть ее целиком, нам пришлось потратить еще больше времени и усилий, и все же дело было сделано. Мы завели перлинь на утес и увидели, что это превосходно сработанный трос – где-то четыре дюйма в диаметре, ровный и гладко сплетенный из отличных жгутов и вдобавок ко всему хорошо скрученный.

К концу большой веревки они привязали письмо в клеенчатом мешочке, посредством коего передавали нам слова поддержки и благодарности. Они также снабдили нас краткой сигнальной азбукой, призванной существенно облегчить дистанционное сообщение берега и судна. В конце письма они спрашивали, не следует ли им переслать нам на берег какие-либо припасы. Как они объяснили, транспортер на буксирной линии уже был закреплен, нужно только натянуть трос – и все будет работать на совесть. Читая письмо, мы спросили у боцмана, уместно ли просить прислать нам немного свежего хлеба; бывалый морской волк вспомнил еще и о корпии[54], бинтах и мази для наших ран. Список он велел мне фиксировать на широких листьях тростника; в конце послания попросил отметить, что взамен мы можем предложить свежую воду из запасов. Закончив писать, я передал свои труды боцману, и тот положил листья в клеенчатый куль, после чего подал сигнал людям на корабле подтянуть меньшую веревку, что они и сделали.

Через минуту они подали нам знак, чтобы мы тянули «почтовую линию» на себя. На их оконечности был подвязан все тот же небольшой мешочек – полный корпии, бинтов и всех запрошенных медикаментов. В приложенном письме сообщалось, что на корабельном камбузе уже печется хлеб – они пришлют нам, сколько смогут, когда он будет готов.

В дополнение к средствам для заживления наших ран и письму они прислали пачку бумаги, несколько перьев и чернильницу. В конце своего послания они искренне просили нас поведать им какие-нибудь новости из внешнего мира, поскольку они были заперты на своем дряхлом оплоте уже более семи лет.

На корабле жило двенадцать человек, трое из них – женщины, в том числе супруга капитана. Сам капитан погиб вскоре после того, как судно запуталось в водорослях, а вместе с ним – более половины команды; шлюпку атаковала гигантская химера во время попытки освободить судно от водорослей. Впоследствии оставшиеся в живых возвели над главной палубой надстройку для защиты от поползновений спрутов, химер и «морских чертей», как они поименовали водорослевый народ. Пока она не была поставлена, опасность ни днем ни ночью не ослабевала и никто из выживших по-настоящему не ведал покоя.

На наш вопрос о том, нуждаются ли они в воде, люди на корабле ответили, что у них ее достаточно и, кроме того, что они очень хорошо обеспечены провизией. Корабль отплыл из Лондона полностью нагруженным – в трюмах хранилось огромное количество продуктов питания в самых разных формах. Эта новость нас очень обрадовала, поскольку мы поняли, что больше не придется беспокоиться о нехватке продовольствия. Итак, в письме, за чьим написанием я уединился в палатке, я позволил себе упомянуть, что мы тут питаемся весьма скудно; в глубине души я надеялся, что прозрачный намек побудит экипаж присовокупить к испрошенному у них хлебу нечто более весомое. Кроме того, я припомнил и описал самые заметные события, происшедшие в мире за последние семь лет, увенчав рассказ кратким отчетом о наших собственных злоключениях. Закончил я описанием ночной атаки на наш бивак, после чего задал жильцам корабля несколько вопросов, подсказанных любопытством и страхом перед многочисленными опасностями морских сорных полей.

Я писал это письмо, сидя на пороге палатки, и мне было хорошо видно, как боцман с помощью остальных матросов заводит канат за огромный валун, вросший в скалистую почву в десятке саженей от подветренной стороны утеса. Он делал все очень тщательно, дополнительно укрепив конец полосками парусины в тех местах, где камень был слишком острым и мог перетереть пеньку. К тому моменту, когда я закончил писать, канат привязали к скале, словно к причальной тумбе. На край утеса, также имевший с веревкой несколько точек соприкосновения, боцман уложил обернутый парусиной батенс, чтобы не допустить перетирания.

Письмо, как уже сказал, было готово, но, когда я собирался отдать его боцману для отправки на судно, он сказал, чтобы прежде я сделал приписку, где сообщил бы адресатам, что конец большого каната закреплен и они могут начать натягивать его в любой удобный для них момент. После этого послание было уложено в клеенчатый мешок и отправлено при помощи тонкого линя, каковой наши товарищи по несчастью начали выбирать из воды по сигналу.

К тому времени уже перевалило за полдень, и боцман позвал нас состряпать что-нибудь вроде ужина, оставив одного человека присматривать за кораблем на случай, если ответ не заставит себя ждать. В суматохе рабочего дня мы пропустили прием пищи и теперь остро ощущали голод. В самый разгар готовки вахтенный крикнул, что с судна идет ответ, и мы все побежали посмотреть, что достанется нам на этот раз. С помощью кодовой азбуки мы поняли, что на корабле ждут, когда мы потянем на себя почтовую линию; через десять минут мы без лишней суеты проволокли над водорослями что-то довольно-таки тяжелое. Кажется, нас ждал весьма солидный гостинец; надежда придавала нам силы и подогревала энтузиазм.

