В ту ночь, когда я заступил на дежурство, на небе не было луны, и утопавшую во тьме верхушку холма освещал лишь свет костра. Это не могло стать для меня серьезным поводом для беспокойства, хотя бы по той причине, что после того, как мы сожгли гигантские грибы в долине, у всех прошло чувство нависшей опасности. Благодаря акту огненного мщения я даже избавился от навязчивого страха, не покидавшего меня со дня смерти Иова. Так что, не особо страшащийся чего-либо, я предпринял только самые базовые шаги к самозащите и развел большой костер. Затем, прихватив палаш, я стал обходить лагерь. У гребня скал, защищавших нас с трех сторон, я вставал, устремлял взор в темноту и прислушивался, хотя от последнего и было мало проку: постоянно ревущий в моих ушах ветер заглушал все и вся. Я ничего не увидел и не услышал, но меня обуяло странное беспокойство, заставившее несколько раз вернуться к гребню скалы. В очередной безрезультатный заход я поклялся не давать фантазии спуску, не приближаться к гребню и держаться поближе к возвышенности над склоном, служившей нам изведанной и опробованной «лестницей» сюда.

Затем, когда минула, возможно, первая половина моего дежурства, из густых зарослей водорослей с наветренной стороны донесся звук, давящий мне на ухо, перерастающий в ужасный крик или вопль, а затем, угасая, превращающийся в странные рыдания вдалеке – и где-то там заглушаемый воем ветра. Услышав столь страшный сигнал, несущийся из этой мерзости запустения, я был, как можно догадаться, несколько потрясен. Явилась мысль, что этот пронзительный вопль доносится с судна в плену водорослей, и я, немедленно подбежав к гребню скалы, воззрился во мрак. Смотрю я, значит, и вижу: на корабле горит свет, но этот душераздирающий визг идет откуда-то из другого места, явно находящегося дальше старой посудины, и к тому же – правее. Кроме того, мои чутье и опыт свидетельствовали о том, что при столь сильном противном ветре слабые человеческие голоса ни в коем случае не смогли бы достичь утеса.

Какое-то время я стоял, мусоля нервные думы и вглядываясь в ночь, и вскоре заметил на горизонте тусклый свет. Показался верхний край луны – весьма приятное зрелище. Свет позволял мне не будить почем зря боцмана и избежать конфуза в том случае, если никакая реальная опасность не заявит себя. Но пока я наблюдал за восходом ночного светила, вновь послышался напоминающий женские стенания звук. Он рос и крепчал, покуда не прорезал рев ветра с разящей ясностью. А затем, словно вторя самому себе, многажды отражаясь нескончаемым эхом, этот горестный, надрывный плач унесся куда-то – и стих. Мои уши больше не улавливали ничего странного, один только ветер свистел.

Я сфокусировал свой взгляд в том направлении, откуда исходил звук, а потом рванул к нашему биваку, будить боцмана. Я не знал, что сулит нам этот вой, а второе его появление помогло мне освободиться от всякой робости. Боцман тут же проснулся – только я собрался его тормошить, а он уже и сам вскочил на ноги. Схватив саблю, всегда лежащую где-то в близкой доступности, он выбежал из-под тента и проследовал за мной на вершину холма. Там я объяснил, что услышал очень страшный звук, доносившийся, казалось, из скоплений водорослей; когда он повторился, я решил позвать его, поскольку не знал, не предвещает ли он приближение какой-нибудь опасности. Боцман похвалил меня за это решение, но также и побранил за то, что я не решился позвать его после первого же вопля. Вместе со мной он встал с наветренной стороны, ожидая и слушая, не повторится ли звук вновь.

Около часа мы очень тихо стояли там и слушали, но слышали одно лишь непрестанное завывание ветра. Несколько устав от ожидания – да и луна взошла уже высоко, – боцман кивком велел мне продолжить обход лагеря и пошел со мной. Вот тогда-то, повернувшись и случайно бросив взор вниз, на участок чистой воды, я был поражен, увидав внушительный косяк крупных рыбин, плывущих к острову из водорослевых скоплений. Они направлялись прямиком к берегу, и я подступил ближе к гребню, надеясь увидеть их вблизи суши – но все они будто куда-то исчезали, не одолевая ярдов тридцать до прибрежной линии. Изумленный обилием рыбы, ее странным поведением и тем, как косяк, не прерывая движение к острову, так и не достигал его, я окликнул боцмана, успевшего пройти несколько шагов вперед. Он подбежал ко мне и, наклонившись над обрывом, заглянул вниз, однако диковинное зрелище озадачило и его, ибо он даже не пытался дать ему какое-то объяснение. Впрочем, вскоре он перестал на них смотреть и сказал:

– Хватит нам стоять, мало ли чего еще здесь можно увидеть! Лучше пойти проверить, как там наш бивак.

И мы отправились в обход вокруг вершины холма. Все то время, пока мы там стояли как завороженные, прислушиваясь к каждому шороху и наблюдая, костер тихо умирал. При этом, вопреки тому, что луна взошла высоко и светила ярко, темнота все еще каким-то чудом не дозволяла в подробностях рассмотреть лагерь. Понимая это, я подошел к костру, желая подбросить в него дров, и резко обернулся – мне показалось, будто я заметил в тени возле палатки какое-то копошение. Со всех ног я бросился туда, размахивая палашом и крича, но не нашел никого и поэтому, чувствуя себя немного глуповато, опять вернулся заниматься костром. Пока я возился с дровами, ко мне подбежал боцман и еще трое ребят, разбуженных моими воплями. Сказать мне им было нечего, кроме того, что мое воображение сыграло со мной дурную шутку. Двое отправились обратно под тент досыпать; третий же, здоровенный парень, получивший от боцмана абордажную саблю, пошел с нами. Несмотря на то, что он все время молчал, мне показалось, что он начал догадываться о том, что мы с боцманом чем-то встревожены, а чем – не хотим ему говорить. При этом я, со своей стороны, не могу сказать, что его присутствие меня сильно тяготило.

Мы пошли на другую сторону холма, нависающую над долиной. Там я сразу поднялся на самый край, чтобы еще раз взглянуть на нее, ибо демонический ландшафт манил меня к себе, околдовывая своим жутким очарованием. Я посмотрел вниз и не поверил глазам! Как ужаленный, я тут же ринулся к боцману и начал дергать его за рукав, а тот молча взглянул на меня, увидел, что я невероятно взволнован, и сразу же пошел со мной узнать, что могло меня так сильно напугать. За все это время я тоже не произнес ни единого слова, от страха потеряв дар речи. Подойдя поближе, он посмотрел вниз и тотчас же отпрянул; затем опять украдкой взглянул, отступил немного назад, привстал на цыпочки, склонился вперед и начал ошалело таращиться во все глаза. Мы оба замерли как завороженные, видя перед собой до ужаса странную картину.

Вся долина под нами кишмя кишела отвратительными существами, казавшимися нам совсем белыми в свете луны. Их движения чем-то напоминали движения огромных слизней, хотя своей формой они с ними имели мало общего, а больше походили на тела обнаженных людей, к тому же очень упитанных. Обманчиво медленно волочась на студенистых брюхах вперед, они каким-то образом умудрялись передвигаться до жути проворно. Высунувшись из-за широкой спины боцмана, я смог разглядеть, что эти люди-слизни лезут из котлована в самом центре долины. Сразу вспомнилась вереница странных рыб, плывших на моих глазах к острову, но потом, так и не добравшись до берега, исчезнувших. Тут я понял: проникают эти твари в подводную оконечность котлована по какому-то естественному каналу, причем разведанному ими уже давно.