Без особого труда мы догадались, что в передачке – хлеб, обещанный нам, и оказались правы. Буханки были аккуратнейшим образом завернуты в несколько слоев просмоленной парусины. Сам леер тоже ей обвязали, причем парусина эта была очень прочно закреплена по краям, тем самым образуя куль конусной формы, с легкостью транспортируемый поверх морских сорных полей, без страха где-нибудь зацепиться. Открыв сверток, мы обнаружили, что мой намек был понят – кроме хлеба в посылке лежал вареный окорок, голова сыра (судя по всему, голландского), две бутылки превосходного портвейна, очень надежно обвязанные, чтобы не разбиться, мягкой тканью, и четыре фунта табака в плотно закупоренной таре. Получив такой царский презент, мы всей командой поднялись на вершину холма и долго-долго махали людям с корабля в знак признательности. Они отвечали нам тем же, радуясь тому, что связь наконец-то налажена. Затем мы опять вернулись к трапезе и с разгулявшимся аппетитом отведали новые яства.

Здесь я хочу отметить, что, помимо еды, в сумке присутствовало еще кое-что, а именно письмо, сформулированное донельзя изысканно и выписанное усердной женской рукой. Кажется, одна из трех дам на борту исполняла обязанности писца под диктовку. В письма содержались ответы на ряд моих вопросов; в том числе поминалась потенциальная природа странных криков, предшествующих нападениям морских чудовищ. Жители судна слышали эти крики перед каждой атакой, и в итоге пришли к выводу, что это, возможно, сигнал для общего сбора или призыв к действию. Им так и не удалось выяснить, кто или что посылало этот сигнал, поскольку «морские черти», даже тяжело раненные в бою, не издавали ни звука; я оговорюсь, что мы так и не узнали, откуда исходил тот пронзительный вой, даже самым отважным из нас внушавший оторопь. Увы – за время нашего пребывания на острове мы не смогли раскрыть и малую часть загадок, хранимых зловещим плавучим континентом! Хотя оно, может, и к лучшему…

Еще одним интересным моментом представлялось постоянство ветра, уже не первый день дувшего с той же силой в одном направлении. Письмо извещало, что в этих широтах ветер и впрямь может дуть строго в одном направлении в течение полугода. Также меня заинтересовало упоминание о том, что судно провело большую часть своего семилетнего плена не в том месте, где мы его увидели впервые; поначалу оно пребывало глубоко в дебрях сорных полей, настолько далеко от края, что открытое море казалось лишь тонкой чертой на горизонте. Порой в густой массе запутанных, гниющих водорослей проявлялись разрывы или длинные каналы протяженностью в десятки миль; это обычно происходило в моменты, когда ветер менял свое направление. Предположительно, именно ветры и, возможно, какие-то подводные течения постоянно изменяли форму и характер колонии водорослей, понукая застрявшее в переплетениях судно медленно дрейфовать с места на место.

Из содержания письма мы смогли узнать много нового о повседневной жизни людей на судне. Подобно нам, они применяли сухие водоросли вместо дров и собирали дождевую воду для питья – особенно в период обильных дождей в этом регионе. Бывали также сухие годы, когда приходилось дистиллировать морскую воду для своих нужд, но и эту нехитрую технологию жители судна освоили. В настоящее время экипаж трудился над укреплением обломка бизань-мачты с канифас-блоком[55] для натяжения большого каната на бизань-шпиль, что позволило бы обеспечить нужное напряжение для транспортировки по нашей «почтовой линии» не только грузов, но и людей.

Когда мы закончили с нашим обедом, боцман взял корпию, бинты и мазь, присланные нам с корабля, и стал обрабатывать наши раны, начав с парня, потерявшего свои пальцы, – тот, к счастью, уже начал поправляться. Потом мы все вместе пошли на край утеса, а нашего дозорного отправили грузить баклан[56] в трюм, так как в его желудке до сих пор не побывало ни крошки. Мы про него не забыли, оставив ему несколько больших кусков хлеба, солидную часть окорока и сыра, так что обижаться ему на нас было не за что.

Через час боцман сообщил, что, похоже, экипаж судна принимает меры по натяжке того большого каната, упомянутого в послании. Я оставил все дела и поспешил к обрыву, чтобы пронаблюдать за процессом. У боцмана имелись резонные сомнения насчет того, сможет ли бизань-шпиль натянуть канат так, чтобы тот поднялся над водой достаточно высоко – чтобы переправляющимся по нему людям не грозила опасность угодить в щупальца голодного спрута или, что еще хуже, в скользкие лапы водорослевых упырей.

Вечер подкрался незаметно. Мы заготовили кипы водорослей для ночных костров и продолжили следить за «канатными работами». Трос медленно поднимался из воды – едва заметно на первых порах, но в конце концов он повис в воздухе на внушающей уверенность высоте над водой. Мы показали свое одобрение друзьям на корабле, помахав руками – на случай, если кто-то из них наблюдал за островом. Еще много работы оставалось проделать; канат уже не касался воды, но его нужно было поднять еще выше, чтобы он мог помочь нам воплотить наши планы. Потрогав его, я убедился в основательности натяжения – при такой-то длине даже просто «выбрать слабину» означало подвергнуть канат нагрузке в несколько тонн. Немудрено, что наш боцман становился все более беспокойным с каждой минутой; он вставал и проходил вдоль валуна, фиксирующего привязь, трогал узлы и места соединения, а затем отправлялся на край утеса, чтобы убедиться, что батенс все еще на месте.

Все шло гладко, но мрачное выражение не покидало лица моряка.

Когда наступила ночь, набросив на бивак темный покров, мы разожгли наши костры и приготовились к ночлегу, расставив дозоры так же, как и в предыдущие ночи.