У тварей было по две коротких и толстых руки; там, где у нормального человека были бы пальцы, у них «расцветали» пучки мелких клейких щупалец. Когда они ползли по дну долины, эти придатки пульсировали, толчками помогая им в движении. Их «ноги», если так можно назвать эти конечности, тоже в какой-то момент переходили в путаницу щупалец. Но существа были видны не столь хорошо, как может показаться из описания, так что я бы не стал ручаться за полную достоверность описания.

Едва ли я сумею передать то необычайное отвращение, вызванное во мне видом этих людей-слизней! Неосуществимая задача! Будь я красноречивым мастером пера, уверен, любого читателя замутило бы от того же страха, что обрушился на меня в тот момент. Пока я смотрел, содрогаясь от омерзения и дурных предчувствий, на поползновения нечисти из моря, всего в одной сажени ниже моих ног – а может, и того ближе – показалось лицо, да такое, какое я даже в кошмаре не видел. Оно как две капли воды походило на то, что я видел ночью, когда мы дрейфовали у границы плавучего континента. Будь страх не столь силен, я бы, наверное, крикнул, но эти большие, размером с пятишиллинговую монету глаза, клюв (как у попугая, но загнутый кверху) и бочкообразное тулово, похожее на непомерный шмат ходящего ходуном холодца, лишили меня дара речи, страшно поразив. Пригнувшись, я беспомощно застыл на месте, а боцман, зычно выругавшись мне в ухо, полоснул эту нечисть абордажной саблей – отродье, как оказалось, на моих глазах преодолело целый ярд по пути наверх. Услышав брань боцмана, я внезапно пришел в себя и так энергично бросился вниз, что едва не последовал за трупом рассеченной саблей твари: потеряв равновесие, я секунду-другую балансировал на краю вечности. Боцман схватил меня за пояс и отдернул от края, назад к безопасности. Переводя дух, я заметил, что уже почти весь утес облеплен морскими упырями – и, повернувшись к боцману, сообщил о масштабе угрозы. Но он уже и сам бежал от меня в сторону костра, крича людям в палатке, чтобы они, ежели жить охота, поспешили к нам на помощь. Несколько мгновений спустя он уже бежал назад с огромной охапкой сухих водорослей, а за ним спешил здоровяк-матрос с тлеющим пучком, взятым из костра, в руке. Пламя заполыхало – а моряки несли еще водоросли, ибо мы собрали немалый запас их на вершине холма, и за это теперь хвалили Всевышнего, научившего нас, неразумных, предусмотрительности. Не успели мы разжечь этот костер, как боцман велел запалить еще один – чуть дальше, вдоль края площадки. В ту же секунду я заметил какие-то движущиеся тени у обрыва, выходившего к морю, и, издав предостерегающий крик, бросился туда. В той стороне громоздилось несколько крупных валунов и обломков скал; их верхушки освещали луна и костер, но между ними залегали густые тени. Подбежав к камням, я лицом к лицу столкнулся сразу с тремя чудовищами. Ныряя во мрак, лазутчики медленно, но неотвратимо ползли к биваку – а из-за обрыва уже маячили фигуры новых бестий того же вида.

Я громко закричал, моля Бога о помощи, и напал на этих трех, и, когда я уже собирался нанести удар, они привстали на своих странных конечностях и в ответ набросились на меня. Тут я понял, что они просто раздавят меня – смотрю, вот уже и их щупальца потянулись ко мне! Я начал неистово махать палашом, нанося по ним косые удары, при этом задыхаясь и разевая рот от нехватки воздуха. Внезапно я почувствовал приступ тошноты, мне стало до невыносимости дурно от нахлынувшей на меня волны омерзительной вони. Запах исходил от рассеченной плоти этих существ – это я уже хорошо знал. Вдруг что-то вцепилось в меня, что-то мерзкое и скользкое, и я увидел, как острый разинутый клюв вплотную приблизился к моему лицу. Тем не менее я нашел в себе силы нанести своим палашом удар снизу вверх, после чего тварь отцепилась от меня. Обессилев, я продолжал наносить рубящие удары, сам не свой от головокружения и тошноты. Вслед за этим я услышал топот ног за моей спиной, а потом увидел яркую вспышку огня и услышал подбадривающие крики боцмана. Секунда – и этот безмерно бравый человек в компании здоровяка-матроса выступил вперед меня и швырнул в монстров горящие охапки водорослей, привязанные, чтобы не обжигаться, к тростниковым жердям. Атакующие отступили, с чавканьем сползая вниз по краю скалы.

Я пришел в себя и принялся стирать с себя слизь, оставленную лапой чудовища. Потом я бегал от костра к костру и бросал туда водоросли. Какое-то время мы были в безопасности, ибо к тому моменту наши костры горели по всей вершине холма, а чудовища смертельно боялись огня. Без огня мы бы точно погибли, все до единого горемыки, той ночью.

Еще задолго до рассвета мы вдруг обнаружили – причем уже во второй раз за время пребывания на острове, – что если будем продолжать дальше в таком же количестве сжигать наше топливо, как сейчас, то всю ночь не протянем. Боцман велел ребятам оставить каждый второй из костров, надеясь на то, что таким образом нам удастся немного выиграть время и отсрочить погружение во мрак, а с ним – и нападение мерзких людей-слизней, удерживаемых огнем на почтительной дистанции. В конце концов наши запасы тростника и водорослей иссякли, и боцман велел очень внимательно следить за краями скалы, при любом подступе нещадно рубя врага. На случай осады он оговорил команду «Сомкнуть ряды» – по ней мы все должны были сойтись у главного костра для последней, решающей битвы. Боцман с проклятиями обрушился на луну, спрятавшуюся за большое скопление облаков – да, скажу я вам, не до веселья нам было! С каждой минутой становилось все темнее и темнее, по мере того как костры выгорали. Вдруг я услышал, как один из наших ребят поднял крик – парень находился на той части холма, что выходила на море, покрытое водорослями. Его вопли достигли моих ушей вопреки тому, что ветер дул в противоположную сторону. Боцман, услышав его, созвал нас и велел готовиться к бою. Уже в следующую секунду я рубил и колол морского упыря, молча выросшего напротив меня над гребнем скалы.

Прошла, должно быть, минута – и со всех сторон послышались крики. Я понял, что водорослевый народ активно, со всех сторон, осаждает наш бивак. Над гребнем рядом со мной появились еще два существа, возникнув бесшумно, как привидения. Первому я нанес удар в дряблую шею, и враг упал. Вторая тварь, даже уже пронзенная, перехватила лезвие пальцами-щупальцами и чуть не обезоружила меня. Я ударил упыря ногой в лицо – и он (скорее, по-моему, от удивления, чем от боли) свалился и канул во мрак. На все про все ушло от силы десять секунд – а я уже заметил еще четырех существ, подступавших справа. В тот миг казалось, что старуха с косой наступает нам на пятки – я не ведал, как мы справимся со столь отважным и резво передвигающимся противником. Несмотря на малые шансы, я ни на секунду не потерял присутствие духа и бросился в атаку, но на этот раз не рубил и не колол, а стремился рассечь мерзкие клювастые морды, поняв, что от этого гораздо больше проку. Действуя подобным образом и применив не более трех ударов, я избавился сразу от трех, но четвертый подбирался ко мне с самой крутой части утеса и встал на свои задние конечности, готовый вот-вот обрушиться на меня, как делали другие раньше. Не на шутку испугавшись, я попятился назад; за спиной вокруг меня кипела жестокая битва. Прекрасно понимая, что помощи ждать неоткуда, я кинулся в атаку на поганую тварь. Когда та подалась вперед, сцапать меня, и выпростала щупальца из одного из своих обрубков, я отскочил назад и ударом тесака отрубил их все, а затем нанес ей сокрушительный удар в живот. От такого «сюрприза» слизняк рухнул на землю и, свернувшись в белый шар, начал кататься в агонии, сперва в одну сторону, затем в другую, а потом вовсе отскочил к краю обрыва и свалился вниз. А я так и остался стоять – хотя был едва способен держаться на ногах, и меня страшно мутило от ужасной вони, исходившей от этих дьявольских порождений.

К этому времени все костры на гребнях холма догорели и превратились в кучки тускло мерцающих угольков. Лишь у входа в палатку еще пылал огонь, но от него нам было мало проку: свет не доходил до того места, где мы сражались. Да еще и луна – я поднял на нее свой полный отчаяния взгляд – казалась призрачным наваждением, прикрытая огромным скоплением облаков, лениво плывущих по небу. Аккурат тогда, когда я смотрел наверх через левое плечо, пытаясь отыскать луну на небе, я неожиданно почувствовал страх, будто что-то неприятное до омерзения находилось совсем рядом. Я почуял гнусный смрад – такой мог исходить только от этих упырей! – и в то же мгновение отпрыгнул в сторону. Это меня и спасло; если бы я хоть на секунду замешкался, меня бы не стало. В тот миг я предельно ясно ощутил, как щупальца человеко-червя уже прикоснулись к моему затылку, испачкав его липкой слизью. Отпрянув, я развернулся всем корпусом и начал наносить по слизняку удары палашом, порубив его на мелкие куски.

Сразу же после этого я заметил, что во мраке между двумя кучками тускло мерцающих угольков, соседней и лежащей поодаль на вершине холма, ползет новое чудовище. Не тратя понапрасну времени, я подбежал к нему и, прежде чем оно успело встать на задние лапы – в таком положении они, очевидно, представляли наибольшую опасность, – дважды ударил по его голове палашом. Но едва я прикончил его, как ко мне устремилось, наверно, еще с дюжину тварей, успевших тем часом тихо преодолеть гребень. Я кинулся к ближайшей кучке углей; морские упыри, почти не уступая мне в скорости, поползли следом. К счастью, я опередил их на пути к костру; подхватив на широкое лезвие палаша, как на лопату, горсть угольев, я швырнул их во врагов. На мгновение все эти белесые, омерзительные морды с раззявленными клювами, обнажившими утыканные бурыми пеньками четырехсторонние челюсти, предстали передо мной во всем своем непотребстве – затем настал миг мрака; но я поддал по углям ногой, и искры вновь брызнули во все стороны, отваживая тьму. Твари отпрянули прочь от меня – они отступали! То же самое происходило и на остальных гребнях верхушки холма: боцман и матросы бросались углями, пытаясь таким способом прорвать осаду.

После этого для меня настала краткая передышка. Похоже было на то, что слизняки испугались и отступили – мы поддали им жару! Как бы там ни было, меня всего трясло; я оглядывался по сторонам, не ведая – вдруг один червяк, или даже несколько, притаились где-то и готовятся напасть? При каждом удобном случае я смотрел на луну и молил Господа о том, чтобы облака поскорее ушли, иначе нам всем несдобровать. И, пока я взывал к Богу, раздался страшный, нечеловеческий вопль – кричал один из наших ребят. В тот же момент какая-то новая, едва ли похожая на клювастых упырей, но абсолютно неразличимая во тьме тварь начала штурмовать край скалы впереди меня. Все, что я видел, – бурдюки трясущейся плоти и отблеск единственного огромного глаза на длинной, похожей чем-то на лошадиную, голове. Эту голову я успел рассечь пополам, а весь «остаток» пинками отправил в полет с обрыва, не дав монстру занять позицию выше. В моих ушах по-прежнему эхом отдавался истошный вопль, звучавший с другой стороны холма, расположенной левее от меня. Тем не менее я не посмел бросить свой пост, потому что, если бы я это сделал, я бы мог потерять все: и выигранное преимущество, и жизнь. По этой причине я так и остался стоять там, где стоял, пребывая в полном неведении относительно того, что происходит в нескольких шагах от меня, терзаемый муками неопределенности и собственными страхами.

И вновь я получил короткую передышку, когда на меня никто не нападал; ни справа, ни слева от себя я ничего не видел, хотя остальным не так повезло, судя по проклятьям и звукам ударов; затем вдруг кто-то снова закричал от боли, и я, вновь устремив взор на луну, взмолился вслух о том, чтобы она вышла из-за туч и, прежде чем все мы будем убиты, осветила вершину холма, но она не появилась. Тут мне вдруг в голову пришла одна мысль, и я во всю мощь своих легких крикнул боцману:

– Арбалет! Поджигайте арбалет!

– Ты с ума сошел! – откликнулся визгливо юнга Джордж, и я порадовался, что этот малодушный сорванец еще жив. – Сколько мы его строили!

– Плевать, сейчас бы самим спастись! Дерево славное, сухое – займется как надо!

И тут же боцман, услышав меня, громовым ревом призвал матросов тащить наш арбалет в костер. Они это сделали – и уже через минуту яркий свет залил бивак от края до края. Огонь плясал на центральной балке и пожирал тросы, подгоняемый ночным ветром – а я смотрел перед собой, ища взглядом, не появится ли на гребне передо мной, либо справа или слева, мерзкое лицо слизняка.

Примерно через пять минут на нас вновь напали, и на этот раз я чуть не поплатился жизнью, подойдя по собственной глупости слишком близко к гребню скалы. Пучок щупалец внезапно взметнулся снизу из темноты, обхватил мою левую лодыжку и потянул меня. Я плюхнулся на зад, и обе мои ноги перевесились через край пропасти; только по милости ангела-хранителя я не полетел в долину вниз головой! Тварь, вцепившаяся мне в ногу, изо всех сил тащила меня за собой, но я отбивался, руками и собственным седалищем помогая себе удержаться. Видя, что таким образом не выйдет убить меня, чудовище осла било хватку и впилось в ботинок, прокусив толстую кожу и почти отхватив мой мизинец. Однако теперь у меня отпала нужда держаться обеими руками, и я, наполовину обезумев от боли и страха, внушенного мне этим отродьем, в бешенстве нанес сокрушительный удар палашом. Однако мне не удалось освободиться тотчас же, ибо морской упырь каким-то образом перехватил лезвие. К счастью, я успел вырвать его до того, как чудовище стиснуло его мертвой хваткой – эти твари, хватая какой-то предмет, не обвивали его щупальцами, а будто присасывались к нему, – и тут же нанес еще удар, гораздо более удачный. Мертвая тварь выпустила меня и полетела вниз, а сам я торопливо вскарабкался на площадку, к относительной безопасности.

После этого мы уже больше не подвергались атакам, хотя и не знали, не предвещает ли это спокойствие нового нашествия водорослевого народа. Наступил рассвет, и за все это время луна так и не пришла к нам на помощь, не выглянула из-за туч, затянувших все небо целиком перед началом пасмурного, невеселого дня.

В этом сером свете мы обследовали долину, но не обнаружили там никого из чудовищ – даже их трупы было не сыскать, ибо они, по-видимому, унесли своих убитых и раненых. Нам не удалось рассмотреть морских упырей при дневном свете, и, хотя мы и не нашли их мертвых тел, все гребни скал перепачкала смрадная кровь и выделения, присущие отродьям. Вонь недолго досаждала нам: ветер развеял ее довольно скоро и наполнил наши легкие приятным и свежим воздухом.

Поняв, что опасность миновала, боцман собрал всех у центрального костра, где все еще догорали остатки арбалета. Первым делом мы обнаружили, что одного из матросов с нами нет. Мы сразу же пустились на его поиски и обошли вершину холма вдоль и поперек; потом искали в долине, и дальше, по всему острову, но… напрасно.